буря

Марку кажется, что он тонет в монотонности, которая окружает его со всех сторон, наваливается тяжелым свинцовым небом, ноет где-то между рёбер вместе с сердцем, будто впивается туда острыми зубами. Не получается нормально вдохнуть, хотя, по сути-то, ничего и не мешает. Он теряется во времени, будто погружается в некий странный транс, уже не в силах отвести взгляда от окна, на которое опирается, или просто закрыть глаза. В голове слышится мерное гудение и еле заметная глазу рябь, потому что дорога ровная, гладкая и машину не подбрасывает каждые две минуты, как было пару дней назад. Но прямо сейчас его обволакивает каким-то необычным то ли спокойствием, то ли вовсе апатией, неизменно наступающей после длинной истерики, уже выбившись из последних сил. Всё это Марка убаюкивает, напоминая о тех днях, когда, будучи маленьким, забирался к маме на колени, крепко обнимая её, и она размеренно покачивалась из стороны в сторону. Сейчас нет тепла родных рук, только накинутая чужая куртка поверх, чтобы не окоченел, пока салон прогревается. Из-за этого в лёгкие забивается запах кожи, сигарет и терпкой, но уже немного выветрившейся, туалетной воды. Пахнет Джоном, который в полной тишине ведёт машину в нужном направлении. Марк не знает куда они едут, да и знать уже не желает. Ему вообще ничего не хочется, просто отмотать бы время и вернуться на месяц назад, когда всё было хорошо. Или хотя бы к тому дню, когда всё рушилось на его глазах, а он не мог ничего сделать, оказавшись в ловушке из металла и огня. Марк бы мог уговорить родителей остаться дома, сделал бы вид, что забыл о своём дне рождения, попросил бы ужин дома или просто соврал что болен, сказал бы что угодно, лишь бы не случилось того, что произошло. И пусть вернуться в прошлое нельзя, но ему кажется, что время вокруг них останавливается, замедляет свой ход и вот-вот замрёт окончательно. Ощущение, будто они не движутся вперёд, а просто стоят на месте, и всё вокруг иллюзия, призванная… Марк, если честно, не знает для чего. От мыслей вот-вот взорвётся голова, поэтому он всё же закрывает глаза, слушая, как за пределами автомобиля шумит еле слышно дождь, который не заканчивается уже неделю. Сезон дождей начинается как обычно, но всё равно неожиданно, хотя Марку совершенно не до этого, забот намного больше — впереди важный баскетбольный матч, скоро день рождения, и Донхёк продолжает строить какие-то грандиозные планы, делая загадочный вид. Марк знает, как парню хочется рассказать о том, что задумал, но тот упрямо молчит, чтобы сделать сюрприз. Как жаль, что ничего не получается, потому что реальность оказывается куда ужасней, чем в любом из всех возможных представлений. Как будто Марк попадает в плохой фильм, к которому сценарий пишут на коленке после пары косяков, иначе всё происходящее не объяснишь. Лучше думать о прошлом, чем о том, что именно так херово сейчас выглядит жизнь Марка, который явно такое не предусмотрел. Он в принципе ни на что не рассчитывает, ведь его жизнь давно распланирована и погрешности если возможны, то весьма крохотные, что не слишком сильно повлияет на конечный результат. Но всё рушится, как карточный домик просто по прихоти одного-единственного человека, что заставляет Марка испытывать ужас в понимании того, насколько неустойчива земля у него под ногами. Джон приоткрывает окно со своей стороны, шум дождя становится отчётливее, а запах мокрого асфальта наполняет весь салон. Марк слышит, как щелкает зажигалка, а потом ощущает ещё и запах чужих сигарет, но в этот раз они даже не раздражают так сильно, как ещё вчера. В этот раз всё смешивается слишком органично, вызывая странную ностальгию по чему-то неведомому, заставляя его жмуриться сильнее и упорно делать вид, что уснул. Впрочем, дрема действительно обволакивает его своими объятьями, потому что, несмотря на