Вновь

Едва Вайолет влетает в дом и спешно захлопывает дверь, как слышит за спиной знакомый высокомерный голос, с нотками презрения ко всему миру и к ней в частности. - Ты опоздала. Девушка на это шумно сглатывает железистую слюну, закатывает глаза и, повернувшись лицом к самой одиозной личности Дома-Убийцы, демонстративно кривится на приказной тон миссис Лэнгдон, хотя получается откровенно паршиво - не то настроение. Кровь до сих пор горит от возбуждения и перенасыщения кислородом; нынешний Хэллоуин она запомнит очень и очень надолго, годами оберегая память о выбившемся из привычного ритма дне. Потому что сегодня Вайолет попалась на глаза хозяину табачной лавки и буквально удирала через весь город от него на краденном мопеде. Кажется, этот О'Лири стрелял в неё и даже угрожал убить всю семью, на что та хохотала и инстинктивно гнала вперёд, думая только об одном: впервые за очень долгое время она чувствовала себя радостной. Даже немного свободной. Почти живой. Взгляд Констанс меняется с пренебрежительного на жалостливый, будто перед ней стоит умалишённый, считающий себя Богом, и тогда Хармон вдруг чётко представляет, как выглядит сейчас перед лощённой, элегантной Лэнгдон - взлохмаченная, тяжело дышащая, с бешеными глазами и улыбкой до ушей, никак не вяжущейся с тремя пулевыми отверстиями и кровью, мерно вытекающей через уже давно не смертельные для неё раны. Прямо жертва бандитских перестрелок перед хозяйкой светского раута. Какой конфуз. От подобных мыслей Вайолет весело булькает скопившейся в горле жидкостью и давится ей же, когда вспоминает, из-за чего, собственно, и случился неожиданный экшн. Она мотает пострадавшим предплечьем в надежде стрясти с пачки сигарет капли крови и безапелляционно сует сворованное в руки шокированной Констанс. Пожалуй, девушка бы очень посмеялась с выражения тотального отвращения на лице женщины, всегда игравшей на публике роль доброй и заботливой миссис, но собственные рубашка и брюки неотвратимо пропитываются алым, а в псевдо-жизни Вайолет именно этого цвета хватало до тошноты. Поэтому она стремительно взлетает вверх по ступенькам, стараясь не обращать внимание на невидимый преследующий взгляд, всегда отяжелённый отчаянием.

* * *

Для них обеих это стало неким ежегодным ритуалом: с наслаждением курить и наблюдать, как в последний день октября солнце степенно умирает, теряет краски и цвет, клонясь в закат. Забирая с собой единственный крохотный кусочек иллюзорного выбора на фоне вечного заточения в плену собственных ошибок. А началось всё с того, что Констанс хотела курить исключительно "George Karelias and Sons", знала, где достать, но не желала сама марать руки в воровстве (чем значительно забавляла Хармон, учитывая, сколько вещей утащила в своё время у них Лэнгдон). Вайолет же было невыразимо скучно. Вайолет хотела отдохнуть от незримого, но постоянного, присутствия Тейта за плечом и подозревала, что быть в одной комнате с матерью для него слишком невыносимо. И когда женщина получила свои чертовски дорогие сигареты, то, посмотрев на Вайолет долгим, отстранённым взглядом, криво хмыкнула. Кресло чуть скрипнуло под её весом, когда Констанс удовлетворённо затянулась, на что девушка в очередной раз неприятно и удивлённо поразилась странности призрачного бытия. Удивление разрослось в разы, когда та небрежно предложила и ей попробовать любимый сорт, расслабленно смакуя языком сладкий дым и скользя рассеянным взглядом по комнате. Пожалуй, выглядело это, как первая и последняя уступка миссис Лэнгдон, слишком явно скучающей по разговорам с Билли, что после появления Майкла на свет наотрез отказалась появляться в Доме-Убийце вновь. Оно и понятно: какой здравомыслящий человек добровольно останется рядом с Антихристом? Только Констанс. Которая то ли слепо и наивно, то ли кристально