Сто ступеней в вечность

С младенчества меня мучили страшные сны. Это часто бывает с детьми, и все же странно, что в детстве, когда тебя лелеют и оберегают, может открыться окошечко в ад. © Клайв С. Льюис

      На Эллериан надето что-то невыносимо белое, воздушное и легкое, будто настоящее облако. Она ярко улыбается ему, золотые смешинки-звездочки задорно пляшут в голубых глаза.       «Она прекрасна», — рассеянно думает Трандуил, открыто улыбаясь ей в ответ, не замедлив повторить это вслух, заслужив тем самым румянец на светлой коже и довольную усмешку.       Он осторожно сжимает тонкие пальцы и склоняется в полупоклоне, преподнося их к своим губам. И хмурится, когда Эллериан мягко, но решительно высвобождает ладонь из его руки, легко касается щеки, заставляя подняться.       Она молчит пару мгновений, внимательно вглядываясь в глаза супруга, будто силясь увидеть, найти там что-то одной ей ведомое, но вскоре разочарованно качая головой, отворачивается.       — Не стоит, — отстраненно произносит эльфийка, не удосужившись даже взглянуть на него.       — Прости? Я не совсем понимаю…       — Трандуил, — она резко разворачивается, золотые волосы взлетают в воздух, сверкают, на миг огнем вспыхивая в лучах полуденного солнца.  — Не стоит.       Эллериан вновь смотрит на него. Смотрит своими невозможно синими глазами-аквамаринами чуть печально, немного отрешенно, оценивающе, с горькой усмешкой на полных губах.       — Эллериан, что?.. — начинает было он, взволнованный столь странными и быстрыми переменами в настроении жены.       — Почему ты не отпускаешь меня? — спрашивает она, одним резким взмахом руки обрывая его на полуслове и поднимаясь на носочки в попытке заглянуть ему в глаза.       — Я не понимаю… — ее синие омуты лихорадочно блестят, заставляя его замолчать.       — Я умерла, Трандуил, умерла, понимаешь? Из-за тебя умерла, по твоей вине. Потому что ты не дал мне выбрать, не позволил решить собственную судьбу из-за своей проклятой эгоистичности.       — Значит, я эгоист? — мгновенно вспыхивает он, раздражённо сужая потемневшие от гнева глаза.       — Да, Трандуил, ты эгоист. Разве я просила тебя сохранять мне жизнь такой ценой? Ты ведь знал, что я жить не смогу с таким грузом на сердце. Ты, из-за своей эгоистичности пошел на это в попытке не дать мне умереть, а знаешь, почему ты это сделал? Не потому что боялся, что больно будет мне, нет.       Он крепко сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, раздираяя ее. Кровь теплой струйкой сочится сквозь пальцы, капли с грохотом разбиваются о тот самый паркет с алыми прожилками.       Трандуил знает, что она сейчас скажет. Подсознательно понимает где-то в темных глубинах души. И это пугает.       Не меньше, чем осознание, что Эллериан-то права.       — Ты боялся, что тебе будет больно. Боялся потерять комфорт, удобство, мое тепло. Потому что для тебя на первом месте всегда будет стоять твое благополучие, и только после — чужих.       Она не кричит, нет, она лишь устало шепчет, глядя на него своими глазами-сапфирами, заполненными жгучим разочарованием. И Трандуил отчего-то очень сильно хочет, чтобы она кричала, обвиняя его в том, в чем он действительно виноват, проклинала, а не… смотрела так, будто ей уже все равно.       — Я умерла из-за тебя, Трандуил, но даже после смерти ты не даешь мне уйти, найти, наконец, долгожданный покой. Не даешь, упиваясь жалостью к самому себе.       Слова, холодные, расчётливый слова, попадают точно в цель, раня намного больнее любого клинка, и он отшатывается от нее, с ужасом глядя на ту, что когда-то, и до сих пор, была так дорога.       — Нет…       — Ты ведь сам знаешь, что я права, так зачем лгать?       Эллериан смотрит равнодушно, сложив руки на груди и наклонив голову на бок, так, что золотые волосы волной лежат на плече. Она смотрит так, будто он — никто. Будто они никто для друг друга.       — Потому что я люблю тебя! — громом звучат в тишине странные, диковинные слова. Трандуил замирает на миг, пробуя их на вкус… — Я люблю тебя. Всегда любил.       — А я ненавижу тебя, Трандуил, сын Орофера. Ненавижу до глубины души.       А в следующее мгновение он просыпается в свой постели с руками израненным в кровь и странным ощущением пустоты внутри. Там, где должно было быть сердце.