обстоятельства, сейчас ему вполне уютно, а ещё сонно. Он почти на самом деле засыпает, когда Джон поправляет на нём куртку, которая сползла вниз. Марк вздрагивает от неожиданного прикосновения, но никто ничего не говорит, предпочитая прятаться в своём молчании. Кажется, что за пределами старой машины мира не существует как такового: есть только серая асфальтовая лента дороги, извивающаяся причудливо, свинцовое небо и монотонный, всё никак не прекращающийся дождь. Марк думает, что если выйти из салона, то его просто смоет, растворит, будто кислотой, и не оставит ни следа, ни воспоминания о глупом мальчишке с большими мечтами. Впрочем, в семнадцать именно так и нужно мечтать — грандиозно, с выкрученными на максимум эмоциями и надрывом. Марк мечтает, разрывается между реальностью и снами, пытается соответствовать обществу, оправдать надежды и оставаться собой, хоть и понимает — всё сразу у него не получится. Ему нужно сделать выбор, но слишком страшно ринуться в какую-то определённую сторону. А потом… потом выбора не остаётся. Потом есть только усталый голос его врача и надломленный — временного опекуна. Выжженные белые стены вокруг сужаются, сжимают горло и не дают воздуху поступать в лёгкие. Странно, наверное, будет задохнуться по собственной вине после того, как выжил в страшной аварии. Но Марк, конечно, продолжает дышать. Ещё пару недель назад он часами лежит в кровати, разглядывая белоснежный потолок без единой трещинки, слушает приглушенный шум за дверями своей палаты, а в голове звенит от пустоты. Мысли просто будто исчезают полностью, оставляя немую вязкую тишину, которую не может заполнить даже невнятное бормотание телевизора. Ещё пару недель назад у Марка ни одной идеи о том, как же ему жить дальше, даже если выбирать уже не из чего. Порою отсутствие выбора делает только хуже, заставляя жалеть о том, что именно ты выжил, а не твои родители, которые этого заслуживают больше. Не потому, что Марк так сильно их любит, просто они лучше, они правильные, в то время как он — лишь дефектный продукт, от которого почему-то не отказались сразу. Сезон дождей начинается три дня назад, именно столько длится эта поездка в никуда, в конце которой ждёт сплошное ничего. Марк мог бы расслабиться и найти даже в этом что-то приятное и по-своему очаровательное, но получается хреново. Всему виной Джон. Имя, конечно же, ненастоящее, распространённое и дурацкое. Оно раздражает и, в принципе, не имеет значения, потому что Марку плевать на то, как на самом деле зовут его спутника, который ведёт машину сквозь пелену дождя с похвальным вниманием вот уже который день, прерываясь на отдых лишь изредка. Да и то, появляется чувство, что если бы не Марк, то мужчина мог бы ехать так до скончания времён, не ощущая ни голода, ни жажды, ни усталости. Иногда Марк думает о том, что всё же умер в той аварии, а больница была лишь пунктом ожидания. И вот теперь он направляется к последнему пристанищу со своим заботливым Хароном. — Взять тебе кофе? — спрашивает Джон, когда они притормаживают на очередной заправке, и Марк на это предложение лишь кивает, приоткрыв один глаз. — Что-то к кофе? — Новую жизнь, если можно, — хмыкает он немного хрипло из-за того, что долго не разговаривал. — Прости, мне кажется, в их ассортименте такого не найдётся, — пожимает Джон плечами, хлопая дверцей. Ради интереса Марк дёргает ручку, но та оказывается предсказуемо заблокированной, хотя в этом нет никакого смысла. Он откидывается на спинку сиденья и вновь прикрывает глаза, но в этот раз даже не пытается уснуть, а просто размерено дышит, сосредотачиваясь на ритме. Так ему проще всего успокоиться и не дать панике затопить его сознание, превращая в неадекватный сгусток страха. Марк будто сидит на двух стульях — ему то откровенно плевать на свою жизнь, то паника поглощает буквально за секунды