Милосердие

Отпусти мне грехи, Отец, ибо я согрешил. Сколько грехов у Господа в рукаве? Семь? Двенадцать? Тридцать три? Сто? Сколько бы ни было, я нарушил их все. Я так любил жизнь, Отец, если бы Ты знал. Жизнь, что бурлила за стенами нашей обители, пока мы, коленопреклоненные, простаивали заутреню или всенощную на холодных камнях храма. Там, в городе, танцевали у майского столба, а мы учили псалмы. Там хуглары и менестрели пели о любви, а мы тянули заунывное Pater noster. Там молодые парни вели нарядных девушек в хоровод, а мы в грубых рясах до изнеможения бегали по двору, где в нас вколачивали воинский навык. Там в тавернах пили пиво и ели мясо, а мы довольствовались куском хлеба и кружкой воды. Как же я всё это ненавидел! Я был черной овцой, козлищем, приблудой, явившимся в монастырь, чтобы выжить, и теперь ежеминутно мечтающий сбежать. А сбежать было нельзя. Храмовники, госпитальеры, бенедиктинцы, иезуиты или капуцины — их так много, что и не упомнишь всех своих братьев во Христе. Но мы были наособицу. Доминиканцы. Псы Господни. Ищейки, идущие по следу дьявольских выползней. Только мы знали, как отличить обычную деревенскую бабу от ведьмы, спрятавшейся за обликом добропорядочной хозяйки, где ребенок, просто играющий в камушки у дороги, а где сатанинский ублюдок с крохотными рожками, спрятанными в гуще ангельских кудряшек, где просто кот-мышелов, вышедший погреться на солнышке, а где демон из преисподней, принявший кошачье обличье. Только мы знали, и только мы свершали правосудие с мечом в руце. Так что, Отец, заповедь «не убий» я нарушал очень часто. Я воровал, когда мне было нужно, пил вино и не отказывался отобедать с сильными мира сего, когда они приглашали меня к столу отведать, что Бог послал. А посылал Ты им щедро, не скупясь, чего не скажешь о трапезах крестьян, за чьими столами я тоже сиживал. Настоятель учил нас, что, сохраняя чистоту помыслов, мы чтим Святой Дух, а сберегая тело, блюдем его, как Храм — пристанище души. Я осквернил их всех. Мои помыслы были грязнее самой глубокой выгребной ямы, я желал смерти брату и хотел жену ближнего своего. Хотел и брал. И жену, и сестру, и брата, и мужа и не знал отказа. Потому что разве кто посмеет отказать тому, кто пришел вершить Суд Божий, или тому, кого призвали на защиту от страха настоящего или вымышленного? К этому списку надо бы добавить еще алчность, гордыню, зависть, сребролюбие, сквернословие и уныние. Я преуспел во всех. Я так надеялся, что когда-нибудь наш орден не выдержит и разрешит меня от обета, с позором выгнав шелудивую псину из своей своры. Но чем отвратительнее были мои поступки, тем тяжелее был наказ, который я получал. Меня наставляли на путь, ожидая смирения, а я каждый раз обмирал от страха. Больше всего я боялся вершить суд. Вынести приговор, а потом понять, что осудил невиновного, послав на лютую смерть. Я был согласен на любую работу: ходячие мертвецы, вампиры, оборотни, василиски, гробокопатели. Только не ордалии. И знаешь, о чем я хочу спросить тебя, Господи, пока яд бежит по жилам, холодными иголками покалывая спину? Почему полюбить женщину, дав обет безбрачия — грех, а прожить всю жизнь венчанным, но с нелюбимой — нет? Почему стяжательство грех, а покупка индульгенции душеспасительное дело? Почему одним прощается многое, а с других взыскивается по самой строгой мере? Я так устал, Господи, что проиграл этот бой, и близится минута моего последнего вздоха, а мне, рыцарю воинства Христова, так страшно, как не было даже в день падения Иерусалима. Что может страшить того, чью руку ведёт сам Господь? Если ты воин Света, разящий Мрак и прославляющий имя Божие во всех Мирах?! И умрёшь ты во имя Его и во славу Его. Так чего же боишься ты — воин Господень? Я боюсь, что Ты спросишь меня после того, как апостол Пётр зачитает мой жизненный путь…………. …………… и Ты спросишь, почему …. Осень стояла сухая, но утренние заморозки уже белили траву и стягивали редкие лужицы нежной хрупкой корочкой. Деревня была большая и, как видел Рейнар, далеко не бедная. Дома добротные, скотина чистая и ухоженная, а хозяева, выглядывающие на них из-за заборов, хорошо одеты. Они ехали медленно, позволяя всем видеть, что в их дома пришли воины Господа нашего, что они все под защитой и бояться нечего. В придорожной пыли сидела девочка, худенькая, в застиранной рубашке, босая. Девочка не обращала никакого внимания на кавалькаду конников, что ехали мимо неё, складывала в горку круглые камешки и что-то напевала себе под нос. Яркие, как осенние листья, волосы густой курчавой волной покрывали