***

      Тенью крадется он по дворцу; тихо поскрипывает лестница под легкими шагами, еле слышным стуком отзываются каменные ступени.       Одна, вторая, третья…       Он замирает на мгновение, настороженно прислушиваясь к ночной тишине замка, прежде чем продолжить идти.       Десятая, одиннадцатая, двенадцатая.       «В вечность ведет сто ступней», — кажется, так говорил ему отец когда-то очень-очень давно, уже и не вспомнить.       Знакомые слова отзываются привычной глухой болью в груди, а отцовский голос в голове тихо продолжает: «Но цена за каждую слишком высока. Не ступай на этот путь, сын мой, не ищи про́клятых ступней, не пытайся найти дороги в вечность. Не тебе суждено это сделать, и прошу, не пытайся».       — Прости отец, — шепчет он хрипло, сжимая в руке медный подсвечник. — Прости, что ослушался. Я вступил на этот путь, но успел пройти лишь три ступени, как пришло время платить. Ты был прав, цена оказалась непомерна. Может быть, когда-нибудь кто-то из нашей семьи и ступит на проклятую дорогу и сможет пройти до конца, но это буду не я.       Пятнадцатая, шестнадцатая, семнадцатая…       Еще немного, совсем чуть-чуть…       Пальцы покрепче сжимают деревянную рамку и он замедляет шаг, глубоко вздыхая. Это — его личное проклятие. Начав раз, остановится уже невозможно.       А ведь началось все много тысячелетий назад с первого гроба в родовой усыпальнице, пальцев, запачканных краской и сотен одинаковых портретов в заброшенной башне поместья.         Восемнадцатая, девятнадцатая, двадцатая.       Вот и все.       В подземельях по-прежнему темно, сыро и пахнет гнилью. Пламя свечи дрожит и на миг ярко вспыхивает, взвиваясь ввысь, прежде чем погаснуть. Он не обращает внимания на это, доверившись памяти, что услужливо указывает дорогу.       Глухим стуком отдаются в тишине шаги, а где-то вдалеке вновь мерно капает вода.       Все повторяется; вновь и вновь, раз за разом, а он все никак не может привыкнуть. Смириться и перестать наконец оказывать бесполезное сопротивление, которое, он знает, ни к чему не приведет; лишь тратя силы в пустую.       Шероховатая поверхность мрамора вновь скользит под пальцами, очередной портрет становится рядом с предыдущим, и вот уже другие, ярко-синие глаза пронзительно глядят на него с холста, а черная восковая свеча вновь зажженна промокшими спичками, найденными в кармане.       Секунду он зачарованно смотрит на два портрета, свечу, капли застывшего воска, темные мраморные плиты и витиеватую гравировку на них; прежде чем резко развернуться, взмахнув полами черного плаща, и уйти прочь, громко печатая шаг, чтобы больше не оглянуться.       — Через год. — Резко выдыхает король Лихолесья, в ответ на щелчок замка двери, за которой остались темные подземелья, странные картины, свеча и все ошибки его прошлого. — Я вернусь через год. Прощайте.

