Стечение обстоятельств

— Мои путешествия проходили довольно гладко; я часто задумывался о том, не охраняет ли меня незримо Аполлон, а, может, тени Александра и Гефестиона являлись моими ангелами-хранителями в моих приключениях. Да и какими-то особыми приключениями моя поездка до этого времени не отличалась. Всё шло как по маслу. В Тегеране я задумался, стоит ли дальше продолжить путь Александра до самой Индии или повернуть обратно. После взвешивания многих «за» и «против» я решил вернуться; впрочем, на сей раз я избрал не прямой путь, а завернул на север, желая увидеть Каспийское море. Огибая его с запада, я почти доехал до границы с Советским Азербайджаном. Знаешь, иногда мне казалось, что это какое-то изощренное издевательство Аполлона. Мне всю жизнь так хотелось побывать во многих местах, и вот теперь у меня была такая возможность, но это приносило мне мало удовольствия. Вот такой вот парадокс. С берегов Каспийского моря я повернул на запад. Моей целью был Табриз. Это достаточно большой город, четвёртый или пятый по величине в современном Иране. В своё время город был одним из перевалочных пунктов на Великом Шёлковом Пути, надеюсь, ты слышал про такой. — Конечно, слышал, — подтвердил Табаков. — После Табриза я рассчитывал посетить озеро Урмия. Это самое большое озеро в Иране и оно очень солёное. На островах этого озера растут фисташковые леса, а сам водоём облюбовали пеликаны и фламинго. Мне рассказывали, что там очень красиво. Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает, ну а когда этим богом является Аполлон, то уж тут точно угадать невозможно. Вместо того, чтобы въехать в Табриз напрямую, я обогнул его с юга, желая сначала посетить деревню Кандован, я был много о ней наслышан, когда путешествовал вдоль южного берега Каспийского моря. — А чем эта деревня знаменита? — спросил советский артист. — Это так называемая деревня троглодитов. — Кого-кого? — удивился Табаков. — Троглодитов. Слышал о таких? — Ну, — неуверенно протянул Олег Павлович, — это доисторические люди, которые жили в пещерах, или что-то вроде того. — Вроде того, — усмехнулся Шелленберг. — О них, кстати, писали и Геродот, и Страбон, и так любимый Александром и Гефестионом Аристотель. Их размещали то в Северной Африке, то на берегах Дуная. Но не в том суть. В Кандоване живут вполне современные люди, только вместо домов они селятся в пещерах. Ну, так уж сложилось исторически. Эта деревня расположена недалеко от горы Саханд, которая на самом деле является потухшим вулканом. Когда-то очень давно, после извержения этого вулкана, в окрестностях образовалось очень много холмов из пемзы и других подобных материалов. Я не особый знаток геологии. Короче, в этих вулканических образованиях очень легко выдалбливать отверстия и даже целые жилища, что и стало традицией местных жителей. Вот такой вот экскурс в историю. Мне захотелось посмотреть на эту деревню и даже переночевать в одном из таких жилищ. В тот день мне на пути попадалось много интересных видов, и в какой-то момент я понял, что если я хочу добраться до этой деревни до наступления темноты, мне надо продолжить свой путь, больше нигде не останавливаясь и не отвлекаясь ни на какие достопримечательности. По моим расчётам до деревни был десяток — другой километров, когда я въехал в небольшую гряду этих самых пемзообразований. Хорошо наезженная дорога проходила как раз между ними, мне очень хотелось остановиться, выйти, посмотреть на них вблизи, но я не дал себе увлечься. Не глядя ни направо, ни налево во избежание соблазна, я ехал по прямой и не обращал ни на что внимания. А зря. Внезапно, метрах в тридцати передо мной, с левой стороны холмов стали сыпаться какие-то брёвна и камни, и падали они как раз на дорогу. Я еле успел затормозить. Объехать эту внезапную преграду ни справа, ни слева было невозможно, оставалось только сдать назад. К сожалению, зеркало заднего вида