Пожалуйста!

Когда Сакура работает, ее волосы всегда собраны в тугой хвост — чёлка, правда, лезет в глаза, колется и щекочет виски — всякий раз она упорно убирает ее за уши и продолжает. Когда она работает, то частенько ёжится, втягивая голову в плечики — в кабинете холодно, душно, окна плотно закрыты, а в углу жужжит-трещит крохотная кварцевая лампочка, активно работающая ночью и слабо поблёскивающая днём — Харуно знает: пока она здесь, включать нельзя ее ни в коем случае — опасно. Сакура сидит за квадратным столиком, стоящим у стены - тот намертво прикручен к полу. Сидит она чуть сгорбившись, нахмуренная и сосредоточенная — брови, сведенные у переносицы, образуют складочки-морщинки; в белом медицинском халате и, как и положено, в больших латексных перчатках — те явно велики для хрупких девичьих кистей: они неплотно облегают кожу и висят на кончиках пальцев полу-прозрачными мешочками. Нельзя без перчаток, — четко проговаривает про себя девушка. — когда трудишься над ядами. Перчатки эти ей сейчас как настоящие советники — разговаривать с собой это, все-таки, странновато, а вот с перчаточками — можно. Находясь в уединении здесь, в госпитале, Харуно частенько засиживается допоздна, а как коллеги тянут девицу домой, мол, рабочий день подошёл к концу, та все отмахивается рукой с дружелюбным «Ой, ну куда мне домой? Да кто ж меня там ждёт?» — и улыбается, с горькой досадой понимая, что всякой причины для улыбки тут и нет — после войны все разбежались кто-то куда, по углам да по семьям, и осталась лишь Сакура, намеренно набирающая практических смен в лазарет и скучающая по светлым денькам, когда всякая миссия была в радость, а любая вылазка за пределы деревни — настоящим приключением. — Перчатки перчатками, — Харуно поднимает голову и выдыхает устало, измученно, затем отталкивается ножками от пола и отъезжает на стуле назад. — а все-таки с ядами аккуратно надо. — и стягивает медицинские принадлежности с рук, кладёт их рядом и окидывает взглядом кабинет: позади небольшая комнатка, выкрашенная в белый, зелёный пол, много шкафчиков, столов, стульев и всякого-разного; невооруженный глаз посмотрит да скажет: «Хлам хламом!», а Харуно не согласится, покачав головой: «Ну какой же это хлам?» Жидкость, над которой трудится куноичи — штука опасная, ядовитая, не смертельная, правда, но ядреная — пахнет сладко, но резко, как аммиак или ацетон; ее привезли на анализ, а перед этим извлекли из крови отважного солдата — тот бредил, слабо цеплялся, лёжа на носилках, за халаты врачей, обмякший, раскрасневшийся, и каждое прикосновение к его груди и лбу отдавалось ожогами, долго оставалось на коже — бедолагу откачали, тот отлежался час-другой и ушёл с миром, а яд отправили на экспертизу, да вот откуда он такой взялся — покуда уж знать? Сакура принялась за работу немедля — нужно было разложить тот на составляющие и понять природу происхождения, а там уже и противоядие само как-нибудь найдётся. Харуно потягивается, разминает затёкшую шею и придвигается к рабочему месту, осторожно, задержав дыхание, ловко управляется тонкими пальчиками со стекляшкой на которой кляксой растёкся тягучий яд, а потом вновь склоняет голову, всматриваясь одним глазом в окуляр микроскопического тубуса — удобно, все-таки, без этих больших перчаток. Ранки на кистях ещё не зажили — кожа рук совсем не женская, не нежная, вдоль и поперёк покрытая ссадинами и царапинками, где-то сухая, где-то растрескавшаяся от беспрерывной обработки спиртом — и вроде и ничего, и вроде и обидно как-то, досадно. Резкий стук отрывает Сакуру от ее трудов грубо, бестактно — что-то ударяется об оконное стекло, проводит по прозрачной поверхности извне и раздаётся кричащим