Выгодная сделка

1.

            Румпельштильцхен не мог поверить, что Мила — его Мила! — могла по доброй воле прийти в такое место… Точнее, в такой момент.             Он бывал в этой таверне раньше: иногда, еще до войны, он останавливался здесь со своими немногочисленными друзьями, пропустить по стаканчику эля и поболтать про жизнь. Но даже самые смелые из местных старались держаться подальше от таверны, когда в порт прибывали корабли.             «С моряками поведешься — беды не оберешься», — говорили тётки Румпельштильцхена, и он никогда не пытался испытывать судьбу.             До сегодняшнего дня.             Он остановился на пороге, опираясь на палку. Даже сквозь закрытую дверь он слышал громкие вопли и хохот, от которого дрожали стекла. Он бы отдал что угодно, чтобы сейчас, вот прямо сейчас оказаться как можно дальше от таверны, желательно дома, желательно с Милой… От мысли, что ему придется зайти внутрь и оказаться в центре внимания всех этих животных, у него сводило внутренности. Он не мог назвать себя храбрецом и раньше; а уж после войны он и вовсе нигде не мог показаться без того, чтобы не стать объектом шуток.             Но внутри была Мила, а дома Бей ждал мать.             Сжав потные пальцы на посохе, Румпельштильцхен решительно толкнул дверь, не давая себе передумать.             Хохот извергся на него с порога, оглушая и дезориентируя; больная нога подвернулась и он упал бы, если бы не трость. Таверна кишела народом: в основном — матросами и охочими до их рассказов женщинами. Румпельштильцхен метался взглядом от одной к другой, пытаясь разглядеть среди них Милу — но ни она из них не была на нее похожа.             — Мила?.. — попытался было позвать он, но дрожащий голос был заглушен громким взрывом хохота, раскатившимся в углу таверны.             Румпельштильцхен медленно обернулся и несмело вытянул шею, но снующие туда-сюда матросы мешали ему разглядеть источник смеха, а низкий рост не позволял хоть сколько-нибудь приподняться над толпой. Возможно, если бы ему достало смелости, он бы залез на скамью… Но от одной мысли о таком вызывающем поведении у него вновь свело нутро.             В голове кружились малодушные мысли: бросить все, развернуться и уйти… Но каждая из них сталкивалась с образом Бея и разбивалась на части.             Бей.             Он должен найти Милу ради Бея.             И, закусив губу, Румпельштильцхен решительно направился в тот угол.

2.

            Киллиан Джонс не сразу заметил нищего, что подошел к сдвинутым столам. Немудрено: прямо напротив него сидела такая дамочка, что грешно было даже моргать, не то что отводить взгляд! Если бы не Сми, он бы и вовсе его не заметил.             — Стой ровно перед капитаном! — рявкнул толстяк, подтолкнув нищего к Джонсу. — Капитан, этот оборванец говорит, что у вас его жена.             — И не одна, — Джонс подмигнул дамочке напротив. Та залилась румянцем и громко захохотала, прикрывая ладонью рот. Он предпочел бы не отворачиваться от вида, что она демонстрировала всем желающим, но он был капитаном и обязан был соответствовать званию — черт бы побрал всех нищих мира.             Поэтому он неохотно развернулся, перебросив ноги через скамью, и смерил подошедшего к столам нищего брезгливым взглядом: за всю свою пиратскую жизнь он не мог припомнить никого столь же уродливого.             — Ты ничего не перепутал? Если твоя жена хоть в чем-то похожа на тебя, она мне и даром не сдалась, — взрыв хохота заглушил его слова, и Джонс сделал короткий жест рукой, приказывая матросам притихнуть. — И сними эту тряпку, когда говоришь с капитаном.             Нищий вздрогнул и съежился, вжимая голову в плечи, но Сми был рядом и с готовностью сорвал с его головы ветхий капюшон. Светло-коричневые волосы рассыпались по его плечам — и Джонс поднял черные брови.             — С такими волосами ты сам похож на жену! — громогласно объявил он, после чего сощурился, вглядываясь в нищего. — Но боги, что с твоим лицом? На тебе что, какое-то проклятие?             Матросы с готовностью грохнули хохотом из всех углов, и нищий вздрогнул и зажмурился, будто его не осмеяли, а ударили. Длинная кривая палка, на которую он опирался, выскользнула из узловатых пальцев, и нищий едва успел подхватить ее — что вызвало новый приступ смеха, а Джонс не упустил шанс пройтись и по ней тоже.             — Так ты не только урод, но еще и калека? Во имя неба, я твою жену бы и даром не взял! Пошел вон, не позорься, — Джонс потерял интерес и собрался было вернуться к покинутым женщинам, когда нищий наконец заговорил.             — Мила… Ее зовут Мила, — за гомоном матросов Джонс едва расслышал его тихий, испуганный голос. — Она… Любит эту таверну и часто сюда ходит, господин… Вы бы точно не разминулись…             Мила… Имя было Джонсу знакомо — красивая брюнетка с отчаявшимся взглядом повстречалась ему вчера, и теперь отдыхала на «Веселом Роджере», приходя в себя от дикого похмелья.             — Темные волосы, зеленые глаза? — уточнил Джонс, и после робкого кивка расхохотался в голос. Матросы с готовностью подхватили его смех, и от громового хохота на столах задрожала посуда. — Ты либо колдун, либо сумасшедший — как такая красотка может быть твоей женой?!             — Так вы ее видели? — в раболепном голосе нищего промелькнула надежда, и впервые за весь разговор он поднял глаза на Джонса: черные загнанные глаза на уродливом морщинистом лице, на дне которых плескался ужас.             — Да, она умоляла меня забрать ее от уродливого мужа, — Джонс широко улыбнулся. — А желание красивой дамы для меня — закон.             Он не упустил шанса подмигнуть дамочке напротив, после чего вновь обратил взгляд на нищего. Мила не имела ничего общего с этим оборванцем, даже вусмерть пьяный, Джонс не смог бы назвать ни одной причины, по которой они могли быть вместе. Но на лице нищего было написано такое отчаяние, что приходилось поверить ему на слово; да и к чему этой трусливой крысе лгать, чего ради — если это неправда — заходить в таверну, полную матросов? И чем дольше Джонс вглядывался в его лицо, тем больше терялся: как? Как Мила могла быть его женой?.. Заискивающее лицо, еще более жалкое из-за страха, исказившего и без того уродливые черты, забитый взгляд, грязная поношенная одежда — как?             — П-послушайте, господин, я прошу вас… Не лишайте сына его матери! — пролепетал нищий, вновь набравшись смелости для того, чтобы вскинуть взгляд. Его глаза и впрямь были черными, как деготь, и по спине Джонса почему-то пробежали мурашки — будь такие глазищи у женщины, Джонс посчитал бы ее за ведьму.             — При чем тут я? Я же ее не крал, она сама ушла от тебя, — Джонс пожал плечами, прогоняя неприятное ощущение. — И я не удивлен, причина буквально написана на твоем лице.             По толпе матросов вновь прокатился смех — но тише, чем прежде. Они хорошо знали капитана и не хотели упустить ни единого его слова: Киллиан Джонс не упустит шанс как следует повеселиться, и матросы тоже не собирались отставать от него.             Нищий согнулся в нелепом полупоклоне и лишь повторил дрожащим голосом:             — Прошу вас, господин… Я не могу вернуться домой один… Наш сын…             Длинные волосы заслонили его лицо, спрятав черные глаза. Их кончики подрагивали — похоже, нищий был порядочно испуган. Джонсу это понравилось — его всегда радовало, когда репутация опережала его… Хотя, судя по виду этой крысы, она собственной тени боится и репутация тут вовсе ни при чем.             