без каких-либо дополнительных причин. Впрочем, тех и так хватает в достатке, так что ничего удивительного. Если и удивляться чему-то так это его спокойствию и возможности относительно легко взять себя в руки. Марк и сам не знает, почему это происходит, но после смерти родителей всего его чувства притуплены до минимума, будто и не осталось их вовсе. Врачи говорили что-то о защитной реакции в ответ на огромный стресс, но он не то чтобы вслушивался. Просто осознал, что с ним что-то не так, что реакции неправильные, что ему должно быть плохо, но вместо этого есть только ощущение падения в пустоту. В пустоту, где ничего не происходит, ничего не существует, и выедает кислотой любые проблески эмоций, которые так просто усмирить глубоким дыханием. Вот Марк и дышит размеренно, успевая к возвращению Джона, разве что в который раз вздрагивает, когда тот усаживается обратно в машину, протягивая ему бумажный пакет, из которого пахнет чем-то съедобным, и стаканчик кофе. Марк, забывая о своём положении почти всем телом подаётся вперёд, но на полпути отзывается шипением в унисон короткому звону наручников, которыми его правая рука пристёгнута к ручке под потолком. Будто он может куда-то сбежать. Хотя Марк даже не представляет у какого чёрта на рогах они находятся. У него в карманах ни доллара, не восстановившаяся после аварии нога всё ещё не позволяет свободно двигаться, а от крохотной заправки до какого-нибудь захолустного мотеля часы езды. Куда, чёрт побери, ему сбегать? Впрочем, Джон остаётся непреклонен и просто иногда меняет руки, поэтому оба запястья у Марка выглядят не очень привлекательно. В любом случае это не имеет большого значения, но парню не нравится постоянное саднящее ощущение и все неудобства, связанные с этим. — Блядский пиздец, — поджимает Марк губы, забирая свободной рукой сначала кофе, а потом и пакет. — Не выражайся, — флегматично отзывается Джон, что вызывает у Марка короткий смешок. Серьёзно? Его похититель не любит, когда подростки матерятся? В любом случае Марк никак не реагирует на это, потому что занят другими вещами. Стаканчик с кофе приходится зажать аккуратно между коленями, пока парень шуршит бумагой, пытаясь достать сэндвич. Вообще-то у него сейчас совсем нет аппетита, они позавтракали пару часов назад, но во-первых — Марк не привык переводить еду, которую купили лично ему; во-вторых — ему сейчас вообще никогда не хочется есть, поэтому доверять отсутствию урчания желудка довольно глупо. Да и сэндвич, наверное, вкусный. По крайней мере, не так давно ему бы это понравилось — курица и огромное количество сыра, хотя много кто называет это странным сочетанием. Впрочем, сейчас он жует на автомате и почти не ощущает вкуса; только кофе продолжает заходить ему на ура, будто организм планирует функционировать только на нём. День тянется чертовски долго и муторно, особенно для Марка, который просто не привык столько времени ничего не делать. Ему обычно постоянно нужно чем-нибудь заниматься, потому что он вырос подвижным и немного суетливым, оттого смирно отсиживать себе задницу удаётся с огромным трудом. Джон бросает ему на колени потрёпанный томик, чтобы прекратил возиться и отвлекать. Марк даже в своей незаинтересованной апатии выгибает вопросительно брови, которые в итоге прячутся под взъерошенной чёлкой. Потому что сборник пьес Шекспира в оригинале? Серьёзно? И всё же за неимением альтернативы, ведь его телефон остался на больничной тумбочке у кровати, Марк принимается за чтение, хотя пьесы никогда не привлекали его. Даже в школе он старается ограничиваться кратким содержанием и парочкой цитат, чтобы сделать умный вид. Хотя, на деле, читать ведь Марк любит и не только комиксы. Просто предпочтения в жанрах далеки от школьной программы и классики. Но сейчас: или Шекспир, или ничего. К тому же, сосредоточенность на буквах