скрежетом — Харуно вздрагивает от испуга, подскакивает на шатком стуле и, дёрнувшись, откланяется назад в падении, а поняв, что удара затылком о пол не миновать, вытягивает ручки вперёд — ухватиться бы за что-нибудь — и хватается за край металлического столика, смахивая микроскоп с поверхности и пальцами влезая в самый яд. — Нет-нет! — она вскрикивает, подпрыгнув; стул падает назад, колёсики его начинают быстро-быстро крутиться, а следом раздаётся удар ломающегося стекла — микроскоп летит вниз и теперь пляшет по полу, тонкое стёклышко окуляр осколками вырывается из тубуса. Сакура вскакивает на ноги, распрямившись, и виновато поджимает губы — за порчу оборудования теперь придётся щедро заплатить. Мгновением позже она глядит на пальцы, вымазанные фиолетовой жидкостью — яд дерёт ссадинки на коже, крохотной каплей стекая вниз по верхним фалангам — очнувшись, Харуно рывком подаётся к столу и выдвигает все ящички, переворачивая их содержимое вверх-дном, ругая все, на чем свет стоит, понимая теперь, для чего мать когда-то ратовала за порядок, а отыскав баночку тканевых салфеток, замоченных в растворе, быстро-быстро стирает яд с кисти. Она рычит, паникуя — девичьи руки подрагивают, а учащённое сердцебиение отдаётся в ушах звоном; куноичи чувствует, как кровь приливает к щекам и как на лбу теперь выступает холодная, липкая испарина — чёлка, торчащая во все стороны, неприятно пристает к лицу. — Ох, — Сакура морщится, швыряя влажную салфетку на пол, а после тяжело заваливается вперёд и опирается руками о стол — ее мелко трясёт, колени подкашиваются, мышцы ног сводит, как в сорокаградусный мороз — она теперь дышит тяжело, вдыхает и шумно выдыхает носом — извлечь яд она-то сможет, а вот отлежаться час-другой, — девушка жмурится, моргает часто-часто и фокусирует взгляд — белые стены теперь слепят глаза — отлежаться только если на полу. Когда Какаши работает, он выглядит скучающе, смотрит бесстрастно и не ведёт и бровью, если кто-то вламывается без стука, бьется об окно или падает с грохотом вниз. Он сидит в просторном круглом кабинете, подперев щеку кулаком — все заполняет какие-то отчеты, переворачивает бумаги с одной стороны на другую, то и дело поглядывая на излюбленный роман, лежащий на столе полу-открыто с закладкой, лежащий соблазнительно. Дела Хокаге — не его это работа, она безынтересная, сидячая. Иногда к нему, верно, заходит Наруто, за руку увлекая за собой Хинату, и зазывает в раменную: «как в старые добрые, а, Какаши-сенсей?» и Хатаке нередко соглашается, с серым унынием понимая, что Узумаки потом отправится домой, а сам он — вернётся в кабинет, прикрываясь количеством бумажной рутины, пряча за этой отговоркой острую нехватку тепла человеческого. Какаши закидывает голову назад, что-то неразборчиво-устало постанывает и, поднимаясь с удобного кресла, в привычном жесте сует руки в карманы, а затем проходит к панорамному окну — из теперь уже его кабинета открывается живописный видок на всю деревню — на всякие улочки, подсвеченные фонарями, на домики, торговые лавки, разного рода заведения, блестящие внизу, как слабые угольки в потухшем костре, да даже госпиталь и тот перед ним — как на ладони. — Хм? — Шестой вытягивает лицо, заметив, как мерцает свет в окошке на третьем этаже, потом оборачивается назад, глядя на настенные часы, — ровно половина третьего — и выгибает бровь. — в пол-второго то? Он вдруг кривит измотанную ухмылку — вот и повод искать не надо, чтобы прогуляться в соседнее здание да размять затёкшую спину. Ко всему прочему — воздух на улице свежий, чистый, не то, что в помещении, доверху забитым писаниной, книгами и всякой мелочевкой, как в подсобке. Спускаясь по лестнице, он подумывает над