представляло не менее удручающую картину, а именно — дорога назад была заграждена непонятно откуда взявшимися людьми. Трое мужчин весьма решительного вида с оружием наперевес представляли собой внушительное препятствие. Я стал мысленно объясняться с Аполлоном, что я совсем не это имел в виду, когда жаловался на обыденность и прозаичность моих приключений, но бог пророчеств, как всегда, демонстрировал полное отсутствие всякого присутствия. Один из устроителей засады, а у меня не было никаких сомнений в том, что брёвна не просто так свалились на дорогу, подошёл к дверце моей машины и жестом указал мне выйти. Конечно же, у меня имелось с собой оружие, но я не видел смысла в его использовании. Я решил не раздражать этих разбойников с большой дороги и сделал то, что от меня требовалось. Я даже подумал, что, может быть, это был такой своеобразный способ местных жителей встречать туристов, чтобы их немного попугать. Общение знаками продолжалось, теперь незнакомец велел мне подойти ближе к его сообщникам. То, что он не прибёг сразу же к рукоприкладству, вселяло надежду на возможное мирное разрешение сложившейся ситуации. За время моих путешествий я набрался слов из разных местных языков, но их было слишком много, и я не смог определить, на каком именно наречии говорили эти люди. Играть в молчанку не было смысла, и я решил объясниться на греческом, заранее зная, что меня никто не поймёт, что, в общем-то, и произошло. Следующим в моём наборе языков был французский и тут, к моему облегчению, выяснилось, что один из бандитов знал этот язык на уровне родного. Выяснилось, что им все лишь нужна была моя машина, меня же они собирались связать и оставить около дороги, где было неплохое движение; к утру меня точно кто-нибудь должен был бы найти. Они не собирались причинять мне никакого вреда, если я буду следовать их указаниям. Всё это мне объяснялось, пока говоривший на французском вёл меня под дулом автомата куда-то внутрь этих холмов из пемзы. Через несколько минут мы пришли в укрытие, где в наступавших сумерках (а они наступают на востоке очень быстро) я смог разглядеть ещё человек десять; в основном это были женщины, дети и несколько стариков. Я вполне справедливо заметил, что все они не смогут уместиться в мою машину, но мне было предложено заткнуться и сидеть тихо, пока они всё организуют. Я решил последовать этому совету, а что мне ещё оставалось делать? И тут я заметил, что у одной из стен сидел паренёк лет десяти и что у него явно было что-то не так с рукой. Он издавал тихие стоны, но держался молодцом. Говоривший по-французски бандит уже ушёл, видимо, помочь остальным разобрать завал на дороге. Ну а мне, несмотря на только что принятое мной решение сидеть тихо и ни во что не ввязываться, естественно, не сиделось спокойно и я решил встать и посмотреть, что не так с этим парнишкой. Я сразу представил себе Инго, когда он добирался от лагеря Александра в Экбатану, хотя мне так и не удалось услышать о его приключениях. Как только я к нему приблизился, закудахтали женщины и один из стариков побежал за теми, кто занимался расчисткой дороги. Я пытался объяснить знаками, что у меня нет дурных намерений и что я доктор. Это довольно международное слово, к тому же мне уже были известны некоторые его вариации на местных языках — хэким, асья, ал аса. Я стал перебирать их все, надеясь успокоить всполошившуюся публику. Хотя из меня тот ещё доктор, я всего-то проучился один год в меде, но надеялся на эти знания и на помощь Аполлона, если что. Если я буду пересказывать тебе эту историю со всеми подробностями, то это займёт кучу времени, так что моя версия будет лишь об основных событиях. Пока женщины суетились и пытались оттащить меня от раненого юноши, прибежал франкоговорящий мужчина и всех успокоил. Мне же он поведал, что у парня сломана рука и наверное вывихнута голень. Они его напоили сильным раствором мака, чтобы его