***

      Огромные синие глаза, ее глаза, с удивлением глядят на него с детского лица; маленькие ручки тянутся к светлым волосам, ниспадающим по плечам.       Малыш по-прежнему молчит, лишь хлопает пушистыми ресницами и переводит взгляд на блестящую пряжку плаща и наклоняет головку набок.       Трандуил машинально протягивает руку, позволяя маленьким пальчикам обхватить его собственные. В груди тоскливо щемит, стоит ему только увидеть это знакомый жест; смотреть же в глаза сыну у него просто нет сил.       Слишком уж он был похож на нее.       — Ваше Величество, вы так редко навещаете принца, — незнакомая ему эльфийка, нянька ли иль кормилица — он не знает; смотрит с укором. — Может быть, хотите?..       — Нет. — Холодно отрезает король, отворачиваясь — продолжать смотреть на живое напоминание обо всем, что он так хотел забыть, нет больше сил. — Больше и слышать не желаю подобного ни от вас, ни от кого другого. Меня также не интересует и сам принц; делайте все, что считаете нужным, я доверяю вам. Прошу лишь больше не беспокоить меня подобным. Мы друг друга поняли?       Эллет приседает в реверансе, но Трандуил успеет заметить тень недоумения и недовольно поджатые губы.       — Милорд?       Ее голос настигает его у самой двери, когда Трандуил уже заносит ногу над порогом и заставляет его раздраженно закатить глаза, прежде чем обернуться с нарочито вежливой улыбкой на губах.       — Что еще случилось?       — Да, — отрывисто кивает она, пряча глаза и нервно разглаживая несуществующие складки на переднике. — Да, по правде говоря. Видите ли…       — Побыстрее, пожалуйста. У меня полно дел и кроме этого.       — Леголас… — она начинает было говорить, но тут же осекается, испуганно прикрывая рот ладонью. — Простите, я хотела сказать принц.       — Я вас понял. — Ледяным голосом произносит король, рассерженно выдыхая.       — Принц отказывается пить молоко кормилицы, и мы не знаем, что делать.       — О. Вы действительно думаете, что я знаю, как решать подобные проблемы? — спрашивает он бесцветным голосом, выгибая бровь. Ей почти удалось удивить его. Сказать, что Трандуил был впечатлен, значит не сказать ничего. За всю свою жизнь, это — однозначно было самое странное, что он только слышал.       — Простите, мой король, просто мы…       Испуганно начинает было девушка, но Трандуил взмахивает рукой, приказывая ей замолчать.       — Не нужно. Я вам полностью доверяю, поступайте так, как считаете необходимым.       — Спасибо, мой король, я ценю ваше доверие, — он с усмешкой наблюдает, как эльфийка буквально начинает светиться от облегчения, и, покачав головой, наконец выходит вон из комнаты.       Чтобы тут же замереть на месте, настороженно прислушиваясь к собственным чувствам, так и кричащим о фальши, и, что важнее — об угрозе. Не ему, Леголасу.       — Ну что за чушь? — Трандуил рассеянно взъерошивает волосы, скользя взглядом по длинному коридору. — Бред, чистой воды бред. Неужто и вправду с ума сходить начал?..

***

      Подтверждение того, что он все же не сошел с ума, появляется спустя неделю.       Заседание совета длилось уже несколько часов — поздний вечер давно уже сменился ранней ночью, и на темном небе появился бледный полумесяц, робко светивший из-за грозовых туч.       Трандуил устало хмурится, то и дело переводя взгляд с пожелтевшего и, очевидно, промокшего пергамента, написанного прямым, грубым почерком, на роханского посла, робко мнущегося под тяжелыми взорами советников и ледяным, его собственным.       Трандуил открывает было рот, собираясь задать очередной вежливо-саркастичный вопрос, но в следующую секунду закрывает его, с удивлением воззрившись на запыхавшегося и, отчего-то перепачканного в гари и саже, слугу, что ещё мгновение назад с грохотом распахнул двери, и, каким-то чудом избежав рук стражи, вбежал в залу.       — Милорд, там… — хрипло выдавливает он, не успев отдышаться и заходится в приступе надрывного кашля. — Там… Восточная башня горит. Принц все еще там.       — Что? — Трандуил мертвенно бледнеет, вскакивая с кресла. — Что?!       Лорды один за другим поднимаются со своих мест; кажется, кто-то кричит что-то ему, но Трандуил этого не слышит.       Ты обещал, с укором шепчет тихий голос в голове, и мир вокруг него гаснет. Его сын, ее сын, сейчас там, в горящей башне умирает. И, разумеется, он сделает все, чтобы спасти этого ребенка.       Как бы больно ему самому не было после.