тем, что, кто бы там не сидел, этот бедолага-работник, сейчас он, едва увидев Хокаге, как обычно вздрогнет, вытянется, как струнка, и затараторит, как солдатик: «Засиделся, господин Шестой, виноват!» И к чему это «господин»? — Какаши хмыкает, выходя на улицу, носом втягивая прохладный свежий воздух, ощущает запах мокрой земли и в удовольствии прикрывает глаза — кто бы мог подумать, что однажды какая-то незначительная вылазка на улицу так его взбодрит, сработает, как ободряющая оплеуха? Проходя в здание больницы, он учтиво здоровается с дежурными и пожимает плечами: — У вас там на третьем этаже свет горит. — А, это, — молодой человек в голубом халатике косится в сторону крыла, где принято проводить опыты-исследования, и разводит руками. — Сакура Харуно проводит экспертизу яда, полученного сегодня у полудня, — помолчав, добавляет. — мы присылали вам докладную. Сакура предупреждала, что задержится. — Вот как. Ну, я зайду к ней? — Конечно-конечно, — дежурный неловко почесывает затылок, улыбаясь одними только глазами. — спрашиваете ещё, — а проводя взглядом пришедшего, благодарно кивнувшего в ответ, как бы осекается, забывшись. — Вы только постучите, прежде чем войти! И когда Хатаке приближается к двери — он стучит. Сначала пару-раз неуверенно, потом настойчивее — опаздывать он горазд, приложив руку к сердцу — да, есть такой грешок; а вот ждать — ждать не любит никто. Не услышав отклика, он стучит уже обеспокоено: — Есть кто? А услышав грохот, рывком открывает дверь от себя и, чуть не рухнув вперёд, вламывается внутрь. На полу — Сакура, стоит на четвереньках с руками, согнутыми в локтях, дышит учащенно, хрипловато и, уперевшись лбом в скрещённые на полу руки, отчаянно пытается подняться. — Сакура! — Хатаке шагом подлетает к девушке, испуганный, падает на колено и бережно, по-отцовски, обвивает своей левой тонкую женскую фигурку, правой — закидывает девичью ручку на своё плечо, — чужое прикосновение заставляет Сакуру стиснуть зубы — позволяя ей опереться на себя, Какаши приподнимает куночи с пола. Та, обмякнув, виснет на нем, как кукла на шарнирах, и роняет голову вниз — с носа стекает капля пота. Хатаке обеспокоено сводит брови у переносицы. — Что произошло? — Яд, — Сакура рывками поднимается, смотрит прямо и щурится, едва волосы спадают на глаза; говорит она быстро, кратко, не теряя сил на слова, хватает воздух ртом, а шумно отдышавшись, продолжает: — попал в кровь. Не смертельно, — она мотает головой. Какаши смотрит пристально, серьезно. — Половина — здесь, — Харуно указывает на влажную тряпку в алых разводах, лежащую у правой ступни; а задохнувшись, вновь обмякает и, цепляясь за мужскую кисть, повисает на плече пришедшего. — Я позову на помощь, — Хокаге подтягивает Сакуру выше. Его голос звучит уверенно и твердо, убедившись, что та кое-как стоит на ногах, он складывает было пальцы в печати, намереваясь воссоздать клона, да женская кисть грубо перехватывает движение. — Нет смысла, — качается Харуно, постанывая. — больше извлечь нельзя. Опасно. В глазах ее все пляшет и прыгает — как будто она перебрала саке, поспорив с Ино, что выпьет на рюмку-другую больше; она напрягается — ладонь сенсея через плотную ткань халата ощущается обжигающе-горячей. Какаши перехватывает ее по-удобнее и осматривает кабинет, а потом интересуется: — Есть свободная палата? — Да, — та наконец глядит на собеседника. — этажом ниже, правое крыло. Хатаке делает шаг вперёд — куноичи всхлипывает и обвисает мешком на его руках — тогда он, согнувшись, подхватывает ее под коленями и поднимает на руки, где-то удивившись, настолько хрупко и костляво тело под белой накидкой, а затем торопливо направляется к двери — девушка вздрагивает, ёжится, а