ясно осознавала, что нянчила чудовище, пусть и являющееся частицей её сына. Его не признавал даже Тейт, будучи в ужасе от плоти и крови своей, что уж говорить об остальных. Вайолет с первого появления игнорировала Майкла, остро чувствуя голодную бездну за ангельской внешностью, и, как и многие здесь, считали затею миссис Лэнгдон безумной. У Констанс, конечно, имелся опыт сдерживания монстров, но даже этой подготовки к сыну дьявола было явно не достаточно. Майкл ушёл, и теперь с каждым годом что-то надвигалось, что-то грандиозное и кошмарное. И все понимали, кто стал тому причиной. Хотя сейчас, по прошествии стольких лет, Вайолет думает, что то была не уступка уставшей женщины, а продуманный план. План по приручению строптивой Хармон, ведь, зная склочный змеиный характер Лэнгдон, никто в доме её не хотел слушать и даже находиться рядом. Кроме Борегара и Роуз, пожалуй. Но Бо был эмоциональной отдушиной слишком для многих и не понимал вес слов так, как ей самой хотелось бы. А юная Роуз обожала играть в чаепитие с Маргарет и Анжелой Харви, чем невыносимо раздражала свою мать - от маленькой дочери постоянно пахло палёным мясом. Поджигая сигарету, сжатую девичьими губами, и поймав её напряжённый, опасливый взгляд, Лэнгдон покупала умерщвлённое доверие и молчание, вкупе с неизбежными монологами и выплёскиванием яда, если таковые намечались. Покупала также, как когда-то купил его Тейт. И Вайолет почему-то во второй раз закрыла на это глаза. Странная была у них компания, ничего не скажешь. Хармон разрывалась меж двух Лэнгдонов, и ещё хороший вопрос, кто из них являлся меньшим злом - импульсивный сын или хладнокровная мать. Но всё равно продолжала пополнять запасы чёртовых сигарет в Хэллоуин и уже привычно невозмутимо подкуривала от огня предоставленной женщиной спички, прекрасно понимая, что её визави признает лишь наглость, на грани с безрассудством, и затаённую отчаянную ярость, скрытую за милой улыбкой. В такие дни они обе притворялись, будто не играют отведенные им Домом шаблонные роли замкнутого подростка и степфордской жены. В такие дни они разговаривали друг с другом так, будто незнакомы, отгораживаясь спасительным игнорированием общих эмоций. Но в последние годы миссис Лэнгдон всё больше ударялась не то в философию, не то в сумасшествие - Вайолет так и не разобралась до конца, часто задумчиво кусая губы, отдающие фруктово-яблочными табачными нотками. Так, Констанс в один из таких дней призналась, что всегда её ненавидела. Не только за юную красоту, отношения с Тейтом или взрослый ум, но также за то, что прекрасные черты не достались хрупким, искажённым дочерям. Которыми она не могла гордиться не потому что не хотела, а потому что этого не позволяло давление общества вне стен и Дом-Убийца. Эдли она запирала в зеркальной комнате, слыша её истошные крики, а взглянуть Роуз в пустые тёмные глазницы просто не хватало сил, и за это малодушие ей хотелось вырезать собственное сердце и неистребимое желание соответствовать этому миру красивой обложкой. Актриса до мозга костей была актрисой до последнего момента. Понимала ли она, что даже её трагичное самоубийство веяло мыльной театральщиной? Вайолет не знала, но подозревала, что маска респектабельной женщины въелась в неё настолько, что не отодрать при всём желании. Впрочем, Хармон не могла игнорировать с достаточной стойкостью тот факт, что и она сама не отличалась оригинальностью в суициде. Они - единственные в Доме-Убийце, кто ушёл безболезненно из жизни, трусливо посчитав, что смерть оставит все проблемы позади. И, в конце концов, они - чёртовы королевы драмы - нашли друг друга. Констанс смеялась, выплёвывая слова о том, что её история изощрённо повторяется, заставляя терять вымученных болью и слезами детей, погружая в еле сдерживаемый психоз и горе. "Мы