перед глазами позволяет ему отвлечься от монотонного шума дождя, хотя от сонливости всё никак не избавиться. Марк и сам не замечает, когда засыпает; в тёплом салоне под шум дождя и мерное гудение мотора, кажется, только этим и можно заниматься. Пока он мирно сопит на своём месте, погода портится достаточно стремительно, вдалеке сверкают молнии, а через некоторое время слышится пока ещё слабый гром. Дождь принимается стучать усерднее, темнеет заметно, хотя часы показывают только шесть вечера, а видимость ухудшается с каждым километром, оставшимся позади. Джон невольно даже сбрасывает скорость, хоть та и не была слишком уж высокой; зато так будет меньше шансов проскочить нужный поворот, который нужен, чтобы найти мотель. По крайней мере, если верить карте. Искомое здание всё же находится, а Джон никогда, наверное, не перестанет удивляться тому, что кому-то вообще приходит в голову заниматься таким бизнесом, учитывая, что обычно тот идёт не слишком хорошо. Впрочем, прямо сейчас он этому рад, ведь может переждать грозу в сухом месте, где даже, возможно, не отсырело постельное бельё. Он выбирается из машины и потягивается сладко, не обращая внимания на дождь, который попадает даже за шиворот, заставляя немного ёжится. После долгого сидения за рулём хочется прогуляться, но получается только пройтись до администратора на ресепшене. С заказом номера нет никаких проблем, Джон сразу же оплачивает счёт наличкой, забирает ключ и возвращается к машине, чтобы перегнать её на парковку. Марка будить не хочется, как и в очередной раз отбиваться от его нытья, поэтому Джон старается как можно аккуратней отстегнуть наручники, укутать его в куртку и вытащить из машины. Поначалу кажется, что пацан почти ничего не весит, но чуть позже пятьдесят килограмм всё же слегка ощущаются в руках, когда Джон ещё и дверь пытается открыть. Марк что-то бормочет во сне, но пока не просыпается, а у мужчины получается справиться с замком и найти выключатель, чтобы зажечь свет и не убиться по пути. Джон укладывает того на кровать, снимая кроссовки, ставя их аккуратно рядом — от некоторых привычек так сложно избавиться, что проще жить с ними. Мужчина как раз наклоняется над Марком, чтобы пристегнуть наручник к кровати, когда тот открывает глаз. Несколько секунд длится немая пауза, когда они оба замирают от некоторой неожиданности, находясь так близко друг к другу. Марк оживает первым, забывая спросонья о своём положении. Он взбрыкивает довольно резко и если бы на месте Джона был кто-то поменьше, то вполне мог бы свалиться с кровати. Но прямо сейчас Марк едва ли думает хоть о чём-то, потому что в глазах напротив мужчина может прочитать лишь панический страх, который сложно логически объяснить. И с каждой попыткой Джона успокоить его парень лишь сильнее вырывается, не замечая боли в запястье, как и бесполезности своей затеи. Когда мужчине окончательно надоедает, он лишь пальцы сжимает на чужом горле, перекрывая доступ кислорода к лёгким. — Успокойся уже, — произносит Джон, самую малость усиливая хватку и наблюдая за тем, как действительно затихает тело под ним. — Вот так. Пацана он отпускает, поднимаясь на ноги и разминая затёкшие плечи, которые ещё долго не перестанут ныть, напоминая о том, сколько времени Джон проводит за рулём в последние дни. Если бы у него были друзья, то обязательно пошутили бы о старости, но у него их нет, так что приходится всё делать самому. Мысленно. Марк тем временем кусает губы и садится в кровати так, чтобы метал не впивался в кожу на левой руке, которая и так пострадала больше, чем должна была, за эти пару мгновений. Джону хочется спросить, что произошло, но он только плечами пожимает и уходит в сторону ванной комнаты, надеясь хотя бы на наличие тёплой воды. Просто за все эти дни Марк ни разу не впадает в истерики и беспричинную панику, вполне