***

      Он бежит не разбирая дороги, а в голове лишь сияют огромные, испуганные глаза малыша. Его сына.       Не спас, не уберег.       «‎И в этом виноват только ты и никто другой», — шепчет насмешливый голосок.       Леголас. Его дитя, его сын, его наследник, умрет из-за него. Опять.       Потому что вновь оказался слишком жестоким, вновь думал лишь о себе, не заботясь о благе других, вновь повел себя как эгоистичный идиот.       Вновь оттолкнул дорогое себе существо по собственной глупости и теперь вновь потеряет последнего родного эльфа в этом мире.       А потерять еще и сына Трандуил не мог.       Потому что Леголас внезапно оказался слишком дорог.       Потому что впервые за эти месяцы, Трандуил понял наконец, что он — не только ее сын, ее кровь и плоть, ее продолжение, ее погибель,, но и его дитя тоже.       Единственное, драгоценное, любимое дитя.       Ради спасения которого и умереть не страшно.       Темная дверь слетает с петель, стоит ему только легко потянуть, и тут же его обдает волной яркого горящего пламени, на мгновение ослепляя.       Огонь опаляет кожу, обжигает пальцы, дым рвется в нос и он задыхается, вновь давясь в приступе кашля.       Одежда нам нем, наверняка горит или во всяком случае безнадежно испорчена, но Трандуилу плевать.       Закрывая нос и рот рукавом, он с трудом продирается сквозь пламя, туда, где тихо, еле слышно бьется маленькое детское сердце.       Объятая огнем балка обрушивается прямо перед ним, задевая краем ногу эльфа и заставляя того издать приглушенный стон.       Глаза слезятся от дыма, руки давно уже ободраны в кровь, а внутри все горит не хуже того огня, что сжирает мир снаружи, от ужасной боли.       Внезапно рядом раздается хриплый крик, и сердце Трандуила сжимается от облегчения — Леголас жив. «‎Пока еще да», — ехидно отзывается голос в голове, заставляя его ринуться в глубь комнаты, забыв о нестерпимой боли.       Малыш рыдает навзрыд, захлебываясь в слезах, и Трандуил ловит себя на мысли, что это первый раз, когда он слышит голос сына.       Лицо ребенка перепачкано в саже, угол шерстяного одеяла в которое тот укутан чуть тлеет, но сам Леголас, хвала Эру, цел и невредим.       Трандуил тут же подхватывает сына на руки, прижимая к груди и пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, что, кажется, способно вырваться прочь из грудной клетки.       Мальчик заливается слезами, изо всех сил цепляясь своими маленькими ручками за изорванный в клочья сюртук отца, и тот вдруг понимает, что назад дороги нет — они стоят в маленьком кольце, окруженные огненной стеной.       — Тихо, дорогой, не плачь, — отрешенно шепчет король, обожженными пальцами вытирая мокрые дорожки слез и оставляя алые разводы крови на детском лице. Ada рядом, все будет хорошо, вот увидишь, мы со всем справимся… Тш-ш-ш, не плачь, милый, не нужно… Дай мне пару минут, и аda найдет решение, обязательно, придумает что-нибудь…       Валар, сможет ли он?.. Трандуил загнанным зверем глядит на пламя, ярко вспыхнувшее перед ним с новой силой, лишь крепче прижимая к себе драгоценную ношу.       Да, сможет. Иного выбора нет, а значит, он сделает все, но совершит это.       Раз, он сипло вдыхает воздух, прикрывая глаза на миг и делает шаг вперед. Туда, где огонь уже чуть начал утихать, стелясь у самой земли. И Трандуил решительно не хочет знать, не для того ли, чтобы разгореться после еще пуще.       Два, огонь обжигает его, и королю на миг кажется, что он сгорит сейчас живьём, как и стоял, но в голове набатом бьется мысль, что Леголас должен выжить. А значит и он обязан жить.       Три, он вываливается из полыхающей башни и бежит со всех ног, пока кровь застилает глаза, а руки предательски дрожат.       Четыре, и внезапно приходит осознание, что все кончилось; оно наваливается на него, придавливая к земле и заставляя наконец опуститься прямо там, на до блеска начищенный паркет, пачкая его копотью и кровью.       Они живы.       Леголас жив.       А остальное не так-то важно.

