Разбитое счастье

Зенитсу почти не спит по ночам. Вначале это даже не вызывало вопросов у окружающих. Они одаривали его сочувственными взглядами, а отходя шептались о причинах, уверенные, что он не слышит. Приглушенные голоса говорили о Танджиро. Его имя или вовсе не произносили или же проговаривали максимально понижая голос. Он стал табу. Казалось, скажи о нем среди людей и камнями забьют. Реальность была совсем другой, и никто никого не бил и даже не кричал, просто скорбь поглотила многие сердца и не хотелось тревожить их напоминаниями. Поэтому они шепчутся, переговариваются вдали от чужих глаз. Зенитсу их слышит. Они как настойчивый звон, стоящий в ушах. Раздражающие люди, которые не могут просто молчать. Он не говорит с ними. Он не может сказать «я слышу», не может разрушить этот барьер, что стал между ним и другими. Потому что тогда они заговорят обо всем открыто. Зенитсу бодрствует всю ночь. Иноске вернувшийся с задания под утро, даже не спрашивает, рано он встал или еще не ложился. Иноске все знает и понимает. Он видит как усталость ложится следами на юное лицо Зенитсу. Он пихает его, присаживаясь рядом и хрипло, но без злобы тянет: — Придурок. Зенитсу улыбается. В нем ни обиды, ни желания, чтобы Иноске прекратил так его звать. В нем тихие воды, в которых кроется отчаяние и плавают трупы; этот мир жесток, разве ты этого не знал? А он знал. Просто знание и понимание вещей — это разное. Второе однажды догоняет первое, это как удар по голове, как лезвие под ребра — всегда внезапно и очень больно. Потом Иноске шутит. В нем мягкости ни грамма, поэтому получается грубо и за живое. Он говорит: — Ты как демон, живешь только ночью. — И усмехается довольный шуткой. У Зенитсу скупая улыбка. А внутри когти, когти, царапающие сердце; ковыряющие едва начавшие заживать раны. Но он не плачет. Это удел его прошлого. Теперь ему нужно быть сильным, сильнее, чем когда-либо. Иноске за шутки не извиняется. Никогда. Дитя леса к мирским законам попривыкло, но признавать ошибки еще не научилось. Зенитсу и не ждет от него извинений. Он всегда замечает, как самодовольная усмешка сползает с губ Иноске, когда он сам понимает, что именно сказал, его глаза стекленеют, и он сбегает. Он никогда не ищет поводов или причин. И это правильно. Зенитсу и так все понимает. С первыми лучами солнца он потягивается всем телом, зевает от души и приветствует Шинобу, что просыпается раньше всех. Ее глаза — два недовольных огонька. Взгляд мог бы бить на поражение, да только в Зенитсу живого осталось мало, поэтому он спокойно выдерживает ее взгляд. — Удачного дня, Шинобу-сан, — желает он. Она перестала пытаться его вразумить несколько недель назад. «Скоро они все перестанут, — думает он. — Я безнадежен». А потом идет спать. Ему нужны силы, чтобы жить ночью. Снится ему небо. Сам он стоит посередине зеленой поляны, в тени дерева. Рядом на пледе сидят Танджиро и Иноске, шутливо пихаясь, пока раскладывают еду с корзинки. Звенит смех, сладкий как запах ландышей и звонкий как колокольчики — Зенитсу вскидывает голову, встречаясь взглядом с Недзуко. Щеки теплеют. Она стоит у реки. У нее чернильные волосы заплетены в косы, а улыбка ярче полуденного солнца. Платье вьется бутонами у ее лодыжек, когда она спешит к ним, будто окрыленная, врывается в небольшую кампанию, падая в объятия брата. Все смеются. Зенитсу ощущает себя чужим и далеким. Не получается выдавить даже улыбки. Недзуко замечает, тянет к нему руки. В глазах ее разливается смоляное беспокойство. — Все в порядке? — спрашивает она. Зенитсу очень хочется, чтобы это все было правдой. Он просыпается после обеда. Лениво умывается и отправляется на кухню. Аой больше не выгоняет его. Она улыбается самыми кончиками губ и подает ему ароматный густой суп, он благодарит, потому что вежливость не ушла из него со всеми силами жить. — Тебе нужно больше спать. И желательно ночью. — Она хмурится. Смотрит так же как все обитатели поместья бабочки. Неодобрительно, хмуро, но если хорошо их всех знать, можно увидеть беспокойство. — Все хорошо, Аой-чан. — Он позволяет себе неформальное обращение. Это слегка смущает ее, поэтому она отступает, не задает больше вопросов, лишь ведет рассказ о новостях. Многие из них сдались в отношении его. Только Иноске еще иногда пытался, но потом мог вспылить и уйти еще на время на задания — в отличие от Зенитсу он не был постоянным обитателем поместья. Зенитсу не покидал его с тех