show me some stars beneath this ceiling

— Лука, ты забыл кое-что. — Что? — Лука поворачивается, вытягивая шею, чтобы оглянуться назад, и пытается удержать стопку книг в руках, почти доходящую до подбородка. Он замечает добрую улыбку на лице Хьюго и книгу Пруста в мягкой обложке в его руке: — Отвали, — бормочет Лука, но все же возвращается и позволяет Хьюго аккуратно положить книгу на верхнюю часть его стопки. — Ты ангел, — говорит Хьюго, посылая ему поцелуй, когда он уходит: — Нужно отдать должное. Умеешь добиваться своего. Сотрудник, который выполняет основной объем работы, который от него требует менеджер. Если бы руки Луки были свободны, он бы с радостью показал средний палец Хьюго, но на самом деле он просто хмуро смотрит на Пруста и на его тупое усатое лицо и пытается добраться до раздела с фантастикой, не врезавшись ни в одного из десятка порхающих клиентов вокруг полок. Сейчас пятница, и книжный магазин Three Fates заполнен. Даже слишком. Может быть, это из-за окончания семестра, что дает всему населению бесконечный поток свободного времени. И, возможно, из-за наступающего в Париже пика туристического сезона, прогулка Луки на работу занимает больше времени из-за большого количества пешеходов. Или, может быть, это из-за того, что всю неделю шел непрекращающийся дождь, вечная облачная занавеса создала все более унылое, меланхоличное настроение в городе, хорошо подходящее для вечеров, проводимых за чтением книг в кафе. Независимо от причин, Лука все равно в итоге работает в две смены и тратит их на то, чтобы перенести стопки книг из склада на пол, внести их в журнал, а затем опять переместить на пол. — Простите, молодой человек. Лука останавливается и приятно улыбается женщине, нежно похлопывающей по его плечу: — Да? — он крепче сжимает гору книг в своих руках, игнорируя тупую боль в плечах. — Я подумала, вы сможете мне помочь найти секцию с романами, — женщина напоминает Луке его grand-mère*, милую и мягкоголосую, но с дерзким блеском в глазах: — Мне нужно что-то захватывающее, — ее голос дрожит от заговорщического веселья, и Лука смеется. — Конечно. Вы найдете романтику в самом конце этого ряда полок, прямо вот там: — подбородком указывает назад, где разделены несколько жанров: — Там моя коллега, которая может вам что-то порекомендовать, — Саманта всегда проводит свои смены, прячась в дальних углах, чтобы во что бы то ни стало прочитать любовные романы. Она должна использовать свои знания с пользой. Женщина благодарит его и, прежде чем уйти, трепещет Луку за щеку: — Очень услужливый, — говорит она: — И очень красивый. Лука снова смеется и никогда никому не признается в том, как он краснеет, как его взгляд машинально опускается в пол. Также, как он краснел в течении всех этих дней. Это все вина Элиотта. Элиотт. Ураган мягких прикосновений, глубоких поцелуев и слов, которые заставляют Луку поверить в другие возможности, а не только в уничтожение. Лука вжимает левую щеку в собственное плечо, словно это поможет остановить расползающийся румянец на его коже, его лицо, вероятно, ярко-розовое под светом флуоресцентных ламп, когда он вспоминает о том, когда в последний раз видел Элиотта на прошлых выходных, когда они бандой ходили на концерт какой-то местной группы, которую Лука не знает, но Яну и Элиотту, видимо, она очень нравится. Однако, посреди концерта Элиотт оттащил Луку в тускло освещенный коридор, ведущий в уборные. — Пошли, — говорит Элиотт, притягивая Луку за руку: — Пошли сюда. — Знаешь, — улыбается Лука, оглядывая пустой коридор: — Это напоминает мне о всех разах, когда мы пробирались в темные коридоры. Элиотт осторожно прижимает Луку к стене и сжимает его лицо своими руками. Он медленно проводит большим пальцем по губам Луки, задерживаясь на нижней, и Лука прижимается к его рукам, распахивая рот под нежным прикосновением. Он настолько очевиден в том, что жаждет поцелуя, и ему абсолютно все равно: — Ты прав, — говорит Элиотт тихим голосом. Лука дрожит: — Все точно также. Я все также сильно хочу поцеловать тебя. Так сильно, что ... — он смеется, обрывая себя. Лука думает, что все его тело уже, должно быть, вибрирует: — Что, что? — Ничего, — говорит Элиотт, затем опускает голову, и Лука приподнимается на носочки, и они так близко, что Лука практически может чувствовать вкус дыма от дыхания Элиотта, и он хочет больше, больше… — Ты так прекрасен, — выдыхает Элиотт в рот Луки: — Не могу поверить, что ты здесь со мной. Лука не может сдержать, он буквально не может сдержать усмешку, которая вырывается из его горла, потому что Элиотт вообще видел себя? Лука не может поверить, что Элиотт обратил на него внимания. Элиотт внезапно отстраняется. Не слишком далеко, руками по-прежнему согревая шею Луки, но он достаточно далеко, чтобы они не могли поцеловаться, и Лука скулит от потери. — Что… — начинает он, но Элиотт прерывает его. — Зачем ты это делаешь? — его тон не обвиняющий, просто любопытный, нежный: — Почему ты не веришь мне, когда я говорю тебе это? Лука протестует. Его рот все еще приоткрыт от того, как губы Элиотта были практически на его, и только сейчас смыкает его: — Я не могу, — говорит он, и мягкость вопроса с легкостью выбивает его честный ответ. Или, по крайней мере, настолько честный, какой он может дать: — Это не просто, — он надеется, что Элиотт поймет то, чего он не говорит, что Элиотт почувствует, что он так далек от его лиги, что он вполне мог бы существовать в другой галактике, но Лука был осторожен в своих словах со времен художественной выставки. Он воспринимает это как самосохранение, то, как он сдерживает себя настолько, что Элиотт уже не может видеть, насколько же он далек от него. Насколько безнадежно это для него. И Элиотт каким-то образом улавливает часть этого: — Ну, — говорит он, опуская голову, чтобы быть на одном уровне с Лукой, минуя его рот, нежно прижимается губами к шее Луки: — Я буду продолжать говорить тебе это, просто чтобы ты знал: — его рот поднимается вверх по шее Луки, к его щеке: — Я буду продолжать говорить