когда свыкается с прикосновениями, откидывает голову назад, хрипло дыша, едва шея перегибается через мужское предплечье. Она чувствует, как скачет ее тельце по мере спуска по лестнице, и как тихими, но частыми ударами где-то внутри чужой груди раздаётся большое сердце — Хогаке напуган, взволнован и остро обеспокоен. Забегая на нужный этаж, Какаши тихонько окликивает Сакуру, приблизившись к двери одной из комнат вдоль темного коридора — сейчас она видится ему ребёнком, девочкой, задремавшей по дороге домой. Он спрашивает в беззвучном вопросе: «Сюда?» и та, раскрыв застланные потом глаза, непонимающе глядит на Хатаке, а очнувшись, кивает, как бы отвечая: «Сюда.» Тогда Шестой плечом толкает прикрытую дверцу — та, жалобно скрипнув, подаётся вперёд — и заходит внутрь. В нос бьет спертый воздух — он готов поклясться, что запах накрахмаленных и отглаженных простыней он узнает из тысячи — невольный постоялец лазарета уверен: таких госпиталей ещё надо поискать. Сакура дышит тяжело и часто — Какаши выбирает больничную койку у окна, по обыкновению на такую укладывают его самого, и, согнувшись, осторожно усаживает Харуно на кровать, присев, принимается стягивать чёрные сандалии с костлявых щиколоток, с трудом нащупывая бегунок молнии в темноте. — Какаши-сан, — девушка изнывает, едва ладони касаются тканевой простыни и, качнувшись, заваливается телом набок, подпрыгивая на упругом матраце. — Да? — Какаши отвечает быстро, не глядя, занятый заевшей застёжкой на женской обуви — он расстегивает ту аккуратно, заметив, как ёжится девица от всякого чужого прикосновения. — Сакура? — он зовёт ее беспокойно, бережно перекладывая ее ножки на постель, а углядев, как та что-то бессвязно бормочет себе под нос, качает головой и встаёт, распрямляясь. — Яд, значит, — он рассуждает вслух, обдумывая вероятные решения проблемы — копается в голове, выуживая где-то услышанное, что разного рода яды сгущают кровь — это даёт увеличенную нагрузку на сердце и впоследствии приводит к учащённому сердцебиению, а вдобавок и к сбитому дыханию. — я принесу воды? — Нет! Нет? — удивляется про себя Хокаге, не на шутку сбитый с толку. Он выгибает бровь и озадаченно глядит на Сакуру — та кряхтит, привставая на кровати и жалобно, почти умоляюще, смотрит на стоящего рядом: — Не уходите, — отдышавшись, она добавляет. — пожалуйста. И тут Хатаке осекается — глухое рваное «пожалуйста» пробегается вдоль по позвоночнику, скачет по затылку и подло забирается под одежду — он наблюдал Сакуру в неистовстве, колотящей Наруто по макушке по чем зря, видел ее хохочущей, прикрывающей ладонью ехидную улыбку, видел отчаянно плачущей, сосредоточенно работающей, но умоляющей — никогда. — Ты не в том положении, — голос оппонента вдруг слышится девушке металлическим, холодным, Какаши качает головой и потирает пальцами виски, скрывая волнение за негодованием. — я, — он делает акцент. — не в том положении, чтобы не помочь. Тогда Сакура тянется, что есть сил, ручкой к собеседнику и пальцами цепляется за торчащие внизу края чёрного жилета. Она исподлобья глядит на Хатаке — тот стоит ровно, выжидающе — и тихонько, по-детски постанывает. Какаши прерывисто выдыхает и аккуратно перехватывает девичью ручонку. Плохо ей, — думает. — совсем плохо. Кисть ее холодная, липкая — он большим пальцем поглаживает складочки ее ладони и опускается на постель, усаживаясь у ее ног, но женской руки из своей не выпуская — кровать поскрипывает, едва увесистое тело оказывается сверху. Харуно закрывает глаза и заметно трясётся — белый халат как смирительная рубаха — она плечами ощущает все складочки ткани, швы и карманы; укладывается на спину и щурится от крови, прилившей к лицу — розовая