спокойно относясь к происходящему. Это достаточно странно для Джона, который из-за своей работы сталкивается с самыми разнообразными реакциями на схожие ситуации; Марку же как будто плевать. Но теперь становится понятно, что мужчина ошибается. Джон прикидывает какова вероятность того, что у пацана просто что-то вроде шока, поэтому он и так реагирует. Точнее, практически не реагирует. На самом деле, задуматься об этом стоит куда раньше. Марка ему приходится вытаскивать с больницы. И когда Джон делает ему инъекцию с сильнодействующим снотворным, удерживая несколько минут, пока тот подействует, то парнишка отчаянно трепыхается в руках. Пожалуй, до сегодняшнего вечера, это единственная нормальная реакция на всё происходящее. Потому что потом, когда Марк приходит в себя уже в салоне автомобиля, то лишь равнодушно отмечает, что потерял кроссовок. Говорит ещё, что это была его любимая пара, но на этом всё. Джон не придаёт особого значения, потому что ему так даже проще, да и не его это задача заботиться о чужой (поехавшей) крыше. В какой-то мере, возможно, и стоит задуматься о том, чтобы разобраться во всём, но даже мало контролирующий себя Марк не представляет для Джона угрозы. Не то чтобы ему так тяжело помочь, просто психолог из него отвратительный, как ни посмотри. Лучше не трогать то, что ещё можно починить, чтобы не доломать окончательно. Выходя из душа, Джон думает, что не зря так не любит работу, связанную с детьми или подростками. Первых нужно слишком сильно опекать, а вторые доставляют слишком много проблем. Учитывая, что терпение у него не железное, несмотря на привычное спокойствие, то он вполне может ненароком кого-то пришибить, поэтому всегда старается избегать таких заказов. Но вот Джон здесь, за дверью Марк, которому всего лишь семнадцать; пускай пацан не особо нарывается и всё же временами просто хочется свернуть тому шею. Сложно объяснить это желание, ведь Марк ничего такого супер-раздражающего не делает, по сути. Только вот Джону почему-то хватает любой мелочи, чтобы переключиться со спокойствия на ярость. — Хочешь в душ сейчас или позже? — интересуется мужчина, когда всё же выбирается из ванной комнаты, накинув на голову полотенце, чтобы подсушить волосы. — Потом, — отзывается Марк, который уже успел задремать. Впрочем, не то чтобы ему было чем заняться, учитывая собственное положение. Так что в основном Марк эти дни делал то же, что и в больнице, — спал, ел и упражнялся, снова спал. Правда, в больнице его наручниками не пристёгивали к кровати, так что ощущения сейчас всё равно острее; и внезапных истерик у него тоже не было. Теперь ему приходится признать, что регулярные визиты психотерапевта могли иметь свои плюсы. Уснуть нормально не получается, поэтому Марк отрицательно мычит в ответ на вопрос о том, не будет ли ему мешать телевизор. Джон делает громкость достаточно комфортной, поэтому полутьма и тёплое одеяло навевают дрему, но организм достаточно отдыхал, поэтому теперь не так просто снова упасть морфею в руки. Зато у Марка есть время, чтобы прийти к выводу — отопление здесь ни к чёрту: даже в толстовке и под одеялом ему продолжает не хватать тепла. Он холодным носом тычется Джону в плечо, подлезая под бок, пока тот лишь на мгновение скашивает взгляд, слыша скрежет метала из-за всё тех же наручников. Впрочем, мужчина ничего не говорит, так что Марк решает устроиться поудобней, чтобы согреться чужим теплом. В какой-то момент его переклинивает на мысли, что они часто валялись вот так в кровати с Донхёком, ленясь что-то делать, на фоне болтал телевизор, ведь особо вникать в сюжет утренних мультиков никто не собирался, а мама внизу временами заглядывала к ним, чтобы принести то холодный чай, то ароматный арбуз. Обычно именно так и проходят летние каникулы, но сейчас Марк боится, что это лето, уже выглядывающее