Глава 9. Чужая
25 мая 2020 г., 13:09
Торин принял присягу первых, вернувшихся гномов, среди которых была и его сестра, принял их дары, приказал Двалину разместить их в приготовленных комнатах. Он это все делал автоматически, не думая. Он не мог думать. Сердце его болело в груди. Все было кончено. Ему казалось, что за несколько недель, что он шел на поводу у Лим и откладывал свадьбу, он добился ее расположения.
Но теперь он не хотел ничего. Ни расположения, ни свадьбы… и тем более не хотел счастья.
Так и хорошо, что она его не любит. Так и хорошо, что он ее все равно возьмет, и страдать заставит. Ведь что такое брак без любви, да без согласия… мучительно он подумал, как проклинать себя за это будет, как ненавидеть будет за все слезы, что Лим выплачет в подушку…
И может быть так, он забудет то, почему он себя уже ненавидит?..
Когда он пришел в себя, была уже ночь. Он не знал, где бродил, что делал… кажется, он ходил в покои, выделенные для Дис и бился в ее дверь, да только она ему не открыла, потом он поднялся на площадку, над воротами и долго смотрел на Воронью Высоту. Солнце заходило и било ему в глаза, да только он не отводил взгляда.
Он чувствовал, как несказанное вслух проклятье Дис окутывает его с ног до головы, как тянет его к земле, в землю, в камень…
Лечь и уснуть.
Просто лечь и уснуть. И чтобы больше уже ничего… ничего не тревожило и не болело. Никакого долга, никакого страдания…
И, кажется, когда он уже почти склонился с этой площадки, чтобы полететь вниз, в ров и разбиться о острые скалы, он вспомнил свою первую любовь и Лим…
Лим была тут. В Эреборе. Да, характер ее был другим… но она все же была как две капли похожа на ту, что он любил, когда был юн, светел, свободен.
Ноги сами его принесли в покои его невесты. Он не встретил по дороге ни одной живой души. Даже стражники на посту, мимо которых он прошел, мирно спали.
Было тихо и покойно.
Он зашел в ее комнату – она по привычке не запирала дверь, убежденная, что ей с ее статусом некого бояться. Торин запер дверь. И подошел к ее кровати. На столе слабо горела свеча в жестяном подсвечнике. Лим боялась засыпать в темноте. Торин взял эту свечку и зажег несколько настенных ламп.
Стало светло и… торжественно.
Торин не знал, почему подумал о торжественности. В последнюю очередь ему хотелось вспоминать сейчас, что он был король. Он скинул с плеч кафтан и, подойдя к кровати, тихонько лег рядом с девушкой.
Он смотрел на ее лицо. Она спала сладко, мирно, как спят еще невинные младенцы. И если бы она так сильно не походила на призрак из его прошлого, Торин несомненно относился бы к ней как к дочери.
Но это была его первая любовь – и он не мог думать о ней иначе, как о первой своей любви. Он желал ее. И с каждым днем промедления, с каждой новой неделей отсрочки, он лишь сильнее терял голову, словно она чарами его опутала. И только дразнила его, думая, когда же будет выгоднее всего сдаться.
Больше не было выгодного времени. Торин хотел получить ее немедленно. Он больше не мог считаться с ее капризами… она ведь ни разу так и не сказала однозначного «нет». А только играла с ним.
Довольно игр!
Под его пристальным взглядом, Лим проснулась. Она все поняла по его глазам и испуг появился на ее лице.
– Зачем вы пришли? Ночь…
– Сама знаешь, – он сбросил с нее одеяло, наклонился к ней и поцеловал. Лим попыталась вырваться, но Торин крепко схватил рукой ее за плечо, подминая под себя. Он целовал ее и целовал, держа одной рукой, второй он рвал на ней ее ночную рубашку. И гладил ее нагое тело. И в этот миг он чувствовал себя таким живым, каким никогда не был.
Он отстранился от нее, чтобы стянуть с себя мешающуюся одежду. Лампы светили ярко, и он видел ее хорошо. Видел пылающие и залитые слезами щеки. Видел ее молодую грудь, которую никто не касался прежде. Она стыдливо попыталась прикрыться разорванной рубашкой.
Но кроме этого он увидел ее глаза – полные ненависти и презрения.
И все оборвалось разом. Мираж, иллюзия, морок… все развеялось. И он видел совершенно чужую девушку. Не ту, которую любил так давно. Не ту даже, которую теперь желал взять в жены. Он видел просто девушку, просто дуру, которая не знает, что нельзя играть с влюбленным мужчиной, нельзя дразнить его. Тем более, если он король…
Он отошел от нее и отвернулся.
– Оденься. Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас же.
Лим не понимала, что остановило Торина. И уж тем более не понимала, что он хочет ей сказать. Но она никогда прежде не видела его в таком состоянии, так что поспешила накинуть на себя халат и, завязав пояс, она подошла к нему.
Торин сел на стул у стола и кивнул ей на второй стул.
– Когда я спросил тебя, согласна ли ты родить мне наследника, почему ты не могла просто сказать «нет», если настолько я тебе противен? Настолько тебя тошнит от моей любви?