Джонс подался вперед, протянул руку и дернул за светлую прядь, отчего нищий подскочил на месте — палка гулко стукнула по полу.             — Зачем тебе жена? Я имею в виду, с этими волосами ты сам выглядишь, как женщина… Очень уродливая женщина! — он усмехнулся и склонил голову, пытаясь поймать его взгляд. Нищий согнулся еще ниже, дрожащей рукой нашарил капюшон и натянул его как можно глубже, стараясь спрятать лицо — и волосы.             Громкие смешки прокатились по бару и стихли: даже в самых дальних углах таверны навострили уши в предвкушении представления. Джонс любил выступать на публику и потому приосанился — он не забыл, что за ним наблюдали не только его матросы, но и хорошенькие девушки.             Теперь нужно было придумать достойный номер...             — А знаешь что? — Крюк резко придвинулся ближе к нищему — так стремительно, что тот отшатнулся. — Я верну тебе твою жену — пусть я ее и не крал; но тут вот какое дело… Я рассчитывал, что она подарит мне пару ночей в знак благодарности, и я не люблю менять свои планы.             В таверне повисла тишина; было слышно, как в окно бьется жирная муха.             — Что… Что ты хочешь? — едва слышно спросил нищий. Зато Джонс добился своего: несмотря на страх, он все-таки поднял голову, несмело глядя на него снизу вверх. Черные глаза блестели, как отполированная смола, и Джонс прищурился, скользя кончиком языка по нижней губе.             — Ну, как я только что сказал — я хочу ночь с шикарной красоткой. Ты, конечно, на красотку не тянешь, но меня подкупило твое отчаяние. Хочешь жену обратно — бери; но тогда тебе надлежит занять ее место.             По таверне прокатился чуть слышный гул; матросы, затаив дыхание, ждали ответа. Нищий скользнул по лицу капитана неверящим взглядом, и Джонс изогнул бровь, даже не пытаясь скрыть самодовольную улыбку.             Нищий переступил с ноги на ногу.             — Я не… Не понимаю...             — Всего на одну ночь! — Джонс раскинул руки в стороны, расплескав ром. — Это отличная сделка.             — Но… Я...             — Что? Я не слышу, — Джонс коснулся пальцами уха, наклоняясь ближе. Но вместо этого нищий лишь съежился и вновь опустил голову, почти сливаясь с серыми досками пола. — Как там тебя? Да неважно... Ну? Готов занять место женушки?             Ответом капитану была тишина. Джонс ждал, затягивая и без того длинную паузу — но нищий молчал, устремив взгляд в пол.             — Ну, нет так нет, — Джонс вновь откинулся назад, облокотившись спиной на ребро стола. — Но послушай, что я скажу тебе: мужчина, который не готов биться за то, что хочет, не заслуживает этого.             В толпе раздались редкие смешки; матросы смотрели на скрюченную фигуру со смесью брезгливости и жалости. Каждый думал, что на его месте вел бы себя достойнее — но никто на самом деле не хотел бы оказаться на его месте.             Нищий бросил на него умоляющий взгляд. Черные глаза блестели, а выражение отчаяния на некрасивом лице почти заставило Джонса пожалеть о глупой выходке… На пару мгновений. Трусы не заслуживают ни снисхождения, ни милосердия.             — Пошел вон, — потеряв всякий интерес, бросил Джонс и развернулся, поворачиваясь к нищему спиной. — Твоя жена вернется… Если сама того захочет, но не раньше, чем я получу от нее то, что хочу.             — Но, господин… Что я скажу нашему сыну?             — Попробуй правду: что его отец — жалкий трус, — Джонс кинул косой взгляд через плечо. — И что он неспособен отбить его мать у жалкого пирата.             Нищий хотел сказать что-то еще, но толпа матросов оттеснила его к выходу, пиная и подталкивая в спину. На короткий миг между раскрасневшимися лицами мелькнула сгорбленная спина и панический взгляд — а потом нищего выпихнули в морозную ночь.

3.

