Comatose

      Тошинори не мог понять, когда всё пошло… не так. Совсем не так.       Наверное, когда он впервые увидел того странного зеленоволосого паренька, желающего стать героем?       Наверное, когда тот бездумно побежал на Грязевого злодея?       Наверное, когда у него появился преемник?       Наверное, когда тот стал чем-то большим, чем просто… ученик?

А кем же он стал…?

***

      Каждую ночь Яги просыпался от кошмара, но… Кошмар ли это?       Он видит Изуку.       Его мальчика.       Его, чёрт возьми, мальчика. Его…       Тошинори ненавидит себя даже больше, чем Все За Одного.       Ведь в его снах, Мидория судорожно сжимает пальцами ног простыню, когда его шею ласково целуют, плавно спускаясь к самой груди… Он прижимает поближе к своему телу, сладко выкрикивая одно-единственное имя и лишь губами бесконечно шепча: «Ещё».       Изуку весь выгибается навстречу прикосновениям губ и смотрит, смотрит… так доверчиво, в его взгляде читается неподдельное восхищение, будто он — преданная собака, которая готова на всё ради своего хозяина.       Мидория полностью отдаётся ему, ловит скомканный, неправильный ритм, а после — смущённо хихикает, словно ребёнок…

Словно ребёнок.

      Это звучит в голове набатом, пытаясь хоть как-то вразумить.       Но внизу живота так приятно растекается тепло…       Тошинори колотит так, что он просто бездумно качается из стороны в сторону на кровати, прикрывая глаза, желая подумать о чём-то другом, но вместо этого…       У Изуку наверняка сладкие губы, а его молочная, нежная кожа, должно быть, просто потрясающая.       Принять геройскую форму Яги и то проще, чем отбросить мысли о тех изумрудных глазах, стройном, но крепком теле, доброй улыбке и веснушках, украшающих щёки юного героя.       И он вновь мечтает увидеть такой сон.

***

Тошинори умирает…

      От судьбы не уйти.       Он в очередной раз отплёвывается от крови, выхаркивая свои больные лёгкие, а на плитке в туалете остаются красные разводы от руки, которая плавно сползала вниз…

Яги не чувствует ничего.

      Ничего, кроме неприятного гула в ушах и собственной пульсации в виске.       Перед глазами мелькают чёрные точки, и взор застилает пелена.       Когда Тошинори в очередной раз вспоминает Мидорию, нервы внутри трескаются, словно что-то хрупкое… Может, их отношения, доверие? — Нет, стекло.       Яги плевать, как он сейчас выглядит — просто оседает на пол, обнимая свои колени и считает. Считает, считает, считает…       Сердце лишь больше заходится в бешеном ритме, а на пол падают слёзы, смешиваясь со сгустками крови.       Господи, как же он устал от этого.       Ему хочется просто послать всё к чёрту — слишком… слишком, просто невозможно, изнуряюще, ужасно.       Тошинори прислоняется затылком к стене, вдыхая столь знакомый металлический аромат и обречённо прикрывая глаза.       Разве может он послать Изуку?       Ответ уже известен, безоговорочный…       Яги не спал нормально уже очень давно, но… Он не хочет спать, не хочет снова возвращаться к той нереальности, к своему больному воображению.

Он не хочет жить.

      А сколько ему вообще осталось? Год, два? Может, ещё меньше? А ему всё равно…       Тошинори просто сидит в одном положении всю оставшуюся ночь, бездумно смотря в одну точку, словно впав в кому.

Ко-ма-тоз…

***

      Яги не помнит, когда его отношение к Мидории так изменилось: когда они стали совсем не отеческими; когда во время очередных очередных объятий захотелось чего-то большего…       Когда Изуку стал для него какой-то болезненной одержимостью?       Когда он стал его так сильно желать, обожать?       Когда он стал для него наркотиком?       Тошинори просто не мог прожить и день без Мидории — он нужен ему безоговорочно…       Попробовав общение с Изуку всего раз, тот вклинился в его сердце.       Для него мальчишка — словно доза.       У Яги сейчас явно ломка…

***

      Тошинори достаёт последнюю пачку табака. Он купил её по дороге домой…       Яги выкуривает одну сигарету — толстую, с ароматом какого-то фрукта.       Его горло раздирает от сухого кашля.

Он задыхается…

      Лёгкие не могут нормально работать, но ему плевать — едкий дым словно заполняет его душевную пустоту…       Чёрт возьми, от этого не становится ни капли легче.       Он нуждается в Изуку, но не во сне, а в реальности…       Его старый, потрёпанный пиджак, насквозь пропитался этим ароматом, а дым поднимается к глазам — такой же тёмный и мрачный, какой стала душа Тошинори.

***

      Яги больно видеть себя в зеркале…       Он стоит с полотенцем вокруг талии — весь искривлённый, поломанный, худой…       Полотенце с тихим шелестом падает на пол.

Жалкое тело, но другого у него нет.

      Тошинори — словно иссохшее деревце, так нелепо и отчаянно цепляющееся за жизнь своими худыми и крючковатыми пальцами-ветвями…       А на боку у него цветок, который вот-вот завянет навсегда.       Яги не может сдвинуться с места, охваченный страхом и отвращением к себе.       Тело пробирает дрожь, а сердце, кажется, вот-вот пробьёт израненную грудную клетку.       Он вновь задыхается, но не от болезни. Хочется закашляться кровью, но её нет.       Тошинори обессиленно хватается руками за волосы, прежде чем упасть в бездну.       В этот момент все его мысли утекают куда-то прочь, поглощённые темнотой…       Неужели, пришёл его срок? Неужели, теперь он лишь бессмысленное тело? Неужели, теперь он никому не нужен?