тебе это, пока ты не поверишь в то, что я имею в виду. Лука тяжело дышит, и Элиотт, должно быть, чувствует, как быстро бьется его сердце, когда они так сильно прижимаются друг к другу. Лука думает, что это похоже на то, как они впервые встретились, потому что, здесь, Элиотт говорит Луке все то, что он когда-либо хотел услышать от кого-то, а Лука думает: как? Как ты можешь быть реальным? Они целуются, долго, медленно и глубоко, и Лука позволяет себе думать об этом, мысль такая же сладкая, как и губы Элиотта, такая же неповторимая, как медленное скольжение рук Элиотта по его спине. Элиотт хочет меня. Прямо сейчас, Элиотт хочет меня. Сейчас Лука, слегка затерявшись в воспоминаниях, краснеет и пытается не споткнуться, все еще стараясь удержать эту гребаную стопку книг, пока его сердце бьется в прерывистом ритме Эли-отт, Эли-отт, Эли-отт. К сожалению, для Луки это обычное состояние на работе, его отвлекает самая обычная мысль об Элиотте, сбивая с толку, пока он пытается выполнять самые обычные задачи, теряясь в своих мечтах в самые неподходящие моменты. Ты безнадежен, сказал ему Хьюго в то утро, пока они отсчитывали деньги, а Лука все время сбивался. Он не понимает, насколько он был прав. Безнадежен. Он принимает большую часть веса книг на свою грудь, освобождая руку, чтобы положить Пруста на полку, когда он, наконец, доходит до "П" в художественной литературе. Он продолжает идти, переходя к "Р" и "С", и кладет книги на место, стараясь избегать зрительного контакта с покупателями, чтобы те не попросили его о помощи, а также старается не думать об Элиотте. Об Элиотте, о его глазах, о его руках и его словах и о том, как он написал Луке утром, спрашивая, свободен ли он ночью. Лука ответил, сказав, что большую часть дня он проведёт на работе, но к четырем освободиться, и с тех пор ничего от него не слышал. Но, ничего страшного. Им с Элиоттом не нужно общаться все время. Теперь это стало мантрой для Луки. Они являются чем-то. Чем-то серьезным, вероятно, но пока всего лишь чем-то. Отношения эквивалент лиминального пространства. И Луку это устраивает. Он, лишь наполовину освободив стопку книг, пытается положить на верхнюю полку экземпляр "Щегла" и, черт возьми, Лука правда не хочет идти на поиски табуретки, потому что ее вечно невозможно найти, и Хьюго всегда смеется над Лукой, когда тому приходится использовать ее, ведь он высокий, а Лука, ну, в общем, хорошо, вертикально не удался ... — Я помогу. Книга с легкостью исчезает из рук Луки и помещается на верхнюю полку длинной рукой, обтянутой черной джинсой, надетой на большое теплое тело позади Луки, пахнущее дымом и дождем. Лука почти ненавидит то, как он теряет самого себя, то, как сдавливает его горло, и как его кожа под футболкой внезапно становится слишком чувствительной. Он почти ненавидит то, как магазин вдруг не кажется переполненным, как люминесцентные лампы перестают так резко слепить, и как внезапно дождь перестает быть таким мрачным. Почти ненавидит это, потому что это клише. Потому что это чистая романтика. Почти. Он оборачивается, и вот он. Мечта о мальчишеских улыбках и глазах-полумесяцах. — Привет, — говорит Лука, прекрасно понимая, как, должно быть, глупо выглядит его лицо, со сладко-милой одержимостью, с проглядывающимся в конце удивлением. — Привет, — отвечает Элиотт, засунув руки в карманы, слегка покачиваясь на ногах. Наступает момент, когда они просто смотрят друг на друга. Лука прочищает горло: — Что ты здесь делаешь? Голова Элиотта наклоняется в сторону, а его брови хмурятся: — Ну, я… я здесь, чтобы забрать тебя. Ты сказал, что заканчиваешь в четыре, верно? Лука с удивлением отмечает, что сейчас без пяти минут четыре, когда он бросает взгляд на часы, висящие над кассой: — Ох, — вот все, что он говорит, ошеломлено. Улыбка Элиотта притупляется; не сильно, но достаточно, чтобы Лука заметил: — Что-то не так? Прости, я не спросил, будет ли тебе удобно… — Нет. Нет! — Лука громко перебивает его, морщась, когда несколько любопытных голов поворачиваются в их сторону: — Нет, все в порядке. Более чем в порядке. Я просто не ожидал этого. Прости, — улыбка Элиотта снова такая же яркая, и Лука чувствует, что снова может дышать. Он выпаливает: — Я скучал по тебе, — и это правда, он правда скучал. Вся это неделя представляла собой хаос, состоящий из семейных обязанностей и несогласованных графиков работы, в результате чего они общались друг с другом только по сообщениям, и то обычно поздно вечером. Взгляд Элиотта смягчается: — Я тоже скучал по тебе, — он отводит руку от одной из полок рядом с головой Луки и медленно сокращает расстояние между ними: — Это все, о чем я мог думать всю неделю. О том, чтобы увидеться снова. Лука тяжело дышит: — Да, — говорит он Элиотту, безумно игнорируя тот факт, что они стоят в центре его рабочего места, что Хьюго, вероятно, следит за всем этим за дверью кладовой и уже планирует бесконечно дразнить Луку за это. — Ты прекрасно выглядишь сегодня, — легко говорит Элиотт, словно он просто сказал, что сегодня идет дождь. Лука чувствует, как его тело слегка слабеет, как его губы немного приоткрываются: — Черт, я не могу дождаться, чтобы поцеловать тебя. Они оба отскакивают назад, когда книги, под визг изо рта Луки, водопадом сыпятся с рук Луки на пол с различными хлопками и ударами. Если раньше кто-то на них не смотрел, то сейчас точно смотрит. Лицо Луки в огне. Он приседает к земле и начинает поднимать книги, отмахиваясь от Элиотта, когда тот тоже наклоняется, чтобы помочь. —Ты слишком отвлекаешь, — раздраженно говорит Лука: — Подожди меня у двери, я буду через несколько минут. —Хорошо. Кстати, симпатичная табличка с именем. Лука открывает рот, чтобы сказать что-то очень грубое, но его взгляд цепляется за кого-то за плечом Элиотта. Это та женщина. В ее руках две книги из масс-маркета, и она определенно улыбается Луке и Элиотту, и все доходит до того, что она, перекладывая свои книги на одну руку, другой явно указывает на Элиотта и показывает Луке большой палец. Элиотт