в мир, будет другим. Хотя в такую погоду кажется, что солнечные дни никогда не наступят. Он невольно жмётся ближе, будто его могут защитить от этих мыслей, и пытается прислушиваться к происходящему на экране, но довольно быстро бросает это занятие. Ему сложно удобно улечься с больной ногой и прикованной рукой, поэтому Марк продолжает возиться до тех пор, пока Джон не поворачивается к нему, хватая за затылок, заставляя замереть. — Мне тебя вырубить, чтобы ты успокоился? — устало спрашивает он, разглядывая в свете от экрана чужое лицо, черты которого скрадывают тени. — Мне неудобно, — обижено бормочет Марк. — И это даже не моя вина, — дёргает он рукой из-за чего противный уже звон наручников нарушает уютную несколькими секундами ранее атмосферу. — Зато болтать тебе всегда удобно, — вздыхает Джон, рассматривая парня, пока в голове проносятся ассоциации с замершими кроликами в свете фар. — Как твоя нога? — переводит он тему, не желая акцентировать внимание на всём этом. — Как всегда, — поджимает губы Марк и выворачивается из чужой ослабевшей хватки. Вдоль позвоночника бегут мурашки, от мыслей о том, что если бы Джон захотел, то он бы не выбрался из его рук, как бы ни старался. Марк трясёт головой и переворачивается на бок так, чтобы мужчина оказался за спиной. Он отлично понимает, что похож сейчас на маленького капризного ребёнка, но в конце концов права человека ещё никто не отменял и ему уж точно не должно быть за себя стыдно. Марк ведь не заставлял Джона его похищать и куда-то везти, поэтому жаловаться тут может только он. — Давай займёмся твоими упражнениями, — отвлекает его от размышлений мужчина, поднимаясь с кровати и обходя её. — Почему это происходит именно со мной, — закатывает Марк глаза, когда его отстёгивают от кровати, а он перебирается на твёрдый пол. Ему уже не хочется думать о том, откуда у Джона знания того, как должна проходить его реабилитация, где он вообще взял список упражнений и почему так хорошо с этим справляется. Вероятно, у человека перед ним в принципе всё хорошо получается; похищение, конечно же, в том числе. Марк терпеть не мог физиотерапию, потому что это доставляет не только боль, но ещё и прикосновения незнакомого человека вызывают в нём некоторое отторжение и раздражение. Джона он знает не лучше, чем любого из врачей в больнице, даже в какой-то определённой мере — хуже. Только вот дискомфорт в этом случае несёт немного другой характер, пока тот наблюдает за выполнением упражнений или помогает. — Да твою ж мать, — шипит Марк, когда Джон давит на ногу не слишком сильно, но довольно ощутимо для него. При этом чужое лицо оказывается слишком близко, нарушая личное пространство из-за чего он уже привычно бесится, ведь всегда оберегает собственные границы комфорта. — Не выражайся, — напоминает Джон, надавливая ещё немного, а затем прекращая давление в принципе, помогая выпрямить ногу. — Иди нахер, — шипит сквозь зубы Марк, потому что колено продолжает напоминать о случившемся. И о словах врачей, которые утверждали, что ему повезло, раз осталась возможность восстановиться почти полностью. У этого «почти» такой горький привкус, что Марку какое-то время хочется залезть в петлю и просто закрыть глаза, надеясь, что всё закончится побыстрее. Это «почти» означает, что он сможет ходить и жить своей обычной жизнью, но не играть в баскетбол. Это самое «почти» перечёркивает все его мечты и стремления, отправляет многие годы упорных тренировок на свалку, перечёркивает привычную жизнь небрежным росчерком в его медкарте. Чуть позже Марк думает, так ли повезло ему в том, что удалось выжить, раз всё оборачивается таким образом. Слишком долго размышлять на эту тему ему не даёт появление Джона, из-за которого всё вновь переворачивается с ног на голову. — Не зли меня, — произносит Джон, снова давя на ногу и нависая над