– Я не могла сказать «нет»… Даин сказал, что я должна…
– Даин, должна… дура ты! Жизнь твоя, а не даинова, не моя… ничья еще. Не делай то, чего не хочешь! Должна… да что ты вообще знаешь о долге? Если бы для тебя твой долг хоть что-то значил, не смотрела бы ты на меня так, не откладывала эту свадьбу до самого возвращения сестры… долг – это когда делаешь. Нравится, не нравится, просто делаешь, а не кривишь рот и не просишь отложить свадьбу… чего ты хотела добиться этими постоянными отсрочками? Думала, я разлюблю тебя? но довольно… я полюбил не тебя, ты лишь похожа на ту, которую у меня дракон украл сто пятьдесят лет назад. А теперь вижу, что совсем не похожа. Не смогу я с тобой после этого жить. Прости за то, что сегодня случилось. И счастье, что я вовремя остановился… завтра же ты возвращаешься в Железные холмы. Я напишу письмо Даину, не бойся его гнева, я себя во всем обвиню. Здесь тебе оставаться нельзя… хочешь, можешь в Дейл уехать, к эльфам, в Синие горы – куда угодно. Просто уходи.
На лице Лим он увидел облегчение. И у него на душе потеплело. Значит, он все делает правильно. Не надо Лим…
Он не старик еще. Гномы его рода и до трехсот лет живут… еще найдет себе невесту… а всех этих «должников» вроде Даина да Двалина, нужно вперед самих переженить, чтобы не повадно было. А то Даин молодец, сам женился, родил себе двух сыновей, да со смертью жены, успокоился… Да Двалин тоже… сто лет не решается сказать Дис, что любит…
Тоже ему советники да свахи.
Торин поднялся на ноги.
– Прощай. За письмом завтра служанку пришли.
Лим ничего не сказала. Но она улыбалась. И слезы, что высохли на ее щеках, теперь блестели при свете ламп. Она была прекрасной… но чужой. Такой чужой, что этого было не превозмочь.
Торин отпер дверь и вышел в коридор.
Он споткнулся обо что-то мягкое и чуть не свалился, едва смог удержаться на ногах, схватившись о косяк.
– Махал, кто здесь? – прошептал он, доставая из кармана огниво и свечу, что отчего-то всегда носил при себе. Запалив огонек, он смог разглядеть Мию. С огромным удивлением он смотрел, как она поднимается на ноги.
– Ты чего тут делаешь?
Она не ответила. Она чуть наклонилась и плюнула ему на ноги.
– Как вы могли? Она ведь была невинной девушкой! А вы! Как посмели вы коснуться ее до свадьбы?!
Он был настолько ошарашен тем, что она сделала и тем, что говорит, что не нашелся, что ответить и ничего не отвечал.
Простая служанка, что плюется в короля. Это нужно быть или невероятно смелой или глупой. Или и то и другое вместе.
– Это не твое дело,– наконец выдавил из себя он. – Если я собирался жениться на ней, то какое дело, когда б я взял то, что и без того мое? Здесь всё и все принадлежат мне!
Мия испуганно притихла, но держалась и не отступила. Осталась стоять как вкопанная, прямо перед ним.
– Захочу, и тебе прикажу лечь со мной… и попробуешь только ослушаться и я..
– Не попробую,– едва слышно выдохнула гномка.
И они остались стоять оба – словно громом пораженные. Он от слов ее. Она от того, что решилась и все же произнесла это. Пусть не явно. Но он ведь не глупый и так поймет, что это значит.
Могло это значить только одно.
Огонек свечи вдруг задрожал от какого-то дуновения воздуха, и свеча погасла, оставляя их в кромешной темноте.
– Простите,– проговорила Мия, и по шевелению воздуха и шуршанию ее платья, Торин понял, что она опустилась на колени перед ним. – Я не имела права… плеваться… я, накажите меня как угодно. Я готова к самому суровому наказанию. Я не смела судить вас. Не должна была… но я не могла…
– Молчи уже,– оборвал ее Торин. – Из ревности ты это что ли?
– Нет! – горячо возразила девушка. – Только потому что это не положено… в Эреборе свято чтят традиции. Гораздо сильнее, чем где угодно еще…
– Откуда тебе знать про традиции Эребора? – устало спросил Торин. Он снова зажег свечу, а потом от нее одну из настенных ламп в коридоре. – Ты молодая слишком, чтобы знать их.
– Я знаю их все.
Она все еще стояла на коленях. И собиралась, очевидно, стоять так, пока он ее не прогонит или не простит.
– Откуда?
– Мои родители жили здесь. До Дракона. Они бежали… к родным в Железные холмы… они рассказывали мне об Эреборе все.
– Они живы? – глухо спросил Торин. Глупо спросил. Он знал ответ. Выживших было немного. Он один из немногих, кто дожил до этого дня.
– Я привезла с собой вот это,– она зажала в руке медальон на шее. Рука ее дрожала.
– Что это?
– Они умерли… не дожив до этого благословенного дня… и они так хотели быть похоронены на своей Родине… я отрезала по пряди их волос, после смерти. Я хочу похоронить их здесь.
Торин протяжно выдохнул. Верные Эребору гномы. И не дождались… не дожили.
Он слишком долго шел домой.
– Вы ведь не хотели этого? – тихо спросила она, спустя несколько минут тишины.
Отчего-то Торин не сказал ей, что ничего не было. Он не хотел с ней говорить о Лим вовсе. Он король и не должен отчитываться перед каждой служанкой о своих действиях или не действиях.
– Не твое это дело, – прошептал он. – Иди к Лим сейчас. А завтра же подойдешь к Двалину, и скажешь, что мой это приказ… пусть для родителей твоих выделят место в Гроте спящих. Пусть они… вернутся домой.
Он ушел прежде, чем она опомнилась бы и бросилась благодарить его. Не нужна была ему ее благодарность. И ничего не нужно было.