покидает, напевая себе под нос, весь тот хаос, который он тут устроил. Ураган Элиотт. Лука собирает книги и заканчивает наполовину законченную работу, прежде чем он поспешно возвращается в кладовую. Ему удается достать куртку и рюкзак, так что его никто не замечает, но Хьюго ловит его, когда он проходит мимо кассы. — Хей! Это кто? — яростно шепчет он, хватая Луку за рукав. Он указывает на Элиотта, который, прислонившись к стене, просматривает экземпляр "Amores" Овидия. Лука наблюдает, как две девочки-подростки, проходя мимо него, останавливаются, чтобы оглядеть его, затем яростно перешептываются, исчезая в секции с путешествиями. — Это… — со вздохом говорит Лука: — Это Элиотт. Хьюго тихо свистит: — Это тот парень, с которым ты виделся? Да чтоб меня. Лука стонет, закатывая глаза в потолок. — Я просто говорю. Он мог бы быть греческим богом. Он мог бы быть Эросом. — Ага. (модель, ангел, древнее божество, кто угодно.) Я знаю. Хьюго оценивающе наклоняет голову к Луке с мягкой улыбкой на своем лице: — Вы хорошо смотритесь вместе, — наконец говорит он, тыкая Луку в нос: — Старые боги, переродившиеся в потерянных мальчиков. А теперь убирайся отсюда, мне надоело твое милое лицо. Элиотт все еще бегло просматривает Овидия, когда Лука останавливается перед ним, и Лука на мгновение просто уставился на него, желая посмотреть на Элиотта так, как на него смотрел Хьюго, как это делали те девушки. Самый великолепный парень, которого он когда-либо видел, охваченных широким окном, забрызганным дождем, читающий латинскую поэзию. Да, Лука готов упасть в обморок. Он готов. — Привет, — говорит он, и вид стал еще лучше, немного лучше его представления, потому что Элиотт поднимает свой взгляд и улыбается, потому что он счастлив видеть Луку. Потому что он пришел забрать Луку. Потому что он скучал по Луке. Все это невозможно. Элиотт откладывает Овидия и выжидающе протягивает руку: — Идешь? Лука так широко улыбается, что его щеки перенапрягаются, и он идет. Он примостился под бок Элиотта, и рука Элиотта обвивает его плечи, и вместе они оставляют флуоресцентные лампы и полки, переполненные историями, позади, чтобы выйти под проливной дождь. — Я хочу пригласить тебя на свидание, — говорит Элиотт, пока они прячутся под навесами, отклоняясь от зонтов: — Знаешь, мы же еще не были ни на одном? Это не правильно. Нам нужно успокоить вселенную. Лука выпускает смешок, легкий, как воздух. Это так просто — потерять себя в шутках с Элиоттом, думать о них как о ЛукаиЭлиотт, о том, что они вместе и не думать ни о чем другом: — О чем ты говоришь? Мы были на свиданиях. — Перестань, — усмехается Элиотт: — Групповые экскурсии не в счет. Клянусь, Идрисс величайший убийца романтики, которого я знаю. — Я не согласен. Я думаю, что он настоящий романтик, — Лука изгибается в сторону Элиотта, чтобы избежать группы туристов в плащах с яркими узорами: — Кроме того, разве мы не выходили на кофе на прошлой неделе? — он щелкает пальцами: — И мы ходили в кино! — Конечно, — протягивает Элиотт, крепко обхватив Луку за плечи, движением оттягивая капюшон Луки так, что большая капля дождя падает на его нос. Лука раздраженно вздыхает и снова натягивает капюшон себе на лоб: — Мы ходили. Но у нас не было свидания, как свидания. Лука хрипит от смеха. Они останавливаются на перекрестке, поток разгоняющихся машин вздымает лужи, толпы людей разлетаются вокруг них, словно стая рыб: — А что это значит, месье Демори, свидание, как свидание? Куда мы должны сходить для этого? — Ну, хорошо, — Элиотт тормозит, как тогда в магазине, с небольшим расколом в своей уверенности: — На самом деле мы никуда не пойдём. Мы будем внутри. Лука откидывает голову назад, чтобы взглянуть на него: — В самом деле? — Не для того. Ну, может, позже? Но не только для этого, — Лука прикусывает губу, чтобы не рассмеяться. Элиотт вздыхает: — Я кое-что запланировал. — Ладно, — прекращая, говорит Лука, потому что Элиотт выглядит нервным, и Лука обычно счел бы смешным то, что он смог заставить Элиотта понервничать, но вот он, глядя на Элиотта, который, целенаправленно отводя взгляд от него, пробегает пальцами по своим губам: — Хей, — Лука опускает голову к бицепсу Элиотта и ждет, пока Элиотт посмотрит на него сверху вниз: — Я просто хочу провести время с тобой. Чем бы мы не занимались. Улыбка Элиотта слаба, застенчива, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать Луку посреди наполненного людьми перекрёстка Парижа, он на вкус как дождь. Дом Элиотта на самом деле ближе к магазину, чем дом Луки, но пока они доходят, они все же промокают. В квартире тихо, звук дождя мягко доносится с улицы, свет, выходящий из окна, приглушен и сероват. Как только Лука входит внутрь, он сразу же стягивает все слои с себя, сбрасывая мокрую куртку на пол и снимая свои мокрые кроссовки и носки. — Где Софьян и Идрисс? Элиотт поднимает куртку Луки и, стряхивая ее, вешает на крючок рядом с дверью. Он снимает свой коричневый бомбер и вешает его рядом: — Идрисс зависает с ребятами со своего курса, а Софьян, думаю, у Иман. Лука усмехаясь, подходит к Элиотту, босиком ступая по холодному деревянному полу. Он обнимает Элиотта за талию, прижимает лицо к мягкому влажному материалу толстовки Элиотта: — Значит, все в нашем распоряжении? Руки Элиотта приземляются на предплечья Луки, затем он поворачивается, руками скользя по голой коже бицепсов Луки до края его футболки, и мурашки по его коже следуют за этим движением. Элиотт, замечая их, потирает ладонями руки Луки: — Тебе холодно? — спрашивает он, нахмурившись: — Обычно мы не включаем отопление после апреля. Лука отчасти дрожит из-за того, что ему холодно. Но по большей части это связано с большими руками Элиотта на нем; с глазами Элиотта, рассматривающих его, бледно-серыми, соответствующих небу; с осознанием того, что он там, с Элиоттом, и вся квартира в их распоряжении. Они наедине и они на свидании. Элиотт что-то спланировал. Все, что он говорит: — Немного холодно, — но больше ничего не делает, кроме как просто прижимается объятиями