Побочный эффект.

Мне шестнадцать, и я радуюсь жизни. Я постоянно гуляю, у меня куча друзей и шикарная девушка. Мои родители много работают, обеспечивая нашу обеспеченную семью, чтобы та стала еще более обеспеченной. Чтобы люди тыкали в наш дом пальцем, проходя мимо, а собаки боялись пометить никому ненужный кустик около нашего забора. Мне скучно от моей скучной жизни, которой я радуюсь. Нечему здесь радоваться. Когда у тебя все есть, — это уже маразм. Ты ни о чем не заботишься, пока у тебя все есть, вот и становишься уязвимой чайкой, которой, казалось, ничего не может угрожать. Почти. Мы познакомились с Мэттом на одной вечеринке. Я уже толком не помню, у кого она проходила, знаю лишь, что было много выпивки. Я и до этого увлекался алкоголем, но не в таких количествах. В ту ночь в меня одного влили не меньше двух литров. Аманда ушла домой пораньше, сказала не провожать ее. Да меня и самого тогда провожать надо было, в таком-то состоянии. В доме, где мы «тусовались», было много спален; был бассейн и зимний сад. В одну из спален меня кто-то отвел, так как сам дойти я не смог. Наутро я не помнил ничего, зато лежал на кровати не один. С тем самым Мэттом, который ночью так дружелюбно согласился отправить меня на боковую. Это все, что я помню. Через некоторое время уже нужно было возвращаться в школу. К тому моменту мы очень хорошо подружились с Николлсом. Ну как, подружились. Трахались мы регулярно и в кино ходили. Он оказался неплохим парнем, в самом деле. С Амандой мы в скором времени расстались по причине того, что я стал ей неинтересен. Быть может, она узнала, чем мы занимаемся с моим новоиспеченным другом, а может, ей не понравилось что-то еще. Кто этих девушек поймет. А моя жизнь изменилась весьма ощущаемо. Никогда не мог подумать, что трахаться с парнями может быть настолько приятно. Настолько, что дух захватывает. Спустя еще полгода я начал задумываться о том, что меня тянет к Мэтту не только от остроты ночных ощущений, нет. Это было что-то другое, где-то внутри. Каждый раз, когда мы встречались холодными вечерами, меня согревало не тепло рядом лежащего тела, а осознание того, что обладатель этого тела лежит именно рядом со мной. Мы много разговаривали на разные темы, но лишь как друзья. Так называемый секс по дружбе. Спортивный интерес. Хобби. Никому из нас и не стоило влюбляться, но так получилось, что эта участь выпала мне. Я приходил к нему в дом и начинал краснеть от вида Мэтта в зайце-тапочках, растянутом свитере и потертых трениках. Это было так по-домашнему. Хотя раньше я бы не обратил внимания даже на Аманду в таком одеянии. Зима, к сожалению, самое грустное время года, если не брать в учет Рождество. Мэтт подарил мне пирсинг, и впоследствии мне пришлось проколоть губу, чтобы тот не валялся без дела. Было не так больно, зато потом это вернулось мне приятными ощущениями при поцелуях. Все было так же, как и раньше, только мне теперь приходилось страдать вечерами, когда мы не могли встретиться с Мэттом. Не скажу, что я плакал или что-то в этом роде, — я просто был на нервах и не находил себе места. Порой чувствовал себя девчонкой, которая влюбилась в самого крутого парня в школе. Для меня это было так. Николлс был очень добрым и дружелюбным, всегда улыбался и никогда не срывался на мне, даже если в его жизни что-то не ладилось. Я не принимал это как должное, — думал, это лишь одолжение, чтобы не огорчать меня лишний раз. Однажды весной я просиживал дома из-за болезни около недели. Меня продуло, когда я сидел у окна и сочинял, сочинял, сочинял какие-то дурацкие стихи. Так родилось стихотворение «Don’t go». За окном чем-то воняло, а я сидел и писал, вдумываясь в каждое слово. С Мэттом мы не поддерживали никаких связей из-за недавней ссоры. Мне тогда было критично погано на душе, отчего зародились строчки: "Don't go, I can't do this on my own. Don't go, No I can't do this on my own." Этот негодяй даже не удосужился узнать, как у меня самочувствие. Казалось, что прозрачность картины уменьшили, и теперь нельзя было разглядеть мелкие