успокоить, но его надо было срочно показать врачу, именно для этого им и нужна была моя машина. Я попытался осмотреть его перелом и вывих, но, ты же понимаешь, я не врач и тем более не хирург и никакого дельного совета, кроме того, что его действительно надо доставить в госпиталь, я дать не мог. Мне было очень интересно, что это была за группа людей, путешествовавших тайком; как ты знаешь, любопытство у меня в крови. Может, это бы и осталось тайной и кто знает, как бы разворачивались события в дальнейшем, но одна из женщин вдруг начала что-то настойчиво говорить «французу», как я про себя окрестил единственного из тех, с кем я мог общаться. Речи её я не понимал, но внимательно вслушивался, надеясь уловить хоть какие-то знакомые слова. И вдруг я понял, что одно из повторяющихся слов на самом деле было именем и звучало оно как Эзра. Тебе знакомо это имя? — Нет. А должно? — Не знаю. Это еврейское имя, был у меня в своё время один агент... впрочем, это сейчас не важно, но имя навело меня на одну мысль. Видишь ли, я думаю, что тебя не удивит, но я не только путешествовал и жил в своё удовольствие, но и интересовался всем тем, что происходит в современном мире, хотя уже и не мог принимать в этих событиях никакого активного участия. Короче, мне было известно, что после образования государства Израиль в 1948 году многие евреи, до этого веками жившие в арабских странах, захотели вернуться на их Землю Обетованную, а большинство правительств арабских стран этому всячески препятствовали. — Брали пример с Третьего Рейха? — усмехнулся Табаков. — И не только, — Шелленберг пожал плечами и продолжал, — так вот, любой официальный запрет порождает неофициальные способы достижения цели. В Германии тоже существовала целая индустрия, когда за приличные деньги, да и не только за деньги, можно было организовать подобные перемещения. Так что я начал издалека, так как не был уверен, что мои предположения были на сто процентов правильными. Я сказал, что мог бы доставить мальчика в близлежащую больницу, где его бы осмотрел нормальный врач, и при этом не вызвать подозрений, как вызовут подозрения они. На вопрос, почему они должны вызвать подозрения, я напрямую высказал свои догадки. Барух, так звали моего франкоговорящего похитителя, сначала не очень-то и обрадовался моим догадкам, но я наплёл ему весьма правдоподобную историю о моём сочувствии их положению, а также доверительно поведал, что в эти места меня привело желание «спасти» исторические и художественные ценности для европейских музеев и частных коллекционеров от восточных варваров, которые не в состоянии оценить культурное наследие прошедших эпох. — Другими словами, ты представился контрабандистом? — Да. А успешный контрабандист знает все входы и выходы, все секретные места и дороги, и всякие местные власти у него в кармане. В таком качестве я был им весьма полезен не только в данной ситуации, но и в будущем, так как мог бы им помочь беспрепятственно переправлять людей из пункта А в пункт Б. — И тебе поверили? — Ты зря сомневаешься в моём таланте убеждать людей. — Я не сомневаюсь, но… вот так, на пустом месте? — Надо признаться, они здорово рисковали, оставив на меня мальчишку, но у них особо не было выбора. Ну а потом, когда я действительно доказал, на что способен, мы плодотворно проработали вместе несколько лет. — Кто это мы? — Ну скажем так, я и представители еврейских организаций, которые занимались переправкой своих соплеменников из арабских стран в Израиль. Так что, как видишь, те деньги, которые Аполлон столь щедро позаимствовал у швейцарских банков в мою пользу, я тратил почти исключительно на благородные цели. — Я представляю, сколько твоих бывших коллег в РСХА и других товарищей по партии перевернулись бы в гробах, узнав, чем ты занимался после войны. — Возможно. Но когда меня это останавливало? — Подозреваю, что никогда. Ну хорошо, а зачем на самом деле