к Элиотту и наклоняет подбородок, прося о поцелуе. Элиотт прикасается одним, но коротким, целомудренным поцелуем, из-за которого Лука тянется к нему за другим. Элиотт, держа его лицо в своих руках, мягко отталкивает его. — Можешь сходить в душ, если хочешь. Лука обдумывает это, горячую воду и гель для душа Элиотта, пахнущий мятой: — Да. Хочу. Присоединишься ко мне? — он пытается, чтобы это вышло также соблазнительно, как и у людей в фильмах, опускает ресницы и добавляет легкую хрипотцу в голос, прижимая переднюю часть тела к Элиотту. Элиотт, однако, лишь качает головой: — Мне нужно подготовить кое-какие вещи. — Ооох, — бормочет Лука, расширяя глаза: — Вещи. Он должен подготовить вещи. И люди говорят, что романтика мертва. — Романтика не мертва, — решительно говорит Элиотт, целуя влажные волосы Луки: — Я докажу это тебе, Лалльман. — Громкое заявление, — дразнит Лука, вальсируя от него в сторону ванной: — Но не знаю, по моему опыту, парни склонны переоценивать свои навыки. Элиотт тянется к нему, и Лука слишком медлителен, чтобы увернуться, и его притягивают обратно к Элиотту сильными руками, сжимающими его бедра. Элиотт крепко шлепает Луку по заднице, и Лука, хихикая, снова выскальзывает из его хватки и чувствует, как глаза Элиотта следуют за ним, ощущая его взгляд, как нежное прикосновение пальца, пробегающего по его позвоночнику. — Единственный, кто здесь переоценивает, — кричит Элиотт ему в след: — Это ты со своим собственным ростом. Лука показывает ему средний палец, прежде чем закрывает за собой дверь ванной. Дело в том, что душ — хорошая идея. Лука слишком долго стоит под горячей водой, позволяя своим мышцам расслабиться в конце длинной рабочей недели. Он знает, что Элиотт тоже много работал, в том кафе недалеко от университета, обычно по вечерам, в то время как Лука работает по утрам. Так что Лука проводит в душе долгое время, но он слишком долго, потому что прошла уже почти неделя, с тех пор как он видел Элиотта, и его нужно поцеловать и обнять, прямо сейчас. Когда он выходит, зеркало полностью запотело, а на вешалке рядом с дверью весит полотенце, и на стойке лежит небольшая стопка одежды: пара трусов Элиотта, спортивные штаны, плотные носки и серая толстовка, которую Лука одалживал в первый раз, когда он остался у Элиотта, которая теперь стала тем, что он обычно носит, когда приходит сюда. Лука точно, определенно не нюхает толстовку, прежде чем надеть ее. (Если бы он это сделал, он бы сказал вам, что она пахнет Элиоттом, но также она пахнет как он. Она пахнет ими, вместе. Но Лука не может вам этого сказать. Потому что он не нюхал ее.) Когда он выходит из ванной, то обнаруживает Элиотта на кухне, смотрящего, как что-то греется в духовке. Над плитой горит свет, а на столе две свечи, но, не смотря на это, в комнате тускло. Серость снаружи смещается, будучи на промежутке, когда день и вечер пожимают плечами и говорят, имеет ли это значение? Лука слышит слабую игру проигрывателя. На это раз это не дабстеп, а что-то акустическое. Элиотт переоделся в домашние штаны и черную футболку. Его высушенные полотенцем волосы торчат в виде беспорядочных шипов, пока он, слегка сгорбившись, смотрит на то, что готовит, и выглядит при этом также сногсшибательно, как и тогда, когда Лука впервые увидел его на той вечеринке, но сейчас еще больше, потому что Лука знает его. Он думает о художественной выставке, когда шторм представлял из себя лишь скопление грозовых облаков на расстоянии. Теперь молнии наполнили его вены. Он думает о том, как он сидел за этим столом на следующее утро после того, как они встретились, как он сказал, я словно сдерживаюсь от того, чтобы рассказать тебе все, абсолютно все о себе. Он выдыхает, не понимая, когда успел задерживать дыхание, и это оповещает Элиотта о его присутствии. Элиотт поворачивается к нему, и у него нет никаких шансов на самосохранение, и никогда не было, потому что каждый раз, когда это происходит, за ним следует, Ну что мне делать, когда он так улыбается мне? — Привет, — тихо говорит Лука. — Привет, — Элиотт делает три больших шага к Луке и затягивает его в свои руки, зарываясь лицом в шею Луки: —Ты хорошо пахнешь, — шепчет Элиотт ему в кожу, отодвигая воротник толстовки в сторону, чтобы поцеловать там, где его шея переходит в плечо. Лука закатывает глаза: — Я пахну как ты. — Нет, — Элиотт снова его целует, ртом припадая к коже Луки, прижимаясь к нему каждым словом: — Я имею в виду, да — пахнешь, но ты все еще пахнешь как ты. Ты пахнешь как мы. Мне нравится. Пальцы Луки поджимаются, сжимая и ослабляя хватку на футболке Элиотта. Элиотт нервно хихикает напротив его шеи, а затем отстраняется, по пути целуя Луку в щеку: — Хорошо, — говорит он, перемещая руки со спины Луки к его плечам: — Готов ли ты к свиданию? Лука поджимает губы: — Смотря к чему. — К чему? — Ты что-то готовишь в духовке? Элиотт оскорбленно смеется: — Ты такой говнюк, — говорит он, но оно теряется в быстрых поцелуях в лоб Луки: — И, если это действительно беспокоит тебя, то — нет, я ничего не готовлю. Лука кидает через плечо Элиотта взгляд на духовку, но не видит, что там внутри. Его глаза устремляются к мусорному ведру, где он может увидеть наспех свернутую коробку от замороженной пиццы. Он не может сдержать улыбку, всплывающую на его лице: — Элиотт? Элиотт гудит в ответ, вытаскивая две тарелки из шкафа. — Ты разогреваешь замороженную пиццу на ночь свидания? Ответ виден в том, как глаза Элиотта устремляются к Луке, затем обратно к духовке, затем вновь к Луке: — Хм… — начинает он: — Возможно. Лука разражается смехом. — Не смейся надо мной, — скулит Элиотт, ставя тарелки на стол: — Ты знаешь, я не умею готовить, а я знал, что ты будешь голоден. Прекрати, — говорит он, когда Лука продолжает смеяться, а его собственные плечи начинают подрагивать от тихого хихиканья: — Я купил дорогую пиццу в хорошем продуктовом магазине, ну и все такое. — Так вот, что ты имел ввиду, когда сказал, что романтика не мертва? — В холодильнике также есть шампанское! — А мы будем