Просто воспользовались, а теперь можно выкинуть…

***

      Сердце, бьющееся так оглушительно и громко; тупая боль в затылке — говорят об обратном.       Он жив снаружи, но…       Мёртв внутри.       Его душа уже давно прогнила, словно старый деревянный пол, который скрипит и едва цел — но выдерживает весь обрушившийся на него вес.       В последнем Яги сомневается.       Он просто тонет в каком-то болоте, которое с каждым днём только больше заволакивает его, тянет на самое дно, где встречает только страх и желание, оставляющие на его сердце окровавленные следы — раны…       Тошинори нескончаемо больно.       В голове проносятся мысли: «Забудь его!»

А сердце хочет иного…

      Где же он совершил ошибку?       Не мог же ошибиться, когда сделал Изуку своим преемником? Правда ведь…?       Яги страдает, а его расплата — наказание.

***

      Тошинори прикрывает на миг глаза, болезненно зажмурившись и сжимая зубы до неприятного скрежета.       У него галлюцинации?       Ведь не может быть правдой, что сейчас Изуку сидит рядом и осторожно спрашивает, всё ли с ним в порядке.

Просто отлично, шикарно…

      Яги даже не помнит, что сам позвал его сюда.       Когда Тошинори стал играть в это странную игру?       В игру, где он ходит по тонкой нити их доверия. Она лишь кажется крепкой снаружи.       Один неверный шаг — порвётся…       Яги трудно подобрать нужную тактику, он рискует проиграть, но не может так просто сдаться.       Ему становится в очередной раз больно, когда он открывает свои глаза.       Это не было иллюзией, Тошинори сейчас действительно с Мидорией…       Изуку для него наркоз, позволяющий на какое-то время забыть о своих проблемах, о тупой, разрастающейся боли.       Яги бессовестно разглядывает лицо Мидории, впитывая в память каждый сантиметр… нет, миллиметр его кожи.

Руки и ноги постепенно немеют, а телу становится словно холодно.

      Взгляд опускается ниже.       Шея, словно сделанная из белоснежного мрамора гениальным скульптором, повторившим каждый изгиб, каждую впадинку… Знает ли мастер, что у него получился шедевр?       Красно-розовые засосы прекрасно смотрелись бы на коже…       Тошинори берёт его ладонь в свою, очерчивая каждый шрам.       Такие тонкие, прекрасные запястья, которые хочется нежно целовать…       Изуку удивлённо смотрит, но не пытается вырвать свою руку. Доверяет.       И это бьёт похуже любого злодея…       Сердце колотится в груди, словно пытаясь вырваться из этого старого, уже бесполезного тела.       А Тошинори думает о том, что он медленно умирает. Медленно, как каждая песчинка перетекает в нижнюю часть часов…

У него есть личная смерть.

      Она смотрит на него наивно-детским взглядом, дарит стеснительные улыбки и «пляску веснушек» на своих щеках.       Но…       С каждым часом, мгновением — лезвие с именной гравировкой оказывается всё ближе к горлу. Неосознанно.       Яги не выдерживает, он хочет разделить всю свою боль, которая тянет его ко дну…       Юноша оказывается вплотную прижат одной рукой за талию, а другой его обхватили за обманчиво слабые плечи, вжимая в себя так, чтобы между ними не осталось и сантиметра пространства.       Несмотря на попытки Изуку оттолкнуть наставника, Тошинори крепко сжал его ладони и ласково прошёлся своим слегка шершавым языком по верхней губе Мидории.       «Нежный», — всё, что вертится в голове у Яги, когда он ласкает Изуку, перемещая свои руки с талии на его спину.       Тошинори чувствует, как Мидория упирается, но…       Бесцеремонно раздвигает его губы своим языком, исследуя тёплый рот.       Ему кажется, что он задыхается — от желания, из лёгких словно выбили весь воздух.       Яги вновь чувствует себя живым, ради этого он готов и впрямь задохнуться…       Он спускается губами на шею Изуку, уверенно отодвигая ворот его пиджака и вдыхая аромат молочной кожи.       Мидория лишь сильнее сжимает свои руки, не желая навредить. Терпит всё это, сцепив зубы.       «Сладко», — думает Тошинори, всё глубже погружаясь в этот омут изумрудных глаз.       Он попал в собственный ад, состоящий из больной фантазии…       Вспоминая сны, ему на миг кажется, что Изуку даже отвечает и расслабляется.       Но осознание приходит также внезапно, как и уходит эйфория от происходящего.       Яги ошарашено отодвигается от Мидории, смотря на его заплаканное лицо.       Тошинори не знает, что ему делать — уже поздно, не сдержался, сдался…

Он проиграл.

      Безумно хочется прижать Изуку к своей груди и прошептать, что всё хорошо, не надо плакать, но…

Он больше не может.

      Яги испытывает ещё большее отвращение к себе, когда продолжает целовать костяшки Мидории.

Это конец.

      Он рывком поднимается, оставляя Изуку одного.

***

      Так забавно, что Тошинори пытался найти спокойствие в причине своего беспокойства.       И так забавно, что он поделился своей болью, а Мидории придётся нести её в себе…       Несмотря на его слёзы, Яги смеётся, но его смех хриплый и горький, словно он завыл раненным зверем.

У наркоза рано или поздно заканчивается своё действие…