всегда платим свои долги, но не думала, что Дом заставит меня платить собственной плотью и кровью", - всё чаще Констанс бросалась подобными заявлениями, лишь подтверждая догадки Вайолет о пограничном состоянии, что далеко не улучшалось под воздействием постоянного алкоголя и сигаретного дыма. Да, все здесь были мертвы, но кто сказал, что нельзя продолжать убивать себя снова и снова, пока душа не превратится в жалкий опустошённый сосуд? В такие моменты Хармон действительно радовалась за Эдли, так и не познавшей весь неподъемный груз бытия в виде призрака. Пожалуй, она, как Бо и Роуз, как и все дети этого Дома, кроме созданного Чарльзом Монтгомери монстра, были единственными, кто совершенно не заслужил оказаться запертым здесь, в бесконечной паутине времён. В самом сосредоточении зла. Может быть, именно их чистота и невинность раздражали сильнее всего Дом-Убийцу? В них не было тьмы, что с каждым годом в любом человеке становится всё больше, тьмы, которую необходимо взращивать, вскармливать, науськивать. Им не нужно было ломать сны, расшатывать нервы, кромсать сердце, вселять бесов в разум, очернять душу. Они не могли нести в себе всю сложность террора и не способны вернуть сторицей заложенный хаос. Бесполезные придатки к действительно стóящим носителям его "веры". Вайолет вдруг ужасается не-своим мыслям и поспешно, чересчур сильно затягивается. Обманчиво приятный крепкий дым слишком непривычно обжигает горло яростным пожаром, Хармон сдавленно кашляет и задыхается невыносимо вкусным флёром, представляя, что это сладкая тлетворная гниль внутри неё просится наружу. Фантомное тело чувствуется острее и ярче. Хармон становится жарко, слишком жарко для хладного трупа. Неожиданно и затянувшиеся раны дают о себе знать больше обычного. Увечья никогда не чувствовались и не приносили боли, ведь боль - признак жизни, то, за что можно цепляться. Но сейчас фантомный зуд не утихал, разрастался, дёргал за мёртвые нервные окончания, чему Вайолет, на самом деле, безмерно радовалась. После насыщенного дня продление ощущения живой плоти будоражило призрачную сущность. Вайолет оборачивается к Констанс и замечает, что не она одна отметила эти странные изменения. Однако, в отличии от девушки, Лэнгдон не стала счастливее. Наоборот, быстро помрачнела, разозлилась и с горькой усмешкой затушила бóльшую часть сигареты, что для женщины было нонсенсом. Когда их взгляды встречаются, Констанс удерживает её внимание, с максимумом сарказма салютуя только что наполненным стаканом с виски. Будто пытается передать ей некую информацию, которую та пока не в состоянии осознать и принять. Жар одолевает всё сильнее, глубже, настойчивее, и, наконец, Хармон не выдерживает. Она безразлично игнорирует лёд в отрешённых глазах миссис Лэнгдон и снимает плотный свитер, оставаясь в просторной мужской футболке с размашистым рисунком Нирваны на груди. Тяжёлая усмешка на губах Констанс едко расползается по сетчатке, но девушке глубоко плевать на её мнение. Ей плевать на мнение остальных и на мир за треснувшим окном, но не плевать на зыбкое тоскливое тепло, обволакивающее благодаря его футболке, и мучения, которые оба почувствуют, если её увидят в таком виде. Возможно, если бы мама выжила и уехала из этого чёртового дома вместе с братом, Вайолет бы простила. Годы пролетели бы, прежде чем она сумела найти в себе силы и позвать Тейта, который, конечно же, возник бы тут же, с безысходной надеждой заглянув ей в глаза. Она бы несмело взяла его холодную ладонь в не менее холодную свою, а затем притянула к себе в слабые объятия, будто боясь собственного прошлого и туманного будущего. Тейт бы обнял также, как и она, страшась её решения, что колебалось на грани сомнений... Возможно. Но каждый день Вивьен стучалась в комнату и будила, любовно покачивая мёртворождённого