пить из пластиковых стаканчиков или…? Элиотт зависает, вытаскивая два пластиковых стаканчика под шампанское из шкафа: — Нет. Лука резко откидывается на стойку, задыхаясь между приступами смеха. — Это не важно! — кричит Элиотт, доставая стаканчики и бросая их на стол: — Ты такой неблагодарный. Посмотрим, сделаю ли я еще что-нибудь хорошее для своего парня. И Лука на самом деле чуть ли не задыхается, его вдох застревает где-то между грудью и горлом, все тело сковано, потому что что ... Лука сразу же акцентирует свое внимание на комнате, на мерцающий свет свечей и на дождь, доносившийся из окна, и на все еще тихо играющий проигрыватель, и на Элиотте… Элиотт... Элиотт расхаживает, словно злясь, но улыбается самому себе, пока раскладывает столовые приборы, проверяет пиццу, и затем, поворачивается к Луке. Лука, который буквально на полпути к нервному срыву, потому что ... Парень... (Лука — это остров, и вот он ураган.) — Хей, — мягко говорит Элиотт, встречаясь взглядом с Лукой: — Ты в порядке? Ты и правда расстроен, что это что-то не необычное? Я думаю, мы могли бы пойти в ресторан или что-то в этом роде, но, честно говоря, я слегка расстроен, и я действительно думал, что ты хотел бы... — Ты… — высоко говорит Лука, словно задыхаясь. Он замолкает, и Элиотт наклоняет голову, и он продолжает вопрос: — Мы… я… парень? — слабо заканчивает он, его голос скрипит, и смущает то, что он едва может даже произнести это, едва может признать это, потому что это совершенно не то, в чем он убеждал себя в течении последнего месяца. Его разум, невольно и нежелательно, думает о Бенуа, о том моменте, когда он и Лука стали бойфрендами. Можешь называть меня своим парнем, небрежно сказал Бен, пока Лука собирал свою одежду с пола Бена. Все в порядке. Я знаю, ты ждал этого. Лука остановился, будучи на полпути натягивая своих джинс . Правда? Ты хочешь этого? Бен пожал плечами. Это все равно ограничено по времени, не так ли? На самом деле это ничего не значит. Дело в том, что в то время это что-то значило для Луки. Но он притворялся, вел себя так, словно это не имело значения, и теперь он напуган, потому что это говорит Элиотт, и он растерянно смотрит на Луку своими потускневшими в слабом свете глазами. — Да? — говорит Элиотт: — Ты не думаешь о нас как о бойфрендах? Лука почти смеется, потому что это совершенно не тот разговор, который он ожидал сегодня. Или вообще когда-либо, но он не смеется, потому что Элиотт выглядит нервным. Он выглядит... несчастным. — Ну, я… я имею в виду, мы не обсуждали это, не так ли? — Я думал, мы уже это сделали. — Когда? — голос Луки поднимается на октаву: — Когда мы говорили об этом? — В... — Элиотт делает паузу. Его голос становится тише: — Тот первый день. На этой кухне. Мы сказали, что это что-то серьезное. Ты не помнишь? Боже мой. Вполне возможно, что Лука проскользнул в иную альтернативную реальность, что он крадет место другого Луки, Луки, на которого смотрит Элиотт Демори и говорит ему те вещи, которые он снова и снова блокировал в своем сознании. Он ничего не говорит, пораженный, поэтому Элиотт продолжает говорить. — Лука, мы встречаемся уже месяц. Мы ночуем друг у друга. Мы не спим всю ночь, просто болтая. Я не... это не отношения? Лука пытается достать до стойки позади него, чтобы держаться за что-то твердое. С учетом того, как выглядит Элиотт, одетый во все черное, с лицом наполовину в тени, наполовину освещенным свечами, он действительно мог бы быть персонажем греческой трагедии. Лука не знает почему, но он должен защититься, скрывая свои внутренности от обжигающего взгляда Элиотта. Это слишком, слишком много для него, чтобы он мог поверить в это. Такое чувство, что вселенная прикалывается над ним, и он остро, с неверием говорит: — Хорошо, да, в течение месяца, Элиотт! Люди занимаются этим и без того, что имеет… — снова лицо Бена. Напоминание о том, как это обычно происходит: — … ограничение по времени. — Ограничение по времени? Так вот, что ты думаешь об этом? — Лука открывает рот, чтобы ответить, но Элиотт продолжает: — Лука, ту первую ночь, которую мы провели вместе? Я не знал тебя, но я никогда не испытывал ничего подобного. Когда-либо. С кем-либо. И теперь мы... ну, мы вместе, не так ли? Я уже месяц называю тебя своим парнем, с тех пор, как ты пришел на художественную выставку, и все начали спрашивать, потому что ты мне очень нравишься, боже, ты мне так нравишься, словно ты создан для меня, и я думал, что мы были вместе. С самого начала. Я... я не прав? — разум Луки кружится (создан для меня, созданы друг для друга, со времен художественной выставки), и его сердце разрывается от унылого взгляда Элиотта: — Я был неправ все это время? — Я… я не думал… — на лице Элиотта постепенно исчезают все эмоции, и Лука хочет что-то сказать, что-то исправить, но он так потрясен, что растерялся. Он не может поверить, что пока он все время говорил себе отступить, что он и Элиотт не встречаются, Элиотт говорит, что они встречались. Он в абсолютном ужасе. Он всю свою оставшуюся жизнь сможет доказывать, настолько он в ужасе. Элиотт выглядит точно также, но Лука думает, что, возможно, именно он является героем греческой трагедии, глубоко ошибавшемся и обреченным на провал. (Это было самосохранение или самоуничтожение?) На телефоне Элиотта раздается сигнал, поражающий их обоих. Элиотт вздыхает, подходит к прилавку, молча надевает варежку, чтобы вытащить пиццу из духовки. Лука наблюдает, как он мягко ставит ее на плиту, наблюдает, как он кладет руки на стол и наклоняет голову вперед, мышцы на его спине выступают, как корни деревьев. — Черт, извини, — говорит Элиотт, не поднимая глаз: — Я не хотел…— он мрачно смеется: — Я могу быть настойчивым, помнишь? Если ты не чувствуешь того же, это нормально. Мне жаль. Я не имел права предполагать такое. — Нет, — шепчет Лука, и слово выводит его из ступора. Нет: — Нет, — Элиотт: — Элиотт, — он делает один шаг вперед, затем другой. Еще один, пока он не встает позади Элиотта. Он поднимает руки вверх, затем позволяет им упасть