чёлка прилипает ко лбу и щекотливо колется. Шестой же сидит ссутулившись, склонив голову, и пристально, но отчего-то виновато рассматривает девичье личико — в тёмной комнате, освещённой рассеянным и холодным светом уличного фонаря, ее бледная кожа становится мертвенно-белой — Сакура крупно дрожит, ее щеки горят; крохотная фигура извивается на тканевых простынях, ища удобную позицию — все не то: жарко, душно, в пору раздевайся, а затем и кожу с себя стягивай. Холодная ладонь пришедшего сейчас кажется ей истинным спасением от лихорадки, а запретным ли или нет — покуда же ей знать? Она хватается за чужую руку и тянет на себя слабо, но ощутимо, и Какаши поддаётся — наклоняется в ее сторону, стискивая челюсти — на скулах, под тонким слоем маски, проступают желваки; он наблюдает за тем, как неловко, с видимым усилием, Сакура кладёт его руку на свой влажный лоб. И в этом жесте Хатаке не видит всякого страстного подтекста. Девушка, выгибающаяся от жара на кровати, постанывающая, хватающая воздух полу-раскрытыми губами, видится ему жалкой, и жалкой по-доброму — ей хочется помочь, избавить от судороги, сводящей мышцы, протереть мокрый от липкого пота лоб холодной тряпкой — где-то он даже злится на эту женскую неаккуратность: и как, скажите, можно было вляпаться в образец яда? Задумавшись, Какаши не сразу замечает, как Харуно трется лбом о его ладонь, обняв его предплечье — мужчина безмолвно отстраняет руку, убирает вверх чёлку, прилипшую к коже, и возвращает ладонь на место, глядя на Сакуру. — Шиноби, в чьей крови мы обнаружили яд, — она хмурится. — прибыл из Суны. Пробники, которые я изучала, — раскрыв глаза, девушка пьяно смотрит на Какаши, а уловив его внимательный взгляд, продолжает, сощурившись: — не сходятся с образцами природных ядов. Этот — выведен искусственным путём. — Тебе не обязательно отчитываться сейчас. — Да? — Сакура выдавливает из себя кривую ухмылку — Хатаке неодобрительно качает головой и виновато улыбается. Сперва он глядит по-доброму, с сожалением — затем уже настороженно, едва та выгибается в спине и невольно ахает — девичьи плечи подпрыгивают, она сильно-сильно сжимает его запястье и отводит в сторону, шёпотом выпаливая ругательство, вскакивает вдруг на постели и принимаясь стягивать с себя халат. — Эй-эй, — успокаивает ее Шестой, заметив, как та отчаянно путается в рукавах. — потише. Давай, — он вытягивает перед ней раскрытые ладони, показывая, что зла не причинит — так принято поступать с людьми, которые, будучи в шоке, не могут разобраться, готов ли незнакомец помочь или же скорее навредить. — я помогу. Тогда он привстает, нависает над ней — та смотрит отчего-то недоверчиво, непонимающе — и, взявшись за рукав медицинского халата, аккуратно тянет вниз — едва оголяются острые плечики, Харуно вздрагивает и шумно выдыхает — то ли приятна такая пытка, то ли сравнима с прижиганием открытой раны в диких условиях, чтобы та не кровоточила — как знать? Он наклоняется ближе, спускает второй рукав — Сакура поднимается, насколько возможно, помогая избавить себя от вещицы, а как только та ложится на прикроватную тумбу, плюхается обратно на постель, пальцами поддевая уже пуговицы повседневной кофты, подковыривая те трясущимися руками. Какаши перехватывает ее запястье. — Не стоит, — говорит он мягко. — ты не в себе. Думаю, можно открыть окно. Здесь действительно душно. — тогда он было привстает, но девушка его останавливает. — Не надо, — она откидывает голову на подушку, продолжая попытку расстегнуть тугие пуговки — те не поддаются и Харуно бессильно рычит, хнычет, совсем теряя самообладание, а затем подается к сидящему; Какаши, вздохнув, одним движением умело поддевает пальцем пуговицу одну за