детали; все вроде так же, как и было, но чего-то явно не хватает. Рано или поздно мне пришлось бы возвращаться в школу, поэтому я заранее продумывал, как буду себя вести. Но все мои подготовки разрушились, когда в комнату ко мне вошел собственной персоны Николлс и уставился на меня, укутанного в одеяло. «От грабителей прячешься?», — спрашивал он, после чего заливался смехом. Мне-то совсем не смешно было, — хотелось надавать этому улыбающемуся парню в шапке по голове. Нет, не так, мне не хотелось с ним даже разговаривать. Но он сам подошел ко мне, поднял с кровати, включил музыку и… заставил танцевать с ним. Взял за руку и повел, как будто так и надо. Я отворачивался, а Мэтт то и дело пытался сделать так, чтобы наши взгляды встретились. У меня была температура, которая, кажется, поднялась тогда еще выше. Мы и до этого целовались, но, по иронии судьбы, в этот раз было что-то совсем неземное. И потом он сказал: «Очень жаль, что ты сам не сказал, и теперь за тебя приходится отдуваться мне». По сути, самого признания не было, но все и так было понятно. Никто не знал, но в доме Мэтта с тех пор стало больше нежности. Ароматов любви и прочей романтической атрибутики. Теперь наши ночи дополнялись еще и днями. Все было как раз так, как я и хотел. Николлс то и дело дарил мне какие-то подарки, мне оставалось лишь принимать. Несмотря на то, что у меня денег было больше, Мэтью никогда не брал моих дорогих подарков, а я просто не мог отказаться. Иначе далее следовали обиды, которых я терпеть не мог. Я стал походить на сопляка, что мне не слишком нравилось, но, как говорится, от любви не убежишь. А у нее, к сожалению, много побочных эффектов. До этого мне никогда не было так хорошо. Будто меня выпустили из клетки и теперь я, не стесняясь своих чувств, мог спокойно проводить время с любимым человеком. Мы гуляли, ходили на всевозможные выставки, мероприятия. Я хоть и пытался спонсировать наши походы, Николлс отказывался, говорил, что сам сможет меня обеспечивать. Никогда такого не было, чтобы человек мне совсем не надоедал. Мало того, хотелось отдавать ему все время. Меня отвозили в санаторий. Нужно было подлечить легкие, которым в городе — при таком-то воздухе — совсем невозможно было излечиться. Мы долго прощались, сами понимаете, неделя — это же так много. Мэтт не мог поехать со мной, ссылаясь на подготовку к экзаменам и загруженность из-за подработок. Я хотел было начать возражать, но у меня ничего не вышло, и я смирился. В санатории, куда меня отвезли, не оказалось связи. То есть, совершенно никакой. Ни один оператор не удосужился установить где-то поблизости телефонную вышку. Я скучал, в самом деле скучал, но ничего поделать было нельзя. Даже родители не навещали меня на протяжении этих двух недель. Вернувшись домой, я первым же делом решил навестить Мэтта. Мать сказала, что его нет дома, и в скором времени захлопнула передо мной дверь. Я хотел было уже уходить, но до меня дошло, что Мэтью-то с матерью не живет. Вернувшись, я только и успел углядеть большой чемодан в правой и фотографию Николлса в левой руке его матери. «Что, черт возьми, происходит?!», — думал я. Решившись, я стал следить за этой обеспокоенной женщиной. Она направлялась на кладбище. * * * Сейчас мне двадцать семь: прошло десять лет. Раз в полгода я хожу к нему на могилу, чтобы он знал, что я все еще помню. Помню самую сильную любовь моей жизни. Помню первооткрывателя своего счастья. Помню наши бессонные ночи и дни, проведенные вдвоем. Наши походы в музеи, кинотеатры. Парк аттракционов, где я кричал на американских горках, а он обнимал меня, чтобы было не так страшно. Помню косые взгляды прохожих, когда мы поздно вечером возвращались домой, держась за руку. Помню его бездонные глаза и вечную ухмылку. Его звонкий голос и теплое тело. Его бесконечную доброту и извечную жизнерадостность. Жизнерадостность. Он умер от передозировки наркотиками, будь они прокляты. Там всегда много цветов. Подсолнухов, таких же ярких, каким был Мэтт. Если жизнь остановилась, ее не заведешь, как часы.