на его бок: — Мне жаль, — шепчет Лука: — Я не знал. Я не знал, что ты так думаешь. — Ты не должен извиняться. — Нет, я… — Лука поднимает руки, осторожно кладя их на спину Элиотта: — Я сдерживаюсь. Сильно. Я не думал, что мы… — Лука облизывает губы, глубоко вздыхая: — Я чувствую то же самое, Элиотт. Но я боюсь. Элиотт поворачивает голову в сторону, и Лука обнимает его торс, прижимаясь лицом к спине Элиотта. — Я напуган, — повторяет он тихим голосом, приглушенным футболкой Элиотта: — Потому что такие вещи не очень хорошо работали для меня. Ты видел Бена, но он ... не единственный. Так что я боюсь, потому что я никогда не чувствовал ничего подобного. С кем-либо. Я не хочу потерять это. — Ты же не думаешь, что мне не разбивали сердце? — голос Элиотта мягкий, грустный. Он осторожно проводит пальцами по предплечьям Луки, так же, как он делал в коридоре, только тот момент кажется ему далеким от этого: — Ты не думаешь, что и я напуган? Ты мог бы сделать мне больно, если бы захотел, Лука. — Как… — Лука отрезает себя, но вдруг это вырывается из него, он должен произнести это: — Я не понимаю, как это возможно. Я — это я, а ты — это ты. — И что это значит? — Это значит, что ты великолепен, ты буквально самый прекрасный человек, которого я когда-либо видел, и ты крутой, таинственный и талантливый, Элиотт, ты такой талантливый и умный, и я просто никогда не думал, что это продолжится, поэтому более или менее готовился к… — Хорошо, но я человек, Лука. Я не идеален. Ты не представляешь, как далек я от совершенства. Пальцы Элиотта исчезают с рук Луки, и это нехорошо, этого не должно происходить, и Лука чувствует, как Элиотт ускользает от него, поэтому он вздыхает и ныряет под руку Элиотта, вклиниваясь в пространство между Элиоттом и стойкой, и смотрит на него, решительно ожидая, пока Элиотт не посмотрит на него. — Ты прав, — говорит Лука: — Элиотт, ты прав, прости. Я просто думал, что ты ... Я не знаю, просто ждал, пока не придет кто-нибудь получше, — это звучит банально даже для его собственных ушей. Он пытается снова: — Я не верил в это, потому что это было так насыщенно с самого начала. Потому что это казалось настолько хорошим, чтобы быть правдой, с первой секунды. Элиотт качает головой: — Ты ошибаешься. Ну, не в том, что это хорошо, чтобы быть правдой, ведь я также думал, Лука. Я думал, что был слишком нетерпелив, потому что ты просто... потрясающий. Ты особенный. И я знаю, что ты закатишь глаза, но я думаю, что ты самый красивый человек: — голос Элиотта становится мягким: — Самый. Лука не закатывает глаза, просто моргает и чувствует, как влага скапливается в уголках, поэтому смотрит вниз. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что есть кто-то лучше. Тебе не нужно рассказывать мне все о своем прошлом. Решать тебе. Просто знай, что с тех пор, как я встретил тебя, ты единственный, кто имеет значение. — Боже, — говорит Лука, вдавливая ладони в глаза: — Элиотт, — он не собирается плакать. Он точно не собирается плакать. Нежные пальцы хватают Луку за запястья, отводя его руки от лица: — Извини, — снова говорит Элиотт, и Лука понятия не имеет, почему он извиняется, когда буквально дает Луке все: — Это поспешно, знаю, — говорит он: — Не хочу давить на тебя. Может быть, нам нужно просто ... — Просто дай мне минуту, — дышит Лука: — Клянусь, тебе лучше не отказываться от всего, что ты сказал, потому что я буквально мечтал услышать это от тебя. Мне просто нужна... одна минута. И Элиотт улыбается: — Хорошо, — шепчет он. Он целует костяшки Луки, прижимая руки Луки к своей груди: — После твоей минуты я хочу у тебя кое-что спросить. Лука выпускает смешок, полувздох застрял в его горле: — Хорошо. Элиотт тихо ждет, продолжая держать его за руки. Лука позволяет себе подумать, действительно подумать о том, как он готовился к худшему безо всякой на то причины, кроме того, он не думал, что у него будет это, как же он ошибался все это время, как Элиотт так сильно хотел этого, и как он мог заполучить это. Он думает, что действительно мог. Возможно, в этот раз все по-другому. — Хорошо, — снова говорит он, переплетая свои пальцы с пальцами Элиотта: — Что ты хотел спросить у меня? Элиотт делает шаг ближе к Луке и осторожно вдавливает его сильнее в стойку: — Ты хочешь, чтобы я был твоим парнем? Смех Луки граничит с истерикой: — Да. Да, я этого хочу. — Ты уверен? Тебе придется иметь дело со мной. — Ну, тебе придется иметь дело со мной. — Меня это устраивает, — Элиотт тоже смеется, они оба хихикают друг напротив друга, напряжение в комнате, как дым, выветривается через щели на окнах: — Черт побери, я должен был спросить у тебя в первый день, тогда бы уберег нас от волнения. — Тогда у нас не было бы самой странной ссоры в истории. — Это была не ссора. Или была? Лука высвобождает руки из захвата Элиотта и берет его лицо в ладони: — Возможно, это не ссора. Я не знаю. Но теперь мы — бойфренды. Элиотт так широко улыбается и наклоняется, скользя руками по талии Луки, пока они не оказываются у него за спиной, и он целует его, целомудренно прижимаясь, что Луке приходиться встает на цыпочки, чтобы углубить поцелуй, медленные, влажные прикосновения губ, от которых Элиотт выдыхает в рот, изгибая руки под толстовкой Луки, чтобы коснуться его кожи. — Это хорошо, — Элиотт выдыхает между одним поцелуем и следующим: — То, что мы разобрались в этом. — Да, — Лука наклоняется к шее Элиотта, целуя ее по всей длине, мягко прикусывая. Бойфренды. Мы — бойфренды. Элиотт Демори мой бойфренд. — Это хорошо, потому что я планировал сегодня вечером отпраздновать тот факт, что мы встречаемся уже месяц. Лука останавливается, достаточно откидывая голову, чтобы увидеть слабый румянец Элиотта и его застенчивую улыбку. — Элиотт. — С годовщиной? — О Боже мой. Пицца на самом деле очень хороша, Лука из кожи вон лез, хваля шеф-повара, а Элиотт, в свою очередь, с удовольствием говорит ему отвалить. Слова резкие, но подача мягкая, Элиотт подчеркнул их поцелуем в голову Луки. Они оба нежны друг с другом, осторожны