Нужная

      Кейт целует ее всегда так, будто это их последний поцелуй. Будто больше не будет у них возможности встретиться, почувствовать друг друга руками, губами, и чем-то куда более интимным. Без секса, без сальных шуточек в стиле Оливера. Нечто намного важнее удовлетворения простых базовых инстинктов, куда глубже.       Кейт очень боится, что все сном окажется. Ведь мало кому везет так, как им — взаимная любовь, да еще и однополая. Она очень переживала по поводу слухов по школе и неприятия родителей, благо, верный друг Люк помог им обеим справиться с этим: разговаривал с отцом Кейт, увещевал Эмалин, что нет ничего такого в любви, что любовь — это прекрасно. Эмалин поверила.       Она, хотя бы из благодарности, не даст Кейт замкнуться в себе и оставаться наедине с собственными страхами, потому что знает прекрасно, каково это — быть одиноким и никому ненужным.       Она целует Кейт крепко и сладко, как никогда не целовала Оливера. Как никто и никогда не целовал ее. Просто Эмалин хочется быть по-настоящему нужной кому-нибудь, без разницы — женщине или мужчине. И как удачно, что в ней нуждалась именно долговязая тихоня Кейт Месснер.       — Я тебя люблю.       Кейт шепчет об этом между поцелуями, с трудом отлипнув от чужих красных губ. Эмалин улыбается — ей очень нравится видеть в глазах Кейт восхищение. Не такое, как было у мальчиков, с подтекстом в виде желания трахнуть. Кейт действительно боялась ее потерять; Кейт нуждалась в ее красоте и искренности, такой, какую Эмалин ни за что бы не показала другим. Кейт видела в ней личность.       Это льстило. Это влюбляло.       — Правда?       Месснер смущенно заправляет за ухо русую прядь волос и кивает. Эмалин улыбается, рассматривая маленький нос, карие глаза и тонкие губы, искусанные ее же зубами. Кейт странная такая, нескладная, но все же милая. А еще относится к Эмалин, как к человеку, а не красивому аксессуару.       Они лежат на постели в комнате Эмалин, греясь в объятиях друг друга. Кейт смотрит на ее бледное лицо, совсем близко: губы розовые, волосы светлые, прямые, совсем как у самой Месснер. Это льстит; приятно ощущать себя нужным настолько, что человек неосознанно копирует твои повадки. Говорят, так только у по-настоящему влюбленных бывает.       Эмалин смущенно закусывает губу и гладит по волосам Кейт. Короткое темное платье с кружевной отделкой на подоле открывает взор на черную пену-подвязку, стоит Эмалин подтянуть стройные ноги ближе к туловищу. И камни — брюлики дешевые — в ушах ее блестят так, что глазам больно.       Кейт смотрит, не отрываясь.       Она готова часами наблюдать за Эмалин. Без страха, без вины за чужое разбитое сердце. Наконец-то все встало на свои места.       — У меня это первый раз, — почти неслышно говорит Кейт и густо краснеет.       — У меня, в каком-то смысле, тоже — смеется Эмалин и кладет теплую ладонь на пунцовую щеку. — Я рада, что ты здесь. Со мной.       — Правда?       Кейт такая по-детски наивная и милая, что удержатся от смеха сложно. Эмалин целует ее со всей страстью, на какую способна, и улыбается сквозь поцелуй. Она берет инициативу на себя, рукой лаская русые пряди, второй забираясь под мешковатый свитер, за который давно, кажется, в другой жизни, дразнила дочурку директора.       Эмалин счастлива знать, что так сильно ошибалась.       — Правдивее некуда, красотка.       Кейт выдыхает ей на ухо и стонет, выгнув спину. Она прижимает Эмалин к себе тесно, крепко, вжимая губы в макушку светлых волос. Она в ней нуждается. И боится потерять. Боится, что этот раз — последний.       Эмалин готова доказать ей, что нужны они друг другу одинаково сильно.