Солнышко

Ин Юй помнит. Кровь, густым пятном на белоснежном полу и на своем рукаве – всего лишь несколько капель, но они выжглись где-то на подкорке сознания. Хруст костей. Их переломили одновременно, быстро и с удовольствием. По его приказу. Ин Юй помнит. Светлый мед глаз и искорки восторга в них. По любому поводу. Эти изящные, эталонные во все века черты лица. Глупую ребяческую решимость. Небеса, он всего-то и был ребенком. Талантливейшим. Самым лучшим. Маленькое солнышко. Ин Юю греться бы под его лучами, смиренно отойдя в сторону, освободить дорогу. Склониться, признать, что давно побежден и покорен. А он...цеплялся за небо, за наивную мысль, что сможет, станет лучше. Подтвердит статус шисюна. И тогда можно будет принять все восторженные слова. Стать не ещё одним солнцем, но тоже – светом. Ин Юй...потерял рассудок. Испугался, а тьма вырвалась. О, он ее упорно прятал, засвечивал, подавлял. Скручивал тренировками и синяками, душил шелком и золотом. Изматывал себя, лишь бы отодвинуть момент встречи со шквальным ветром, с его тёплыми искринками. Никакие, они, к демону, не теплые! Он срывается и ищет скрытое превосходство, ледяную издевку, насмешку – все, чего там нет и никогда не было. Оступается: это закономерно и правильно. Бессильному и бесхребетному надо знать свое место, а не притворяться расписной шелухой. Ин Юй ненавидит свою кангу. Каждое утро оцарапывает ее края, скрывает рукавом. Делает, что может. Ему не стыдно работать на Князя Демонов. Почти забылись свои ошибки, жизнь не так уж и отвратна. Щемится в груди и душит, когда Цюань Ичжень тянет свои руки и зовёт, точно не было столетия сухой памяти. Яркий. Ослепительный. Солнышко. Ин Юй не помнит, чтоб было так больно. Слепило так. Ошибаться уже привычно, сбегать привычно. А вот чувствовать что-то, кроме окружной жёсткой обиды ново. — Шисюн, не бросай меня, – тихо, твердо, все глядя в глаза и сжимая запястье с кангой. Дурашка, все думает, что сможет сам снять. Цюань Ичжень всегда таким был – самоотверженным. В какой раз твердит эту глупость. Хватает за руки, вжимает в стены, выдыхает в лицо свою просьбу. Ин Юю хочется греться. Подтянуться навстречу, вжать в себя и пообещать, что никогда-никогда. Каждый раз он говорил как можно холоднее, резче, грубее. Пару раз наорал. И сейчас: — Уходи. Вдыхает, готовиться к огненной тираде. А ее нет. Ичжень отпускает рукав, аккуратный шаг назад делает, не смотрит в лицо, уходит. И больше не появляется. Не стоит под окнами. Не перегораживает дороги. Ин Юй выдыхает. Ин Юй снова чувствует блок на руке. Сам. Поставил. Оправданий нет. Он был в трезвом уме. В трезвом уме и перерезал лучики солнышку.