***

      Малыш на руках доверчиво сопит — он заснул уже спустя несколько минут, после того как они выбрались из рухнувшей башни, и Трандуил чуть насмешливо улыбается — дорого бы он сам отдал за подобную беспечность.       Краем глаза он видит, как слуга стоящий рядом испуганно вздрагивает, и тут же возвращает лицу привычное равнодушно-холодное выражение.       — Вон, — шипит Трандуил, не осмеливаясь повышать голоса, дабы ненароком не разбудить сына. — Я разберусь с этим позже. И не дай Эру, узнаю, что поджег был преднамеренный и виновники до сих пор не пойманы…       Заканчивать предложение ему не требуется — слуга, мертвенно побледнев, с поклоном медленно идет прочь, с трудом удерживаясь оттого, чтобы броситься бегом.       Трандуил качает головой и устало вздыхает. Валар, как же он вымотан…       Дверь тихо скрипит, открываясь и он, наконец, оказывается в спокойной полутьме своих покоев.       В камине потрескивает пламя, и Трандуилу становится тошно, стоит ему только взглянуть на него. Но сил потушить огонь нет и он лишь досадливо поморщившись, опускается на постель. По-хорошему стоило бы переодеться, скинуть эту пропахшую гарью и дымом одежду и смыть сажу с кожи, но расставаться с Леголасом даже на мгновение, не хочется.       Перина прогибается под его весом, и Трандуил наконец ложится, щурясь теплым волнам наслаждения растекающимся по телу.       О Эльберет, давно ему не было так хорошо…       Леголас рядом ворочается и открывает глаза, сонно моргая. Увидев лицо отца, он удивленно замирает, чтобы после пролепетать робкое: «ata», и протянуть руки, в попытке схватить того за волосы.       — Ata? — насмешливо переспрашивает он, приподнимая брови и аккуратно высвобождая прядь из цепких ладошек. — Аda, Леголас, аda, не аta.       — Ata, — настойчиво повторяет малыш, в этот раз обращая внимание на блестящее кольцо на пальце родителя.       — Аda, Леголас, — упорно поправляет Трандуил, снимая перстень и убирая его подальше.       — Ata! — губы у мальчика дрожат и король вдруг понимает, что тот собирается заплакать. И Эру свидетель, он понятия не имеет, что нужно делать с плачущими детьми.       — Ох… Я… Послушай, не нужно плакать, я…       Малыш всхлипывает, глядя на отца как на настоящего предателя, и Трандуил обреченно вздыхает, не зная, куда деть руки.       — Я ужасный отец…       И, конечно, ему ничего не остается кроме как осторожно обнять ребенка, пряча его в кольце рук.       Пару минут Леголас тихо всхлипывает у него на груди, прежде чем наконец затихнуть, вновь засыпая.       — Эру, дети такие пугающие, — выдыхает Трандуил, неловко проводя рукой по маленькой головке и вслушиваясь в ровное биение сердечка. — Это оказалось гораздо сложнее, чем я думал…       Он устало прикрывает глаза, отрешенно слыша как огонь задорно трещит в камине, а в настежь распахнутое окно вместе с ветром прилетают отзвуки тихого пения птиц и журчания рва, окружающего замок.       — Ata, — шепчет во сне Леголас и Трандуил с удивлением чувствует, как в груди странно теплеет, а сердце начинает биться все чаще.       — Спи спокойно, meleth nin, — еле слышно произносит он, легко касаясь губами лба сына. — Ada рядом. Спи спокойно.