ним. — Если я хорошо отношусь к тебе, это ещё не значит, что я не смогу сделать больно. — Мне уже больно, — фырчит Марк, который упрямится лишь из-за того, что в какой-то момент приходит к выводу, что раз уж из всей семьи выжил только он, значит ему придётся многое сделать. Если, конечно, получится пережить эту увлекательную поездку в никуда. Иногда он в этом сомневается, но не испытывает страха или сожалений. И уже это должно напугать, но чувствовать хоть что-то сейчас так сложно. В принципе, ему всегда сложно с эмоциями, куда чаще приходится если не притворятся, то делать вид, что его чувства ярче, чем есть на самом деле. Ещё с лет тринадцати подобное перестаёт быть в тягость, потому что Марк понимает — подобным образом он даёт понять близким людям, что те ему дороги. Но сейчас, когда в этом нет надобности, его накрывает облегчением. — Это разве боль? — усмехается Джон, когда между их лицами остаётся совсем уж крошечное расстояние, из-за чего горячее дыхание обжигает щеку, заставляя Марка закусить её изнутри. Он, наверное, совсем двинулся, если прямо сейчас ощущает как его сердце от чужого голоса проваливается куда-то вниз, на мгновение забывая, как биться. Просто отлично, чёрт побери. И Марк, на самом деле, отлично помнит, какой может быть боль, смешивающаяся с настоящим отчаяньем, пока в твоём сознании живёт только мысль о том, что твои любимые люди умирают, пока ты ничего не можешь сделать. Ему кажется сейчас, что быть больнее просто не может, поэтому получается усмехнуться криво, смотря Джону в глаза. — Мне уже больно, — исступленно повторяет Марк. Так больно, как может быть только разбитому во всех смыслах человеку. Потому что боль рассыпается мелкими осколками вместе с тобой, ноет в каждой клеточке твоего тела и сознания. И ты одновременно не чувствуешь ничего, но при этом знаешь — ещё немного и сойдёшь с ума от постоянной боли, которая гложет кости подобно дикому зверю. Собрать себя заново не получается. Марк не знает получится ли вообще, плывёт по течению и не боится будущего, которое и так уже перестало иметь для его значения с тех самых пор, как погибли его родители. Он выдыхает сквозь зубы, вновь ощущая давление, но становится проще с пониманием, что эта боль рано или поздно пройдёт, в отличие от той, которая гнездится у него в груди. Джон смотрит так внимательно, что складывается впечатление — видит больше, чем сам Марк может понять. По телу бегут мурашки от этого взгляда и в какой-то момент он вцепляется в чужие плечи, будто в попытке оттолкнуть, только вот ничего не делает. Завороженный глазами напротив, Марк будто оказывается в невесомости, где не существует ни времени, ни пространства, остаются только они одни и горячая волна, поднимающаяся в его теле, делающая боль осязаемей. И вот это уже пугает до закушенных губ, потому что противоречит всему его естеству, но всё равно почему-то существует. Чужие пальцы, сжавшиеся на его бедре, должны бы вернуть Марка в чувство, но перед глазами всё равно повисает пелена, не дающая мыслить нормально. С губ срывается невольный стон, в котором мешаются все чувства, что вот-вот должны выйти за пределы берегов. Именно это возвращает в сознание Джона, который резко отстраняется, поднимаясь на ноги и некоторое время смотрит сверху вниз. Марк не хочет думать о чужих почти чёрных глазах, поэтому закрывает лицо рукой, пока приводит сбитое дыхание в норму. Какого чёрта это было?

ii.