её спину до пояса. Кобыла Рейнара оступилась, вскинула голову, тревожно заржав, девочка обернулась и посмотрела на всадника. Сердце Рейнара пропустило удар, проткнутое острой иглой предчувствия. Глаза на совершенно безмятежном лице были разного цвета, из приоткрытого рта тянулась нитка слюны. — Ведьма она, точно говорю вам, господин, — деревенский староста мял в руках шапку, глядя исподлобья на брата Рене, возглавлявшего их отряд. — Приблудилась, откуда никто не знает, ещё по весне. Старуха Мари её приютила, ну стало быть и началось. — Что началось? — Рене сурово смотрел на мужика, который косолапым медведем переминался с ноги на ногу, но говорил уверенно, не боялся. — Так это, скотина болеть начала не пойми от чего. Молоко киснет у баб в крынках, и яйца из-под курицы уже тухлые выходят. — А девочка при чём? — терпеливо расспрашивал Рене. — Ну как же, братия? — искренне удивился староста. — Она же всё чего-то бормочет, заклинания свои бесовские, — мужик скоро перекрестился, — камушки раскладывает, знаки в пыли выводит, и глаза-то у неё не как у обычных людей. Ну и рыжая же, господин, а это самый верный признак! — Сами-то мы боимся её тронуть, — честно признался мужик и поклонился, — вот вас и позвали. Чужая она, не наша. Рене приказал привести сюда девчонку и женщину, что её приютила. Староста недовольно зыркнул, но перечить не стал, ушел. Пришедшая старуха бубнила, что нашла девчонку в лесу, когда за хворостом ходила, замёрзшую, грязную и голодную, совсем одну. — Зовут её Ивет. Только это она и может сказать, господин, — шамкала бабка, узловатой от артрита рукой придерживая девочку за плечо. Та стояла, разинув рот, разглядывая свои ноги. — И вреда от нее, что от птички, — никакого. Брат Рене жестом отпустил всех, устало присел на скамью, потирая лицо. — Девчонка просто слабоумная дурочка, — Рейнар подошел сзади, положив руки на плечи своему побратиму. — Ты же понимаешь? — Она пакостная ведьма, не вошедшая в силу. Мы её сожжем, люди успокоятся, перестанут писать жалобы и прошения в орден. Я совершу Божий суд и по возвращению получу должность приора в Лотарингии. Все будут довольны. — Она больной несчастный ребёнок! — Рейнар сжал пальцы, ощущая под тканью скапулярия зернь кольчужной рубашки. — Значит, мы сделаем благое дело, — Рене встал, скидывая с себя руки собрата, — успокоим народ и спасём девчонку, которую через пару лет будут насиловать по сеновалам все кому не лень, пользуясь её слабоумием, а её ублюдков потом будут топить в колодцах. — Это безбожно! — Аккуратнее, Рейнар, ты говоришь с будущим приором, — Рене зло сощурил глаза. — Это будет милосердие. Костёр для девчонки сложили такой, что можно было сжечь всё семейство старосты, не то что тщедушного подростка. Толпа с почтением выслушала проповедь (Рене прекрасно умел говорить) и с нетерпением ждала, когда приведут ведьму. Ведьма. Такое событие, не у каждой деревни есть ведьма! Есть теперь, чем хвастаться перед соседями на ярмарке. Рейнар стоял в кругу братьев ордена, до хруста сжав зубы. — Ты зажжёшь костёр, брат Рейнар, — будущий приор Лотарингии улыбался ему всепрощающей улыбкой Спасителя, — и прочтёшь молитву… Знаешь, Господи, когда я взял её за локоть, я так сдавил ей руку, что она ойкнула, а мне хотелось… не знаю… поубивать всех деревенских дурней, отдавших на заклание чужого ребёнка. Я хотел вколотить зубы в глотку Рене, стерев с его лица лживую фарисейскую улыбку праведности. Но я, трусливо поджав хвост, вёл её к поленнице, а она шла, доверчиво сжимая мою ладонь, кивая всем. Было такое солнечное утро, такая нестерпимая синева небес, что бывает только осенью. Я привязал её к столбу и пробормотал молитву, проталкивая слова через сжатое спазмом горло: «Nam et si ambulavero in valle umbrae mortis, non timebo mala, quoniam tu mecum es». Бесстрастная латынь врывалась белым паром в холодный воздух, а я умирал от презрения к себе, боясь взглянуть в лицо беспамятной дурочки. Она улыбалась и повторяла: «Ивет, Ивет, Ивет». Маленький взъерошенный воробушек, бездумно глядящий вокруг. И когда ты спросишь меня, Господи, почему я, назвавший себя Твоим воином, давший обет оберегать слабых и защищать бесправных, не спас Твоё дитя, вся вина которой была в цвете волос и глаз, в скорби больной души, что мне ответить? Был ли я милосерден? Я струсил, Господи, я ничего не сделал, убоявшись гнева людского, позабыв о Страшном Суде и не веря в него. Мне нет прощения. Но знаешь, о чём я все время думаю, Отец? Я не могу перестать думать о том, что утро было морозное и огонь сперва согрел ей ноги…