пор, как вернулся перепачканный в крови с Недзуко на руках. Позади плелся Иноске, что тащил коробок и меч, не принадлежащий им двоим. Они перед рассветом принесли траур в поместье бабочки, окутав его мрачными мыслями и слезами на неделю. Это не остановило ни работу охотников, ни поместья. А потом люди оправились, как всегда оправлялись до этого — много смерти было в рядах бойцов, долго носить траур было нельзя. Но никто не забыл Танджиро. Зенитсу не смог тогда справиться с ударом. Он потерял не только друга, но и брата Недзуко, теперь у нее не было главной опоры жизни и некому было за ней следить, поэтому он взял заботу о ней на себя. Недзуко не была человеком, но и демоном она была странным. Ее превращение будто застряло на середине и не смогло изменить сознание до конца, поэтому она походила на ребенка и тем сильнее был по ней удар, когда Танджиро погиб. Она не говорила. Могла только повторить отдельное слово, если долго учить. Поэтому вечерами она выискивала в людях брата, заглядывала в лица и не находила; хмурилась, дергала Зенитсу за рукав и смотрела печально и просяще, будто просила отвести к нему. Он не мог ей сказать. Он знал, что она видела смерть брата, но, видимо, не осознавала, что это не просто ранение, а конец. Через время он научился говорить ей правду. — Твой брат мертв, Недзуко-чан, мне очень жаль. Но она мотала головой и продолжала искать. Однажды терпение лопнуло у Иноске, он встряхнул ее, что было сил. — Его нет! Нет! И больше не будет! Глупая ты девчонка! Зенитсу тогда выбил ее из рук друга. Успокоил. А потом они с Иноске едва не подрались — Недзуко была последним, что осталось от Танджиро, ее нужно было беречь. Шинобу легко развела их по разным углам. — Не забывайте, где вы находитесь. Ей не было все равно. Но у нее потерь было намного больше и она хорошо держала лицо. Зенитсу только учился этому. Его потеря еще свежа. Во снах он видит иные, более счастливые миры, временами, что они сумели защитить Танджиро. Он тренировался оставшуюся часть дня или помогал по дому девочкам. Они радовались компании и охотно принимали его в свои ряды. С того дня никто больше не цеплял его, он не плакал и не говорил глупостей — внутри что-то обломалось, осколки этого царапали его изнутри. Иногда он невесело шутил, что это разбитое счастье. В комнате у Зенитсу коробок, а в коробке вся его жизнь, его сердце и душа — милая Недзуко. Он всегда держит ее возле себя. Ради безопасности, чтобы в любом случае суметь защитить ее. Но его сердце точат тревоги как вода камни — все же это не помогло им защитить Танджиро. Вечером просыпается Недзуко. Не всегда. Она начинала все больше спать, иногда не просыпаясь днями. Но если она вставала, то Зенитсу помогал ей умыться, потом усаживал на веранде и расчесывал волосы, перебирая пряди слегка жестких волос. Он много говорил. Ее ответы не были нужны — он желал услышать ее голос больше всего на свете, но хватало даже того, что она слушает. Когда-то он подумал, что все бессмысленно, ей все равно, но она обернулась и наклонила голову, недоумевая, почему он замолчал. Зенитсу почти заплакал. Недзуко была его солнцем. Освещала его траурные дни, когда он сильнее всего оплакивал друга. Смерть привычна. Объяснить, почему он почти бросил деятельность охотника и так сильно загоревал, было сложно. На ум приходила только шутка с разбитым счастьем. Однажды Недзуко осознала, что брат не вернется. С того дня ее глаза были стекло стеклом, она становилась все менее подвижной, пока не начала спать днями. Иногда она просыпалась, сидела с Зенитсу, очень редко с Иноске тоже, а потом вновь погружалась в сон. Возможно, в нем она видела сны о счастливой жизни, о живом брате, о мире, что не был омрачен мраком. Зенитсу тоже их видел. Однажды он пообещал Танджиро помочь спасти его сестру, вновь сделать ее человеком. А потом его друг умер. Зенитсу заперся в четырех стенах, все время пытаясь быть рядом с солнцем его жизни, казалось, что только так она будет в безопасности. А однажды он осознал. Не будет. Они просто надломленные люди, спрятавшиеся там, где не нужно знать боли и лелея прошлую. Ее беспамятство, ее детское поведение тоже могло быть побегом, попыткой создать в сознании иной мир, где все живы. Зенитсу пообещал уже себе, что спасет Недзуко и сделает ее человеком. А пока была ночь, он чесал чернильные косы и шептал ей обещания. Однажды он донесет до нее всю свою любовь и она сможет дать ему ответ.