после неожиданного эмоционального срыва на кухне. Не слишком осторожны, просто ласковы: мягкие улыбки прижаты к кончикам пальцев, мягкие глаза поверх пластиковых стаканчиков для шампанского, мягкие прикосновения на коленях друг друга, скользя бедрами плечом к плечу. Чудо, мы сейчас вместе, не так ли, официально, с осторожным облегчением и сохранившимся страхом от, мы могли бы действительно причинить боль друг другу, если бы не поговорили об этом. Лука знает, что им еще нужно будет поговорить об этом. Он хочет дать Элиотту лучшее объяснение своего прошлого, хочет, чтобы он правильно понял, почему Лука вел себя так, почему он подумал сделать то, что сделал. Хотя он боится раскрыть это, и он не хочет делать это сегодня вечером, не тогда, когда он уже чувствует усталость от того, как много он открыл, от эмоционального всплеска этим вечером, исход которого вышел таким, каким Лука никогда не мог ожидать. Элиот тоже это знает. Он берет руку Луки, когда они оба поели, и целует его в ладонь: — Я думаю, — говорит он, опуская глаза, прикасаясь губами к коже Луки: — Нам просто нужно научиться доверять друг другу. Лука хмурится: — Я доверяю тебе. — Хорошо, — поправляет Элиотт, снова целуя ладонь Луки: — Нам нужно научиться доверять нам. Вместе. Лука кивая, подносит ладонь к щеке Элиотта: — Хорошо, — шепчет он, осторожно притягивая лицо Элиотта к себе. Сейчас на кухне темнее, свет от свечей слабый, в нескольких шагах от того, чтобы полностью погаснуть. — Но это произойдет не сразу. — Нет, — говорит Лука, сталкивая их носы: — Это будет происходить день ото дня. Минута за минутой, если хочешь. Элиотт улыбается в поцелуе, рука Луки смещается к его затылку, пытаясь удержать его, но Элиотт отдаляется, их губы расстаются со звуком. Он встает, собирает тарелки и уносит их к раковине. — Эй, вернись, — скулит Лука: — Мы можем убраться и попозже. Элиотт качает головой, улыбаясь, ополаскивает тарелки под краном, затем оставляет их в раковине: — Я знаю, но есть еще кое-что, что я запланировал, если ты хочешь увидеть это. — То есть пицца не была этим кое-чем запланированным? — Нет, это не пицца, — усмехается Элиотт, вытирая руки полотенцем. Он бросает полотенце на стойку и подходит к столу, хватая бутылку шампанского одной рукой и пустые стаканчики другой: — Я сказал, что покажу тебе, что романтика не мертва, и это то, что я собираюсь сделать. Лука чувствует улыбку, стискивающую уголки его рта, безнадежную, безумную улыбку: —Ты говорил так, не так ли? — он встает со стула, крадет бутылку из рук Элиотта и делает большой глоток из нее: — Теперь я твой парень, так что ты должен произвести на меня впечатление. — Мне нужно напомнить тебе, что я планировал это, когда уже думал, что ты мой парень? Лука не может сдержать хихиканье, которое пузырится в его горле. Он не смог остановить его, даже если бы попытался: — Тогда покажи мне, — говорит он, шевеля бровями. — Жди здесь, — приказывает Элиотт, забирая бутылку, и исчезает в коридоре. Лука следит за ним достаточно, чтобы увидеть, как Элиотт скрывается в своей комнате, закрывая за собой дверь. Луке достаточно несколько минут, чтобы задуть свечи на столе в столовой, дойти до проигрывателя в гостиной и выключить его. Ему хватает времени, чтобы поймать свое собственное отражение в зеркале в прихожей, увидеть свою большую глупую улыбку, и ему хватает, чтобы подумать, я не могу поверить, к чему мы пришли, и ему хватает, чтобы подумать, он действительно ураган, не так ли? Луке кажется, будто его вывернули наизнанку, что он все еще пытается понять все, что произошло с тех пор, как он ушел с работы в тот день. Но он также чувствует, словно проснулся от хорошего сна, только чтобы понять, что сон реален. — Хей, — Элиотт высунул голову из спальни, его темный силуэт виднеется в темном коридоре: — Иди сюда, — говорит он, и Лука слышит переживания в его голосе, легкое дрожание окончаний слов. Лука идет к нему, следуя за Элиоттом обратно в комнату, и за ними закрывается дверь. Лука уже несколько раз был в спальне Элиотта. Он знаком с ней: двуспальная кровать у стены, комод с одной стороны, книжный шкаф с другой. Он знаком с деревянным столом под окном и стопкой холстов в углу. Он знаком с карандашами, красками и углями, разбросанными по полу, знаком с грязными носками и полудопитым кофе и полной пепельницей на подоконнике. Сейчас это совершенно другая комната. Комод был развернут, чтобы Элиотт смог перевернуть свою кровать на бок, создав свободное пространство в середине комнаты. На полу был порядок, все художественные принадлежности и грязное белье исчезли, и вместо них была гора из подушек и одеял. Над окном задернута занавеска, и хотя Лука все еще слышит дождь, внутри темно, единственный свет исходит от какого-то небольшого проектора, который Элиотт подключил рядом с дверью, слабо-розовый туман, омывающий комнату. Но более того, здесь повсюду звезды. Дыхание Луки застревает у него в груди, из приоткрытых губ доносится слышимый вздох. Звезды на стенах, на потолке, касающиеся краев подушки и гнезда из одеял. Лука никогда не видел ничего подобного. — Помнишь прошлую неделю, — говорит Элиотт чуть громче шепота: — Когда ты жаловался на дождь. Ты сказал, что скучаешь по звездам. Лука помнит. Он и Элиотт стояли возле кинотеатра после того, как посмотрели боевик, на который Лука почти не обращал внимания, гораздо больше заинтересовавшись руками и губами Элиотта. Они прятались от проливного дождя под навесом кинотеатра, когда Лука выглянул на улицу и вздохнул. Я, блять, ненавижу, когда идет такой дождь. Нет проблеска среди облаков. Никогда. Ты скучаешь по солнцу? Знаешь что? Больше всего я скучаю по звездам в ночи. Да? Да. Ты скучаешь по луне? Скучаю. Лука уже забыл об этом разговоре. По-видимому, Элиотт — нет. Должно быть, он слишком долго молчит, потому что голос Элиотта кажется нервным, когда тот спрашивает: — Тебе нравится? И Лука не может придумать ответ, который не содержит в себе Элиотт, если ты продолжишь делать такое дерьмо, я, вероятно, влюблюсь