по-взрослому.

— Паспорт взял? В ответ — легкий кивок и поджатые в пародии на улыбку губы. И не было никаких глупых, расточительных обещаний, слёз и прощаний. Они просто обнялись (на перроне ведь целоваться нельзя), не сказав друг другу ни слова. Элио ощущал непривычную пустоту там, где всегда было полно чувств и эмоций, и нестерпимую боль там, где ни разу в жизни не болело. Ему хотелось кричать, насмерть сражаться с обстоятельствами несправедливой жизни, крепче и крепче сжимать рубашку на спине Оливера — до самых белых костяшек, — рыдать так, словно вот-вот придётся умолять о пощаде, ползать перед Оливером на коленях в слёзных мольбах остаться и никогда не уезжать, и целовать-целовать-целовать до потери пульса теплые губы, которые теперь, вероятно, навсегда останутся душевным клеймом. Но Элио молчал. Смиренно молчал, едва-едва улыбаясь. Оливер даже думал, что он повзрослел, потому так принимает горечь разлуки, оставляя себе только счастливое для будущих воспоминаний. А сам Оливер… чёрт знает, что он ощущал, когда уже поднялся в вагон и занял свое место, но от окна он отвернулся. Говорил — «повзрослей», а сам так и остался мальчишкой, неспособным принять свою боль «по-взрослому», с какой-то… честью? Элио, впрочем, повезло больше, чем многим: семья его в приоритет ставила не «правильность» и «взрослость» поступков и чувств, а счастье сына. Ему повезло больше, чем многим, еще потому, что он любил. Он любил впервые, и любовь эта была чистой и искренней, самой счастливой. — У меня новости. — Ты женишься? — Гм… вполне возможно. Весной. Мы два года вместе: то сходились, то расходились… О, ну хоть кто-то из них будет счастлив! У Элио слёзы на глаза наворачивались. Он не повзрослел: всё это казалось неправильным и несправедливым. Разве же правильным может считаться единственно то, что таковым признало общество? «Что за бред?!». Элио не хотел принимать свадьбу Оливера правильной, потому что от одной мысли об этом становился несчастен. Несчастным быть неправильно. — Я, кстати, весной приеду, как раз перед тем, как начать приготовления к свадьбе. Уже договорился с твоими родителями. Ты рад? — Да, конечно! Это здорово! Элио мешался и говорил, едва ли сглатывая слёзы (родители наверняка видели). Он думал, что смирится с жестокостью обстоятельств, смирится с вечной разлукой с тем, кого так горячо полюбил. Зачем? Ну, зачем Оливер теперь рушил труды полугодовой реабилитации молодой, еще не износившейся и нерастраченной по пустякам души? Зачем он теперь хотел приехать? Всё по-прежнему было неправильным, и самая истина будто бы нарочно, играясь, отражалась в кривом зеркале, не желая показывать своего настоящего лица. — Элио… Элио, Элио, Элио, Элио, Элио, Элио, Элио, Элио, Элио, Элио, — хриплым шёпотом тараторил юноша, даже не совсем понимая, зачем теперь сам себе делает больно. — Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер, Оливер… Я помню. Они оба помнили. Да разве же такое забудешь? Разве такое захочешь забыть? Они — лучшее, что с каждым из них случалось, и они это прекрасно знали, совсем, правда, не понимая, списывать это ясное знание и его принятие на взрослость или, напротив, на глупость детских надежд. Оливер признавал свою слабость перед собственными чувствами к итальянскому мальчишке, которого ему посчастливилось полюбить, и больше не считал себя взрослым. Элио просто не хотел взрослеть, мучая сердце напрасными мечтами, которым никогда не суждено свершиться (отец ведь сказал ему: «не глуши в себе боль, иначе к тридцати годам совсем очерствеешь, и нечего будет дать тем, к кому ты хочешь быть ближе»). Потом Оливер приехал. Всё тот же: эксцентричный, уверенный, энергичный… В такого Элио и влюбился, и он не менялся. Никто из них, впрочем, не менялся, словно оба хотели сохранить себя навсегда такими, какими были, когда познали настоящее счастье и любовь. Чтобы хоть что-нибудь об этих светлых чувствах напоминало. Хотя бы и собственные нрав, привычки, повадки и… светло-голубая рубашка, которая, кажется, всегда будет велика. Элио, едва услышал шум мотора машины на улице под окнами, ни секунды не сомневаясь, ринулся в сад. Они с Оливером еще несколько секунд глупо-глупо друг на друга смотрели, совершенно не зная, должны ли обняться с тем же чувством, какое бушевало у обоих в груди прошлым летом, или, может быть, холодно друг друга поприветствовать, словно бы и вовсе незнакомы (так ведь даже правильнее). Оливер забыл о своей взрослости, Элио — обо всех наставлениях. Они обнимали друг друга дольше, чем было правильно, чем было по-взрослому, чем было прилично. Днём они почти не говорили: Элио только вновь, как тогда, отчеканил, мол, свою комнату уступает, а после поспешил уйти. А Оливер, как тогда, сразу свалился спать от усталости. Элио заходил к нему пару раз, когда отрывался от своего бессмысленного беспокойного снования по комнате, но не решался будить; он только стоял в дверях и, застыв, будто ледовая статуя, смотрел на молодого профессора. Ему чертовски шло зваться именно так. Элио не ждал его на ужин: думал, как тогда, Оливер проспит до следующего утра с долгой дороги. Но Оливер пришел — и у Элио снова защемило в груди. Юноша глядел на него снизу-вверх, открыв рот и едва дыша. Боль будто бы мигом покинула его, на прощание только погрозив пальцем и пообещав вернуться, едва наступит ночь. Они вчетвером — Оливер, Элио и его родители — уже пили чай, когда Оливер вдруг поднялся со своего места и принял до ужаса серьезный вид. Элио был почти готов тут же сбежать: ему почему-то казалось, что сейчас Оливер станет рассказывать о том, как счастлив с своей невестой, и ему совсем не хотелось слышать это собственными ушами. «Прошел почти год, Элио, — юноша даже вздрогнул, стоило только Оливеру к нему обратиться, — и я не жалею: ни о том, что познакомился с тобой, ни о проведенном вместе времени, ни даже о такой долгой разлуке. Я по тебе скучал и, уверен, ты чувствовал то же, что и я. Я даже понимаю, что ты чувствовал в тот момент, когда я сказал о женитьбе, — Оливер чему-то усмехнулся, переглянулся с отцом Элио как бы украдкой и продолжил. — Да, Элио, я женюсь, но не на той девушке, которую выдумал: «мы два года вместе: то сходились, то расходились». Я женюсь, но только в том случае, если…» Оливер опустился на одно колено возле едва не дрожащего от наплыва страха Элио и взял его за похолодевшую светлую руку. «Если только ты позволишь мне жениться именно на тебе. Мы, увы, не сможем зарегистрировать наш брак; но разве это важно? Я знаю, что тебе не важен штамп в паспорте. Единственное, чего ты хочешь, и что для тебя правда важно — быть счастливым. Я понял, что и для меня это так. Проще говоря… Элио, ты хочешь навсегда стать моим?» Элио больше ничего не нужно было — ровным счётом. Он расплакался, и так странно и одновременно правильно приятно было пачкать своими слезами именно рубашку на плечах Оливера. Он плакал, всхлипывал и посыпал беспорядочными поцелуями шею, щеки и губы молодого профессора, словно совсем забыв о присутствии родителей. Тот только улыбался, целовал его в ответ и крепко-крепко обнимал. Им это было вместо всякого глупого, почти пустого «да». И они не жалели, что взрослость свою меняли на счастье. — Боль — это часть нашего счастья. — Пусть прошедшая боль будет последней для нас. Ладно?