            Даже под королевской присягой Джонс не смог бы ответить — сколько бутылок он выпил после того, как избавился от нищего. А ведь он уже тогда был отнюдь не трезв! Кажется, он перецеловал всех женщин в таверне и пригласил каждую на «Роджер» — но на улице почему-то оказался один.             Снаружи было неожиданно тихо, и на короткий миг Джонсу показалось, что он вовсе оглох: тишина давила на уши, как вода в пяти футах ниже уровня моря. Он вдохнул терпкий морозный воздух и покачнулся, не без труда удерживаясь на ногах — и вынужден был опереться о стену таверны.             Возможно, следовало остановиться пару рюмок рома назад.             Он с силой хлопнул себя по щекам, пытаясь вернуть мыслям ясность. Не помогло, скорее наоборот: перила крыльца таверны затанцевали перед ним, отказываясь стоять смирно. Джонс вполголоса ругнулся и с силой потер глаза, в завершение больно ущипнув себя за мочки ушей. Вещи перестали танцевать, неохотно укладываясь в привычную реальность — где все на своих местах, а вещи не живут своей жизнью и не пытаются уйти из-под рук… Или ног.             Джонс прищурился, вглядываясь в черную стену леса за порогом таверны. Со своего места он не мог разглядеть ни дороги, ни завалящей тропинки; возможно, стоило просто пойти вперед, но для этого ему пришлось бы отцепиться от спасительной стены таверны. Будто в насмешку над головой нависало черное небо без единой звезды, а Джонс и в более трезвом состоянии плохо ориентировался на суше.             Он прикрыл глаза, бездумно устремляя взгляд в темноту… И резко выпрямился. Поволока хмеля слетела с него, как от дуновения сильного ветра — хотя на улице был мертвый штиль.             Среди черных деревьев Джонсу померещились глаза.             Он выпрямился, все еще опираясь на стену — но рядом с ним никого не было. Он абсолютно точно был один, но все же… Ром размывал реальность, и от того становилось только хуже: глаза словно бы плавали во тьме, сливаясь с ней, и Джонс чувствовал их взгляд — ниоткуда и отовсюду.             Обругав богатое воображение, Джонс сделал несколько неверных шагов вперед, во тьму. Крыльцо под ногами внезапно закончилось, и Джонс едва не рухнул в подмерзшую грязь, но вновь чудом устоял и выпрямился, вбирая носом воздух. Черные глаза вновь возникли в темноте, пронизывая его насквозь — и Джонс попятился, не желая, чтобы они подходили к нему, приближались…             — Я согласен, — сказали глаза. Наваждение рассеялось: перед ним стоял тот самый нищий.             — Согласен? На что? — с трудом выговорил Джонс. Как долго он тут стоял и ждал его? Откуда он взялся?.. Черные глаза не блестели, не отражали свет — они зияли, как два провала бездны. То, что в таверне, при свете свечей и в компании приятелей казалось хорошей идеей, здесь, в полной темноте, обернулось липким навязчивым страхом, соприкасаться с которым Джонс не хотел… Но его желания больше не играли никакой роли.             — На твое условие, — нищий шагнул вперед. Джонс зеркально отступил — и споткнулся о чертово крыльцо, на этот раз растянувшись на обледенелых досках. Он ожидал смеха — но нищий будто бы и не заметил этого, продолжая сверлить его взглядом.             — Я не… — Джонс попытался подняться, но ноги не слушались, и у него получилось только сесть. — Я не держу твою жену силой. Она сама не хочет уходить.             — Я согласен на твое условие, — повторил нищий. — Я сделаю… Это, и ты вернешь Милу на берег и уплывёшь. Если тебя не будет здесь, она вернется домой.             — Мужик... — Джонс качнулся, предпринимая новую попытку встать, и ухватился за перила крыльца. Ноги разъезжались, но он все-таки поднялся, кое-как координируя руки и ноги. Взгляд черных глаз сбивал его, путал мысли — он хотел сказать что-то о том, что Мила не кукла и он вовсе не против воли держит ее на корабле…             Но нищий сделал еще шаг вперед и обхватил его лицо ледяными ладонями.             Джонс вздрогнул и машинально попытался его оттолкнуть — но после двух бутылок рома тело отказывалось слушаться. Пяткой он вновь зацепил ступень крыльца, и его повело — но к счастью, на этот раз за спиной нашлись перила, в которые он и уперся.             Нищий не медлил и не раздумывал; его губы, в отличие от рук, оказались теплыми, пусть и совсем не мягкими. Со второй попытки Джонсу все-таки удалось его отпихнуть, но он не успел сказать ни единого слова: черные глаза пылали самозабвенной решимостью, и нищий снова приник к нему, отчаянно целуя в губы.             