младенца на руках. Невидимый Тейт снова и снова молчаливо ночевал на полу подле её кровати, напоминая дрожащего, несправедливо брошенного, преданного хозяйке щенка. И тогда Вайолет плакала, будучи вновь разбитой им же. И тогда воспоминания захлёстывали с головой, били по рёбрам и куску истерзанного мяса в груди до тех пор, пока не наступала апатия. Та самая апатия, помогающая ей не пытаться изо дня в день совершить бесполезный суицид любым возможным способом. К сожалению, не видеть Тейта и не чувствовать оказались двумя совершенно разными вещами. Он следовал тенью, будто пытаясь дать ей привыкнуть к его присутствию, думая, что это поможет. Надеялся и подавлял своей надеждой. Тейт не понимал, что она просто не могла простить, несмотря на всю безмерность её любви к нему. Не могла и не имела права одновременно. Иначе Вайолет просто перестала бы уважать собственную личность. Их "возможно" могло существовать при каких-то иных обстоятельствах. Но здесь и сейчас их "возможно" давным-давно исчезло, растворилось в глухом сумраке дьявольского здания. - Я знаю, кто ты. Резкий голос Констанс выбивает покрытую прахом почву из-под ног, отвлекает и заинтересовывает, отчего Вайолет почти благодарно косится в её сторону, положив свитер на другую сторону подоконника. - И кто же? - принимает замысловатые правила игры Хармон, с нарастающим волнением чувствуя неладное. Наверно, будучи живой, она бы не заметила ничего дурного, но оголённая душа, повязанная негативом Дома-Убийцы, всегда пропускает через себя непонятную вибрацию, исходящую со всех сторон, а сейчас - особенно. - Ты - та, что отравила моего сына, - неожиданно припечатывает миссис Лэнгдон. Опешившая Вайолет резко обращает внимание на Констанс и чуть не отшатывается, когда сгустившееся напряжение играет злую шутку с её зрением - на краткое мгновение чудится, что в глубоком, бархатном кресле сидит совершенно другая женщина. Похожая и одновременно далёкая от внешности и мировоззрения её визави. Что-то внутри, в ответ на подобное заявление, на другой взгляд, на иную оболочку, упрямо вскидывается, трансформируясь в тяжёлую, непривычную для Вайолет, снисходительную улыбку. - Правда? В каком смысле? Констанс по-царски выпрямляет спину, пока с губ ядовито капают слова: - Ты - его одержимость. Наваждение и агония. Вновь, - а затем неспешно, утягивая её взгляд за собой, переводит внимание на разгорающееся сумасшествие за окном, вдруг оглушившее звуками. - Ничего не напоминает? Будто повинуясь чужой воле, Вайолет заторможено замечает свои расширившиеся зрачки в отражении, а затем, вдали, и источник дискомфорта - ужасающий в своём великолепии ядерный гриб, распространяющий вокруг беспощадную и быструю ударную волну. Хармон на мгновение захлёбывается гулким дежавю и чувствами, такими ослепительными и противоположными, что среди мешанины и не разобрать, что есть что. Она прикрывает веки, но видит, как бегут перепуганные люди, как паника и ужас первым этапом накрывают цивилизованное общество, превращая всех и каждого в обезумевшее от страха животное. Она отстраняется морально, но ощущает, как возникают рядом счастливые папа и мама с братом, будто семья Хармон никогда и не была расколота на неаккуратные куски. И как прикасается к футболке ошеломлённый Тейт, пуская по венам агрессивно-согревающее электричество. Как остальные, со столь же смешанными эмоциями, высыпаются во двор и наблюдают за последней агонией умирающего мира. Как все обитатели Дома-Убийцы с нетерпением ждут начало Апокалипсиса. Уповая на то, что оковы спадут, тюрьма будет уничтожена, а заключённые - свободны. Вайолет тоже так думает, пока в неверии и неком смятении не встречается глазами с покрывшейся язвительными иглами Констанс. Отсутствие радости и облегчения на восковой маске женщины смущает, настораживает, пока, в