ты в это ввязался? Я не могу поверить, что ты действительно вдруг проникся такой любовью к евреям. Если ты скажешь, что таким образом хотел замолить свои грехи времён Третьего рейха, я тебе не поверю. — Не скажу. Хотя моя настоящая причина тебе тоже вряд ли понравится. — И какова же причина? — Мне было скучно. — Прости, не понял? — ошеломленно переспросил Табаков. — А чего тут непонятного? Я когда-то мечтал создать идеальную разведывательную организацию в Третьем Рейхе. Но у меня на это не хватило времени, да и с моими шефами... А здесь… размах, может быть, был и не тот, но у меня была возможность всё создать с нуля и надо мной не нависали полоумные начальники, требуя немедленного выполнения их бредовых идей. Ну а тот факт, что моими успехами мне было не перед кем хвастаться, так мне не привыкать. Хотя именно мои успехи заставили меня где-то через четыре года с этим делом завязать и вернуться в Грецию. — Почему? — Тебе известно имя Алоиза Бруннера? — Первый раз слышу. Кто-то из твоих нацистских подельников? — Можно сказать и так, — холодно подтвердил Шелленберг. — Он был ближайшим соратником Адольфа Эйхмана. Про такого слышал? — Да, — кивнул Табаков. — Бруннер занимался депортацией австрийских, немецких, французских и греческих евреев в концлагеря. После войны он некоторое время скрывался в Германии, а 1954 году он бежал в Сирию, где стал советником сирийских спецслужб и принимал активное участие в их деятельности. Израильтяне его выследили и несколько раз пытались устранить, но все попытки заканчивались провалом. В 1961 году он получил посылку по почте, а когда её вскрыл, то взрывом у него вырвало один глаз. К тому времени я уже пользовался репутацией человека, который может решить любую проблему. И мне было предложено перебраться в Сирию, завести знакомство с Бруннером и организовать успешное покушение на его жизнь. Мне пришлось найти отговорку и срочно вернуться в Грецию, я не имел ни малейшего желания щекотать себе нервы подобным способом. — Что, пожалел бывшего соратника? — Дурак ты, Олег, — с обидой произнёс Шелленберг, — мы достаточно хорошо знали друг друга в лицо, так что «познакомиться» означало бы разрушить своё инкогнито. Конечно, официально я считался мёртвым и меня оправдали на Нюрнберге, но оно мне надо было? И кто знает, кого ещё я мог бы совершенно случайно встретить в Сирии. Конечно, можно было бы попытаться устранить Брюннера без знакомства с ним, но я боялся, что успех подобной операции только приведёт к тому, что меня попросят устранить кого-то ещё. — В общем, ты стал жертвой собственного успеха. — Да. Так что я перебрался обратно в Грецию, прожил там несколько лет, потом уехал на Дальний Восток, побывал в Японии, Китае, Индонезии. Вернулся обратно. Решил, что меня теперь вряд ли кто-то узнает, несколько раз съездил во Францию. Это уже было начало 70-х. Я даже подумывал, а не махнуть ли мне в Советский Союз, разыскать всех вас, может даже пробраться на съёмки «17-ти мгновений весны». Но в конце концов я отказался от этой идеи. — Почему? — Не хотел травить себе душу. — Понятно. А что было потом? — Ничего особенного. Всё опостылело. Не радовали больше ни хорошее здоровье, ни неограниченное количество денег, ни возможность делать практически всё, что только пожелаешь. У меня появилась привычка на свой день рождения посещать места, с которыми была как-то связана моя прошлая жизнь. Впрочем, Германию я обходил стороной и так ни разу там и не побывал и судьбой своей семьи намеренно не интересовался. В прошлом году я был в Париже, а вот в этом выбрался в Прагу. Ни на какое чудо я и не рассчитывал. — Ты считаешь нашу встречу чудом? — Не знаю, может, подарком Аполлона к тридцатилетнему юбилею наших приключений? Я не бессмертен, но, может, и ты получишь подобный подарок через ещё тридцать лет. Ведь это будет 2005 год, как раз тот год, из которого американцы были перенесены в Вавилон.