Во всем был виноват ром — разумеется, что же еще? Именно из-за рома сердце Джонса на миг сбилось с ритма, именно из-за рома он потянул нищего на себя, вжимая пальцы в поношенную мешковину; и по какой же еще причине, кроме рома, он мог ответить на поцелуй?             В ушах шумело, голова кружилась — ему действительно не следовало столько пить, но сейчас, когда Джонс будто бы плыл в морозном воздухе, поддерживаемый только чужими руками да перилами под задницей, он не жалел ни об одной выпитой рюмке. Когда нищий начал отстраняться, Джонс потянулся за ним и запустил руки под мешковину, прижимая к себе чужое костлявое тело, в котором не было приятных сердцу — и не только — Джонса округлостей и выпуклостей. И сейчас только это казалось правильным; Джонс, балансирующий в объятиях алкоголя, не выдержал бы горячего прикосновения мягкого женского тела — от одной мысли об этом его начало мутить, и он вернулся в реальность — пахнущую соломой и можжевельником реальность с ледяными касаниями чужих ладоней и пронзительным взглядом черных глаз.             — Идем, — хрипло сказал Джонс, подталкивая нищего к дверям таверны. Тот вроде бы сопротивлялся, но Джонс схватил его за шкирку и втолкнул в благословенное тепло.             Они проскользнули мимо хозяйки таверны, что убирала дальние столы, и ввалились в означенную комнату — она всегда пустовала, прочно закрепившись за Джонсом и вереницей его девушек. Дверь глухо захлопнулась за его спиной, но Джонс едва обратил внимание — полшага вперед, и он врезается в чужое тело, обмотанное грязными тряпками. Без слов срывает плащ — одно название — и швыряет прочь; тряпка приземляется на стол и съезжает на пол под собственной тяжестью. Нищий остается в грубой рубашке, которая когда-то была белой, а теперь — серая, замызганная, с темными пятнами пота подмышками; но она интересует Джонса в последнюю очередь. Он зачарованно хватает тонкие пряди длинных волос, пропускает между пальцами, сгибая и оттягивая; накручивает их на указательные пальцы и вновь отпускает, позволяя им соскользнуть с рук. Волосы держат форму, как заколдованные, и лицо нищего обрамляется незатейливыми волнами — и тут Джонс вновь натыкается на его глаза.             — Я хочу вернуть свою жену, — шепчет нищий — а потом толкает Джонса в грудь. Он делает шаг назад, но ноги врезаются во что-то жесткое и неправильное; тело же ведет дальше и Джонс теряет равновесие и падает — падает прямо на соломенный матрас, взметнув вверх ворох мелкой пыли.             Нищий не медлит и залезает на кровать следом за ним. Матрас почти не проседает, будто нищий ничего не весит; в голову Джонса не в первый уже раз закрадывается колючая, неуютная мысль: уж не колдун ли ему попался?.. Давно, когда он был ребенком, мать рассказывала ему истории о лесных духах и могучих волшебниках, которые прикидывались простыми людьми — и вот не один ли из них перед ним?             И стоит ли ребяческая выходка гнева подобного существа?..             — Послушай… — Джонс приподнимается на локтях и сталкивается нос к носу с нищим — его длинные волосы почти касаются лица капитана. — Если тебе нужна Мила — забирай...             — Уже не хочешь, чтобы я заменил ее? — нищий кривит губы в усмешке. Джонс качает головой — и понимает, что сделал это зря: комната приходит в движение. Каждый предмет приплясывает перед глазами, потолок вращается то влево, то вправо, и даже сама кровать проваливается под ним, будто живая. От духоты и прелого запаха соломы Джонса начинает мутить — и он закрывает глаза и откидывается на кровать.             Джонс не знал, как долго он пролежал, не двигаясь — казалось, всего пару мгновений. Его никто не тревожил и не трогал; когда он медленно приподнял тяжелые веки, по глазам резанул яркий свет, отчего многострадальная голова взорвалась болью.             — Твою м… — Джонс дернул рукой и больно врезал костяшками пальцев по стене. Неясная тревога подбросила его вверх и он скатился с кровати: он что-то упустил, что-то важное… Что-то…             Комната была пуста.             События прошлой ночи ускользали, как запутанный сон, который забывается по пробуждению. Джонс помнил, что вроде бы был здесь не один; помнил, что напротив него сидела красивая блондинка с шикарной грудью… Помнил, что много пил и много смеялся — и на этом воспоминания заканчивались.             Джонс осторожно ощупал себя и нашарил в кармане кожаный кошель — на месте. На месте был и его меч — стоял, приставленный к стене. Что бы там он вчера ни натворил, на нем это никак не отразилось.             Но ему определенно не стоило столько пить.