другой, высвобождая худощавое тело в спортивном лифе, затем стыдливо отворачивается, пряча взгляд, но вскользь все-таки замечает, как Сакура, дрожа, блаженно потягивается. Он отдергивается лишь тогда, осекаясь, когда тонкие пальчики тянутся к его лицу и едва было не подцепляют поля хлопковой маски. — Пожалуйста, — протягивает Сакура и поджимает губы, как нашкодивший ребёнок, сознающийся в своей проделке. — Пожалуйста что? И тут Какаши все понимает — осознание бьет кувалдой по голове, он подлетает, словно ошпаренный, вскакивает с постели и, отступая назад, со всей присущей ему серьёзностью глядит на Харуно. — Сакура, — он начинает хмуро, волнительно шагая из стороны в сторону. — ты не смогла распознать составляющие образца, потому что это не яд. Это афродизиак. Наркотик. С высокой концентрацией, — он замолкает, отводя взгляд в сторону — о том, что он бывало встречался с этим в борделях Деревни Песка, пожалуй, лучше умолчать. — не удивлён, что он прибыл из Суны. Такое часто используется в качестве стимуляторов, но в более низкой дозировке. — Я это чувствую, — стыдливо шепчет Харуно, зачёсывает назад влажную от пота чёлку и ладошками закрывает лицо. — мне нехорошо, Какаши-сенсей. — Сколько времени прошло с момента, как это попало в твою кровь? — Не понимаю, — девушка морщится — сейчас она видится Хатаке утомленной, измотанной — ему даже кажется, что та вот-вот разрыдается. — помогите мне, пожалуйста. — добавляет она шёпотом. — Я не могу! — Хатаке разводит руками и мотает головой. Что-что, а на такое пойти он явно не готов — статус требует отнестись к происходящему с полной ответственностью: немедленно вызвать бригаду медиков, распахнуть окна, ожидая помощи, и всевозможно угомонить изнемогающую пострадавшую — положение же требует совсем иного. — Какаши-сенсей? — повторяет куночи в отчаянном плаче. — Сакура, я не могу. Это ничего не решит, — решит, конечно. В этом-то и заключена волшебная суть всякого афродизиака. И тогда девушка вдруг заходится в тихом рыдании — тело ее горит, плавится, она напугана и совсем сбита с толку; когда-то изучая действие стимуляторов, краснея лицом, она и подумать не могла, что рано или поздно с этим столкнётся, — казалось бы, не стоило просто пугаться звуков за окном — она цепляется пальчиками за простыню, всхлипывая от досады: и вроде так глупо все происходит, так неправильно, но что-то внутри теперь неустанно полыхает и единственный ее выход на текущую минуту стоит перед ней, растерянный и злой; и хотя решение это неправильное, радикальное, это, все-таки, единственный действенный метод. Соизмеряя несправедливость ситуации, пример можно привести следующий: врач, заходя в палату, где лежит пациент с острой аллергией, — тело его зудит, чешется, как у плешивой дворовой собаки — кладёт спасительную мазь в прозрачный ящичек да закрывает тот на замок, пряча ключик в нагрудном кармашке халата. Нечестно. Сакура не сразу ощущает холодную ладонь, полоснувшую ее по животу — чужие пальцы проскальзывают по липкой шее мягко ложатся у затылка, зарываясь где-то в мокрых волосах — другая рука осторожно опускается на девичье лицо, блокируя обзор — раскрыв глаза, Харуно видит лишь темноту и очертания мужского лица, мелькающие через щёлочки меж пальцев. Мягкие губы целуют ее неуверенно, но очень аккуратно, нежно — Сакура шумно выдыхает, прерывая поцелуй, и пытается смахнуть тяжёлую кисть, мешающую ей смотреть — тогда Какаши прижимает ладонь плотнее к раскрасневшемуся лицу и тихо предупреждает, мол, делать этого не надо. Харуно поднимает руки вверх, выгибаясь всем телом и откидывая голову — она все понимает: нехотя и смутно, но понимает. Какаши спускается ниже — целует ее шею, плечи, а когда