о о о о о о о о о

Закрыв ворота за Мариной и Павликом, Табаков медленно направился к дому. Это было уже тринадцатое лето, как он приезжал в Бостон, где теперь, казалось, уже в далеком 1992 году он основал летнюю школу им. Станиславского. В последние годы, каждый раз покидая Бостон, он не был уверен, вернётся ли он на следующий год, ведь было столько много новых дел и проектов, да и существующие никто не отменял. Каждый год они снимали один и тот же дом на берегу океана с бассейном. Павлику, которому совсем недавно исполнилось 10 лет, ужасно нравилась водная стихия, и, когда он был помладше, мог целыми днями переносить воду из океана в свою песочницу в своём маленьком ведёрке и радоваться такому простому факту, что эта вода никогда не заканчивалась . Да и для самого Олега этот дом стал уже таким привычным, своим; он был в прекрасных отношениях с его владельцами, которые были очень тактичными людьми и не надоедали ему бесконечными визитами, как случилось в первый год его пребывания в Бостоне, когда они снимали другой дом. Единственным неудобством, или, вернее, досадной непредсказуемостью, был тот факт, что соседний дом тоже сдавался и каждый год его соседями оказывались самые разные люди; иногда это были тихие семьи, чьё присутствие никак не сказывалось на желании соседей отдохнуть, а иногда это были шумные квартиросъёмщики, которые всё время проводили за празднованиями и гулянками. Так было и в этом году. Олег Павлович вздохнул, а в подтверждение его мысли из-за забора раздались взрывы хохота. Табаков подумал, что, пожалуй, он возьмёт книгу и пляжный стул и уйдёт к океану, где буйное веселье соседей будет заглушаться мерными звукам постоянно набегающих и откатывающихся волн. Но не тут-то было. Планы артиста были нарушены внезапным свистом в воздухе и через мгновение он увидел перелетевший через ограду мяч, который, запрыгав по земле и растеряв часть своей энергии в траве, уже более спокойно покатился по усыпанной мелкой черепицей дорожке, которая вела к дому. Табаков остановился, думая, стоит ли ему взять и перекинуть этот мяч обратно через забор или оставить лежать здесь, надеясь, что соседи позабудут о нём. Однако выбирать Олег Павловичу так и не пришлось. Весёлая компания, видимо, особенно не заморачивалась со святостью неприкосновенности чужой частной собственности, иначе как можно было объяснить тот факт, что какой-то молодец, подтянувшись на заборе с другой стороны, сиганул через него без зазрения совести и теперь рыскал глазами по участку, пытаясь отыскать улетевший мяч. Нет, видимо, какие-то зачатки совести у непрошенного гостя всё-таки имелись, так как он остановился как вкопанный, увидев, что он был вовсе не один на чужом участке. Он начал было извиняться и что-то объяснять, строча на английском как из пулемёта. К концу своей оправдательной речи, из который Табаков уловил только общий смысл сожаления и извинения, незнакомец приблизился на расстояние всего нескольких шагов и замолчал, видимо, ожидая реакции хозяина. Табаков замер от удивления и даже, как много лет назад, сделал несколько шагов назад, как будто этим простым жестом можно было всё изменить и вернуть назад. — I am really sorry, I didn’t mean... — опять начал нарушитель порядка. — Не знаю, чего уж ты там не хотел, но в том, что ты об этом сожалеешь, я глубоко сомневаюсь, — быстро придя в себя, насмешливым тоном сказал Табаков на древнегреческом. — Простите, а Вы кто? — перейдя на тот же язык, спросил поражённый Джаред. — Тридцать лет назад я узнал Шелленберга гораздо быстрее, — упрекнул бывшего товарища по приключениям русский артист. — О-о-о, но... как же так? — Лето подошёл ближе, без стеснения разглядывая своего собеседника. — Да всё просто. Ты здесь сколько дней или даже часов? А я — вот уж тридцать лет. — Но этого не может быть! — чуть ли не с возмущением воскликнул Джаред. — Мы ведь только что… — «Только что» — это для тебя. И вообще, ты хоть меня узнал или всё ещё пытаешься вычислить? — Конечно, Олег, как я мог тебя не узнать! А что ты здесь делаешь? Ты теперь живёшь в Штатах? Извини, я действительно только что вернулся из другого времени и сразу оказался на вечеринке у друзей, да и ещё и в