в тебя. Хотя он пытается: — Элиотт… — его рот раскрылся от неверия, его руки обмякли по бокам: — Это… Он внезапно так резко поворачивается к Элиотту, что Элиотт делает шаг назад, широко раскрыв глаза. — Нет, нет, иди сюда, — говорит Лука, обнимая Элиотта за плечи, привставая на носочки: — Чертов малыш жираф, — бессмысленно ворчит он, прежде чем поцеловать его, пытаясь излить все, что он чувствует, в прикосновении их губ. Он отстраняется, и Элиотт выглядит ошеломленным, с приоткрытыми глазами, пристально смотрящими на рот Луки: — Никто никогда не делал что-то подобное для меня: — говорит ему Лука, опускаясь на пятки, Элиотт наклоняется, следуя за ним: — Это… это так прекрасно, Элиотт, спасибо. — По правде это… — Элиотт все еще выглядит ошеломленным, взглядом путешествуя от губ Луки к его глазам и обратно: — Я не многое тут сделал. Софьян помогал мне. Он хочет сделать что-то подобное для Иман, можешь себе представить? Лука действительно может представить, и он думает о том, как Иман лупит Софьяна за это дерьмо, будучи смущающе счастливой. Но это не ... — Ты многое сделал. Ты ... ты запомнил то, что я сказал, и ты превратил это во что-то такое ... — Лука замолчав, целует Элиотта вместо того, чтобы пытаться подобрать слова. Когда он отстраняется, он тянет Элиотта вниз, крепче обнимая его: — Спасибо, — бормочет он в ухо Элиотта: — Ты лучший парень. Руки Элиотта обвивают спину Луки, а его лицо утопает в шее Луки. Его голос приглушен, но Лука все же слышит его, когда он шепчет, если бы мог, я бы достал для тебя настоящие звезды. Они вместе ныряют в гнездо из подушек, смеясь и перекатываясь на мягких одеялах, в итоге Лука оседлает бедра Элиотта и тянется, чтобы схватить бутылку шампанского, которую Элиотт поставил на пол. Элиотт садится, положив руки на бедра Луки для равновесия: — Тост? Лука кивает: — Тост, — он делает глоток прямо из бутылки, слабо держась за его шею: — За нас, — говорит он, само изображение юношеского снисхождения: — И за Луну и звёзды. Он протягивает бутылку Элиотту, который тоже выпивает, глядя на Луку. Он сглатывает: — За Луну и звёзды: — соглашается он. — И за нас. — И за нас. Бутылка шампанского пуста, что, вероятно, к лучшему, потому что тогда она теряется в одеялах, забываемая, когда Лука наклоняется и целует Элиотта, а Элиотт целует его в ответ, а его руки бегают вверх и вниз по спине Луки. Эти руки скользят под толстовкой Луки, а потом исчезают, футболка Элиотта испаряется, и они целуются, кожа напротив кожи под звездным небом. Голова Луки откидывается назад, открывая шею, и Элиотт ныряет, прижимаясь ртом к его адамову яблоку, спускаясь к его ключицам, к его плечу, своими губами, языком и зубами. Он такой тёплый, Элиотт такой тёплый, а Лука хочет почувствовать его сильнее, поэтому он переворачивается на спину и дергает за пояс штанов Элиотта, и те, как и штаны Луки, тоже исчезают, но этого недостаточно, этого недостаточно, поэтому Лука тянет за трусы Элиотта, и спустя мгновение они обнаженной кожей прижимаются к обнаженной коже. Отчаяние в движениях, жгучих поцелуях и блуждающих руках, в изгибе спины Луки, и в давлении на его внутреннюю часть бедра от прижимающегося таза Элиотта. Отчаянно, но приятно, когда Лука задыхается в рот Элиотта, когда Элиотт протягивает руку, убирая волосы Луки с его лица так, что они не могут перестать смотреть друг на друга. Лука спрашивает, у тебя есть презерватив, и Элиотт так быстро взлетает с пола, что на самом деле падает, кувыркаясь по пути к своему столу и так громко ругаясь, что Лука хохочет в подушки, и Элиотт посылает гордо поднятый средний палец в его направлении. Он возвращается так же быстро, падая в ожидающие руки Луки, оба смеются, оба вздыхают, когда снова целуются, словно те десять секунд, пока Элиотт отсутствовал, были слишком велики. Они клубок конечностей, окрашенных в пыльную розу, они бледно-желтые небесные тела, звезда, цепляющаяся за правое плечо Элиотта, которую Лука прикусывает, когда Элиотт входит в него, что Лука практически способен почувствовать пространство космоса. Он вдавливает кольца Сатурна в спину Элиотта, вонзая ногти, Элиотт отвечает тем, что, кусая, оставляет на шее Луки знак, который, как он знает, будет синего, фиолетового цвета, цвета Нептуна и всех его тайн, нанесенных на его кожу. Он не ожидал, что Элиотт скажет это, но все равно это происходит, простонав в шею Луки незаконное признание, столь несоответствующее его собственническому владению. Мой, Элиотт говорит, и Лука не думает, что тот хотел сказать это, но он сказал, и Луке это нравится. Ему это очень нравится. Когда Лука кончает, ему не нужно закрывать глаза, чтобы увидеть звезды. Потом они лежат вместе, потные и истощенные, голова Луки покоится на груди Элиотта, пальцы Элиотта поглаживают плечо Луки, опускаясь вниз по его руке. Они оба лежат на спине, глядя в потолок и прослеживая созвездия своими пальцами. Пояс Ориона. Малая Медведица. Я не думаю, что это Малая Медведица. О, ты теперь эксперт? Там есть одна. Тщательно прорисованная фигура. Я называю ее Лука. Есть ли там по имени Элиотт? Возможно. Снаружи в Париже идет дождь, сильный дождь, дождь из мистических романов и романтических фильмов. (Завтра будет дождь. И послезавтра. Парижанам скучно. Туристы жалуются.) Но это хорошо, потому что в городе есть квартира, место, где находятся все звезды на случай, если вы когда-нибудь соскучитесь за ними по ночам. Это дом острова и урагана. Это дом енота и ... Нет. Это дом одного мальчика, но есть и другой мальчик, и, возможно, этим мальчикам предстоит долгий путь, может быть, эти мальчики нежные и милые, а иногда грустные, и, возможно, эти мальчики нуждаются друг в друге намного больше, чем они могли когда-либо подумать. Но именно поэтому у людей есть другие люди. Вот почему люди принадлежат друг другу. Так что, возможно, эти мальчики не силы природы, может быть, они просто люди, просто мальчики с кровоточащими сердцами, но, возможно, на одну ночь звезды, едва проснувшиеся за густыми облаками, завидовали им.