***

      Детские пальчики крепко сжимают его собственные; Леголас с трудом поспевает за широкими шагами отца, то и дело переходя на бег и Трандуил нарочно замедляет шаг, иногда останавливаясь на несколько секунд.       Леголас не спрашивает, куда вдруг они идут посреди ночи, без слуг, освещая дорогу лишь свечой, что держит в руке отец, а Трандуил и не говорит, терпеливо ожидая, когда сын наконец оторвется от созерцания паутины на старинных латах, и они смогут продолжить путь.       Когда они подходят к каменной лестнице, ведущей в подземелья, и Трандуил настойчиво тянет сына за руку, заставляя спуститься, тот все же останавливаться, поднимая на того полные удивления глаза.       — Аda? — непонимающе спрашивает он, быстро моргая.       — Все в порядке, Леголас, — успокаивающе произносит король, ласково ероша короткие золотистые локоны сына. — Доверься мне. Ты ведь знаешь, я никогда не причиню тебе вреда.       — Да, — неуверенно соглашается мальчик, испуганно вглядываясь в холодную тьму подземелий. — Знаю.       — Тогда идем, не стоит тянуть время.       Мальчик перепрыгивает со ступеньки на ступень, опять не поспевая за быстрыми шагами отца. Их шаги отзываются глухим эхом от каменных стен и Трандуил рассеянно отмечает уже привычный звук падающих капель.       Когда они, наконец, спускаются по лестнице вниз, Леголас опасливо жмется к нему, крепко хватаясь за край неизменного черного плаща и не желая отпускать, будто думая, что в этом случае, отец непременно исчезнет, бросая его здесь одного. Трандуил же на это лишь насмешливо усмехается и закатывает глаза, но никак не комментирует.       — Идем, осталось совсем немного, — говорит он, но мальчик не двигается с места, лишь сильнее стискивая в руках ткань.       — Леголас, — король устало выдыхает, отцепляя руки сына от накидки и сжимая его ладошку в своей. — Не нужно боятся. Я рядом.       — Ты не бросишь меня?       Синие глаза смотрят настороженно и боязливо, и Трандуилу не остается ничего, кроме как опуститься на колени, оказавшись чуть выше трехлетнего сына и, накрыв его ладошки своими, решительно произнести:       — Клянусь троном, что я никогда не брошу тебя, Лаэголас.       — О. — На лице мальчика появляется недоуменно-растерянное выражение, и он робко улыбается. — Тогда у нас все в порядке?       — Да дорогой, у нас все в порядке, — кивает Трандуил, поднимаясь с колен. — А теперь идем.       В этот раз он идет чуть медленнее, позволяя Леголасу семенить рядом.       Наконец они останавливаются и Трандуил оборачивается, внимательно глядя на лицо сына. Тот недоуменно хмурится, прежде чем прикусив губу спрашивает:       — Это nana и… daerada?       — Да.       С тихим вздохом он опускается подсвечник на каменный выступ, позволяя пламени перекинуться на погасшую черную свечу, зажигая ее.       — Она красивая, — прикусив губу, говорит мальчик, и Трандуил с удивлением смотрит на него.       — Да, — соглашается он и опускается, чтобы поднять сына на руки. — Ты похож на нее.       Леголас обнимает его за шею и поворачивает голову, глядя то на два портрета освещенных тусклым светом свечей, то на хмурое лицо отца.       — Расскажи мне о ней, — внезапно просит он, умоляюще заглядывая в лицо отцу. Трандуила эта просьба застает врасплох и пару мгновений он быстро моргает, не зная, что сказать, прежде чем откашлявшись, заговорить:       — Она была красива. Очень красива… У нее был прекрасный смех: слушаешь бывало и не можешь не улыбнуться, а внутри все так и трепещет, а мир кажется светлым-светлым, полным лишь одного добра. Знаешь, иногда я смотрю на тебя и вижу ее — она в твоих чертах лица, в волосах, в глазах, в движениях, порой мне кажется, что у тебя ее душа. Ты не представляешь, как вы похожи…       — Прости… — шепчет мальчик, пряча лицо на его груди.       — Простить? Помилуй, мне не в чем тебя винить, а значит и не за что прощать.       Они молчат несколько минут — Леголас словно зачарованный смотрит на картины, а Трандуил стоит, опустив взор, машинально поглаживая сына по голове.       — Она любила тебя, Леголас. — Говорит он внезапно хриплым голосом, поднимая глаза к потолку. — Любила больше всего на свете. Даже больше жизни.       — А ты любил ее? — родные синие глаза-сапфиры серьезно смотрят на него с лица сына и он, облизав, пересохшие губы, тихо выдыхает:       — Да, любил. Вот только понял это, когда было слишком поздно.

***

      На Эллериан надето что-то невыносимо белое, воздушное и легкое, будто настоящее облако. Она ярко улыбается ему, золотые смешинки-звездочки задорно пляшут в голубых глаза.       «‎Она прекрасна», — вновь думает Трандуил, открыто улыбаясь ей в ответ, не замедлив повторить это вслух, заслужив тем самым румянец на светлой коже и довольную усмешку.       Он осторожно сжимает тонкие пальцы и склоняется в полупоклоне, преподнося их к своим губам. И опасливо хмурится, когда Эллериан мягко, но решительно высвобождает ладонь из его руки, легко касается щеки, заставляя подняться. Опять.       Она молчит пару мгновений, внимательно вглядываясь в глаза супруга, будто силясь увидеть, найти там что-то одной ей ведомое и вскоре ярко улыбается, одними губами шепча:       — Спасибо.