Бостоне, а не у себя в Лос-Анджелесе. Голова идёт кругом. Хорошо ещё, что я известен своими странными выходками, так что любое моё поведение, выходящее за принятые рамки, считается нормальным. — Нет, я в Штатах не живу. Просто в Бостоне я открыл летнюю театральную школу, так что теперь приезжаю сюда каждый год. Ладно, раз твои друзья не ожидали твоего визита, может, ты им скажешь, что тебе надо отлучиться на минутку-другую, и мы сможем пообщаться. — На минутку-другую, ты шутишь? Так просто так от меня не отделаешься. Подожди, я сейчас быстро перепрыгну обратно и тогда мы поговорим. Кстати, а где же тот мячик? А, вот он, ну хорошо, я сейчас. Глядя вслед Джареду, который с завидной лёгкостью взял невысокий забор, Табаков, всё ещё не отойдя от потрясения, хоть и внешне не показывая этого, сделал несколько шагов по лужайке и плюхнулся в кресло-качалку. Да, действительно, прошло тридцать лет с тех пор, как он сам вернулся из пылающего Подземного Царства Аида и встретил Шелленберга в Праге. Сейчас эти три десятилетия показались ему быстро пролетевшими мгновениями, и он вновь ощутил себя в маленьком кабачке в центре Праги, куда его затащил уже проживший тридцать лет после возвращения бывший шеф политической разведки Рейха. Они разъехались по своим гостиницам почти под утро, договорившись встретиться в том же месте на следующий день. Но в условленное время Шелленберг не появился и, добравшись с помощью своих чешских друзей до гостиницы, имя которой ему оставил его персонаж, он выяснил, что господин Теофиль Кикримениди покинул гостиницу сразу же по возвращению, сославшись на внезапно открывшиеся обстоятельства у себя на родине. Табаков до сих пор помнил тот шок, который он испытал от этого известия. Как Шелленберг мог так его предать?! И почему? Обиделся? Нет, это было не в его духе. Получил приказ от Аполлона? Тоже вряд ли. Настроение было испорчено и его дальнейшее недельное пребывание в столице Чехословакии было омрачено этим внезапным исчезновением. Он тогда серьёзно разозлился на Шелленберга и решил вычеркнуть всё происшедшее из памяти и думать о своём персонаже исключительно в отрицательных тонах, как он того, в общем-то, и заслуживал. Самолёт в Москву улетал ближе к вечеру, и он приехал в аэропорт прямо из театра. Иржи Черни, который его встречал неделю назад, в тот день не мог быть в театре, но приехал в аэропорт. После взаимных рукопожатий и напутствий Иржи вдруг хлопнул себя по лбу и полез в большую сумку, висевшую у него через плечо. — Чуть не забыл, — сказал он, вытаскивая наружу какой-то свёрток, — это тебе. Перед входом в аэропорт меня остановил какой-то пожилой джентльмен и просил передать вот это, он сказал, что обещал тебе это раньше, но у него не вышло со временем. Похоже на книгу, но ты проверь, а то нарвёшься на неприятности на таможне. Табаков развернул посылку, это действительно была книга. На тёмно-бордовой бумажной обложке белыми буквами красовалось имя автора и название книги — Walter Schellenberg, Memoiren. Актёр открыл книгу. На первой странице, размашистым почерком было написано по-русски: «Незабываемому Вальтеру Шелленбергу от восторженного поклонника его таланта». — Ха, надеюсь у тебя на родине это не сочтут нацистской пропагандой, но такой подарок можно понять, — кивнул одобрительно Иржи, — это действительно одна из твоих лучших ролей. Но ты ведь не знаешь немецкого. — Дорог не подарок, дорого внимание, — мрачно процедил Табаков, не сомневающийся, кто именно передал ему эту книгу. Шелленберговский почерк на русском был столь же неразборчивым как и его почерк на его родном немецком, но всё равно узнаваем. Книга до сих пор стояла у него в книжном шкафу. Он перечитывал её гораздо чаще, чем ему хотелось бы, но больше его жизненные пути с жизненными путями автора этой книги не пересекались. И все попытки найти Шелленберга, или Теофиля Кикримениди, как он теперь назывался, были безуспешны. Был ли он ещё жив? Вряд ли, в 2005 ему должно было стукнуть 95 лет, хотя… люди живут и дольше, а с лёгкой руки Аполлона... Сердце предательски билось в груди и покалывало, пока Табаков наблюдал, как Джаред опять перемахивал через забор. Теперь была его очередь быть рассказчиком.