прикусывает кожу, обтягивающую изящные ключицы — та шумно ахает и стыдливо поджимает губы. Широкая ладонь съезжает с затылка, опоясывает хрупкое тельце, протискиваясь между постелью и влажной спиной, а умело расправившись с застёжкой спортивного белья, залезает под лиф и бережно сжимает девичью грудь, — та с лихвой помещается в руке — а затем вдруг отстраняется — Хатаке привстает и, приблизившись к уху, спрятанному в спутанных волосах, хрипловато что-то шепчет, в шёпоте этом Сакура совершенно точно слышит строгость: — Не открывай глаза. — Хорошо. — выпаливает Сакура и жмурится что есть сил — соблазн и любопытство, пробивающиеся через муть наркотика, затуманившего мысли, велики. Но коли она пообещала взамен на его помощь — обещание своё девушка будет держать. Она постанывает, когда мужские губы касаются груди, а язык очерчивает линию ореола; проходится по животу и стремится вниз; крупно дрожит, когда пальцы цепляются за пуговицу белых брюк и с легкостью расстёгивают ее, снимая те с женских ног, и видно изнывает - касания эти ощущается везде: на шее, бёдрах, руках и лице, а затем куда-то пропадают — Какаши отстраняется, ловко стягивает с себя жилет, торопясь, задирает чёрную водолазку, едва не запутавшись в узком вороте, и отбрасывает ту на пол, а затем, замерев, останавливает беглый взгляд на Сакуре — та лежит на простынях, извиваясь и тихонько что-то бормоча, лежит зажмурившись, прикусывает губы и пальцами теребит края перьевой подушки. Хатаке осуждающе качает головой — осуждает он себя, поймав прыгающие мысли о том, что увиденным можно было бы в равной мере насладиться  — стыдливо, но честно; безусловно, при иных обстоятельвах такие раздумья он отсек бы не думая, вцепился бы зубами в чью-то женскую шею и был бы груб, резок; сейчас же, глядя на где-то беспомощную и неугомонную девочку, хоть и саму на себя не похожую, хоть и отравленно-пьяную, ему вдруг хочется быть нежным, может быть даже робким. Когда он возвращается к Сакуре — та, как и обещала, не открывая глаз, льнет к нависшему над ней тёплому мужскому торсу, ощупывает его кожу, усыпанную выпуклыми шрамиками, вслепую проходится по груди и широким плечам — тот целует ее страстно, но аккуратно, гладит по волосам, где-то сомневаясь в правильности происходящего — Харуно постанывает, не в силах сохранять молчание. Все его движения отточенные, быстрые — раздев ее и почти раздевшись самому, он, сгорбившись, снимает с худощавого бёдра белье, опускается, едва не съезжая с кровати на пол, чтобы достать до крохотного тела губами, скользит языком по низу живота, целует выступающие подвздошные косточки, а потом вдруг останавливается, едва женские руки ухватываются за серую шевелюру. — Не нужно, — прерывает его девушка, мотая головой и стискивая челюсти, где-то понимая, настолько невыносимыми для ее положения будут ощущаться нежные ласки — в них она нуждается не остро, она хочет его самого, всех частей его тела — Сакура просит подняться наверх и Шестой слушается: разгибается, распрямляется и склоняется над ней, опорной рукой проваливаясь в мягком одеяле, другой — поглаживая девичьи бёдра. Едва мужские пальцы проскальзывают внутрь, Харуно вдруг подскакивает, дёргается и в невольном испуге распахивает глаза — ее рассеянный взгляд пересекается с исступлённым взглядом Какаши - тот останавливается. — Сакура. — Ой! — вскрикивает оппонентка. - простите! — Ничего, — он запинается, добавляя уже тише. — ты можешь смотреть. Харуно откровенно стонет в такт медленных поступательных движений его пальцев, она украдкой рассматривает его сосредоточенное лицо и вытягивает шейку, в стеснении щурясь, наблюдая, как свободной рукой он расстёгивает молнию фирменных чёрных