конечном итоге, не бьёт под дых, лопаясь и перекатываясь под черепной коробкой. Наслаждаясь растерянной обречённостью на вечно юном лице, будто лишь её мучения приносят ей эйфорию, миссис Лэнгдон даёт ей осознать раньше других. Им это не поможет, их это не спасёт. А потом Вайолет очень болезненно и остро ощущает присутствие рядом Тейта. Она смотрит на его счастливо-безумное выражение лица, а в его глазах читает вновь извинения за совершенное и будущее, принесённое с собой его порождением. И вдруг с отчётливой обречённостью позволяет промелькнуть мысли, что Дом-Убийца, превративший Тейта в убийцу, сам же и вырвал из него тьму, выпустив на волю в виде Майкла. Хармон с трудом давит в груди истошный крик, полный обезображенной надежды на точку в бессмысленном существовании и зыбкой веры в свет своего возлюбленного. Позволить себе надеяться - непозволительная роскошь для неё, слишком отчаянная и испепеляющая. Если она в очередной раз обманется, то банально не выдержит, сгорит на месте от разрыва сердца. Вместо этого Вайолет передёргивает плечами, будто сбрасывая ненужные чувства, и мрачно встречает взглядом смерть всего мира. Ударная волна с рёвом сталкивается с территорией Дома-Убийцы и огибает по периметру кованой решётки, ограничивающей земельный участок, лишь стёкла жалобно дребезжат и крыша скрипит сильнее обычного. Разрушение, что неостановимым дьявольским огнём сметает людей, деревья, дома и улицы, пугливо минует их беспокойное кладбище, подчиняясь демонической воле Антихриста. Майкл хотел, чтобы предавшая его бабуля, да и все остальные, помучались? Предсказуемо. Лишь убедившись в продолжении своих и чужих страданий, увидев стремительно бледнеющие лица, оглушённо разглядывающие собственный "островок жизни" посреди выжженной радиоактивной пустыни, Вайолет разворачивается к воюющей со всеми вокруг, но улыбающейся этому факту, женщине и посылает ей полный брезгливой усталости взгляд. - Похоже, ты рада, что это случилось по твоей вине. Вновь. Перемещаясь в свою комнату, Вайолет пропускает мимо ушей восклицания родителей, недоумение Тейта, но успевает заметить оскал львицы на холёном лице миссис Лэнгдон. Констанс на брошенную фразу сухо смеётся и восстанавливает в памяти зелёное пламя, взметающееся во снах по мановению руки. Она смеётся, когда за окном призраки постепенно отходят от вырвавшей нутро всех надежды и исчезают, отправляясь в разные уголки дома утолять своё горе. Когда Вивьен и Бен растворяются в воздухе, окатив её жалостью вперемешку со злобой. Она смеётся, когда Тейт, что-то ощутив в этой обстановке, подходит к ней и чётко, с непомерным чувством и холодной яростью, выговаривает каждую букву: - Я тебя ненавижу. Лишь когда непутёвый сын оставляет её одну, Констанс резко замолкает и медленнее обычного затягивается, не обращая внимание на повлажневшие щеки и ставшие солёными губы. Взгляд мутнеет от сковавшего спазма в груди, и, поднося ко рту сигарету, она с отвращением замечает, что пальцы мелко трясутся, отчего пепел хлопьями падает на платье и обжигает кожу. У её пустоты чувствуется фруктово-яблочный привкус и приторно-сладкий запах смерти. Неожиданно возникшая Роуз появляется перед Констанс и, не дожидаясь разрешения, пугливо залезает к ней на колени. Сбитая с толку женщина едва успевает убрать тлеющую сигарету, когда девочка крепко обнимает её за талию, часто-часто дыша ей в грудь, согревая теплом. - Мне страшно, мамочка. Мама. Прежде всего, она - мама. Тогда Констанс отмирает. Сбрасывает с себя душную, вязкую вину и почти обрушивается на свою дочь, близко прижимая, и много-много раз целует в светлую макушку, несмотря на стойкий привкус сгоревшей плоти на языке. Ничто и никто не имеет значения, пока её дети остаются с ней. Разница лишь в том, что в этот раз ей и правда жаль.