брюк. Девушка шёпотом, тихонько зовёт его по имени, и в словах этих столько разных эмоций, что Какаши вынужден поднять на неё обеспокоенный взгляд — она неуверенно тянется к мужскому лицу, изучающе гладит его скулы, а затем привстает и неумело целует, что-то смазано бормоча. Харуно хмурится, когда что-то ложится на ее плечо и аккуратно, но настойчиво потряхивает. «Сакура-а.. Сакура?» — Какаши-сенсей, — Сакура вдруг цепляется за мужскую шею и обхватывает ту двумя ручками, поднимается всем телом, суетится, льнет к его лицу, вжимается и трется щекой о щеку. «Сакура!» «Ну что?!» - едва было собирается она бросить в ответ, да вдруг просыпается. Сакура непонимающе уставляется на Какаши — тот стоит совсем рядом, одна рука его покоится в кармане, другая — лежит на девичьем плече, зарывшись в складочках белого халата. Стоит он чуть согнувшись, и вопросительно улыбаясь, смотрит в ответ. — Ты уснула, — смеясь, говорит пришедший, а распрямившись, кивает в сторону двери. — пойдём. Уже поздно. Сакура медленно поднимается и исступленно оглядывает кабинет — все на своих местах: шкафчики-тумбочки, столы, стулья, кварцевая лампочка и та — с тем же одинаковым треском беснуется в уголке небольшого кабинета. Она с ужасом смотрит на уродливую кляксу образца, засохшую на стеклянной пластинке, осматривает свои чистые пальчики и облегченно выдыхает, углядев микроскоп, стоящий целым и невредимым. — Ну? — Да-да, — бормочет Харуно тихонько, запнувшись, затем поднимается на ноги и забвенно принимается снимать с себя медицинскую накидку. — Пойдём. Я провожу. — Спасибо. Покидая юркий кабинет, Хатаке учтиво забирает ее бумажный пакет, доверху забитый разного рода медицинскими снадобьями, вплотную запиханными на скорую руку — марлями, ватой, сухими травами, напоминающими солому, и придерживает тяжёлую входную дверь, когда те выходят из госпиталя. Сакура держится тихо, прячет стыдливый взгляд и намеренно пялится под ноги, прокручивая в голове ясную и точную картинку, надоедливо вертящуюся перед глазами. Какаши же идёт ровно, расслаблено, все поднимает голову вверх, наслаждаясь тишиной и спокойствием ночной деревни и вскользь посматривает на молчаливую собеседницу. — И часто такое происходит? — А? — вырванная из раздумий, Харуно вздрагивает. — совсем нет. Знаете, засиживаюсь иногда, то тут дела, то там.. смена пролетает в считанные секунды, а за временем я бывает и не слежу. — Может и так, — Шестой хмыкает, не отрываясь от дороги. — но.. я спрашивал про другое. — М-м? — И часто я тебе снюсь, Сакура? — Что? — она вдруг застывает, опешив, и уставляется на идущего рядом — тот делает пару шаркающих шагов и останавливается, оборачиваясь и пожимая плечами. Харуно нервозно улыбается. — ну, ха-ха, э-э.. — «Пожалуйста, Какаши-сенсей..», — Какаши прикладывает руку к подбородку, пальцами потирая хлопковую ткань маски, и выгибает бровь — на его лице теперь вырисовывается ироничная гримаса. — что бы это значило? Сакура округляет глаза, рдеет — щеки ее покрываются румянцем, она неловко посмеивается и отмахивается руками. — Да приснится там всякое, я уж и не помню, — хохочет девушка. — неважно это все, пустяки, — она равняется с мужчиной, подходит ближе и кривит губы, хватаясь за края шуршащего пакета, намереваясь выудить тот из его рук — осталось только убежать, второпях запихать самое нужное в чемодан и навсегда переехать в другую деревню. Хатаке смотрит на неё с ехидством, но внимательно — как только та тянет пакет на себя, он только сильнее прижимает предмет к груди. — Не увиливай от ответа. — Вам не понравится, что я расскажу. — Ну, - он смеётся, продолжая размеренный шаг, а затем в полу-обороте, ожидающе глядит на Сакуру. - я весь внимание.