Спустя ещё один день Марк окончательно перестаёт понимать происходящее. Он ещё спит, когда Джон уходит за завтраком, но сквозь сон слышит чужие сборы и как на него натягивают сползшее одеяло. Это уже чуть позже, сидя на кровати в ожидании, Марк размышляет о том, зачем мужчина всё это делает — заботится о нём. Но мысли перебивает всё тот же Джон, врывающийся в их номер слишком резко, заставляя его подскочить на месте и встревожено вглядываться в потрёпанный силуэт. Потому что старший действительно выглядит не слишком хорошо. — У тебя кровь? — кивает он на руку, замечая вдруг дыру на куртке и пропитавшуюся чем-то тёмным ткань. — Сейчас это не важно, — поджимает губы Джон, быстро собирая все их немногочисленные вещи, что занимает от силы минуту. — Давай быстрее, — бросает после, отстёгивая Марка от кровати и подсовывая ему кроссовки. — Сейчас, что бы не случилось, не отходи от меня, — говорит, чем заставляет его явно начать подозревать что-то неладное. — Что происходит? Но Марку не отвечают. Джон закидывает рюкзак на плечи, после крепкой хваткой вцепляясь в его запястье. Поначалу Марк не может понять, почему они так спешат и в чём причины такой напряженности, но он предпочитает молчать и шагать. Всё равно ведь никто не ответит — в этом уж уверенности у него много. Стараясь держаться в тени сооружений, они доходят до парковки, где пусто и машин совсем немного, включая их. Марку в какой-то момент кажется, что вокруг как-то неестественно тихо, будто бы в лесу, в котором вдруг перестают подавать признаки жизни все птицы, грызуны и насекомые. Не успевает он поделиться этим наблюдением с Джоном, когда тишину разрывает громкий выстрел, эхо которого смешивается с его вскриком. Крепкая хватка только усиливается, приводя Марка в чувство. Джон утаскивает его за высокий внедорожник, который предположительно закроет их от врагов. Голова идёт кругом, потому что уж такого он совершенно точно не ожидает. Что-то подсказывает, что эти парни не помогать Марку пришли, как можно было бы предположить, потому что стреляют те явно не заботясь о его безопасности. Изо всех сил он старается держать свою накатывающую истерику под контролем, чтобы не сделать ситуацию ещё сложнее. Нужно просто сконцентрироваться на дыхании, это определённо должно помочь ему. Как и тёплые пальцы Джона, сжимающие его запястье. — Помнишь? Не отходить, — выдыхает Джон, а Марк замечает в его второй руке пистолет. Ладно, просто хочется спросить в какой это фильм он попал и когда успел, а самое главное — будет ли у них счастливый финал? Ну тот, где все главные персонажи выживут, обойдясь лишь парочкой синяков и испугом? Потому что Марк любит только хэппи энды, а везде, где появляется оружие, хороший исход стремится к нулю. — Не бойся, нам просто нужно добраться к машине, — говорит Джон, но он ему не сильно верит, учитывая всё происходящее. — Пошли, — толкает его в нужном направлении. Всё вокруг превращается в какую-то странную сцену из дорамы, его буквально оглушает из-за выстрелов, которые гремят со всех сторон. Всё, что Марку хочется, — спрятаться под одеялом в своей комнате, которая всегда кажется ему крайне надёжным убежищем. Только вот сейчас даже она вряд ли спасёт его. Он зажмуривается и просто доверчиво следует за Джоном, удивляясь, что им каким-то чудом удаётся добраться до цели. Выстрелы стихают, но когда Марка буквально запихивают в салон машины, то у него в ушах продолжает звенеть. Он сворачивается в клубок на своём месте, закрывая уши ладонями, но это мало помогает, как и зажмуренные глаза до бензиновых разводов под веками. Джон вдавливает педаль газа в пол и останавливается только раз, но Марк даже не собирается открывать глаза, поэтому прислушивается напряженно к шуршанию и ворчанию рядом. В какой-то момент он просто отключается от напряжения, проваливаясь в зыбкий сон. Временами это единственное его спасение. Сны всегда помогают ему справиться с тревогами и тем, что творится в реальной жизни. Во снах Марк может отдохнуть и набраться сил, чтобы пережить новый день. Он оказывается посреди кухни как раз в тот момент, когда срабатывает таймер на тостере. Марк спешит забрать ломтики хлеба, чтобы переложить на чистую тарелку, но привычно обжигает пальцы, на которые поспешно дует, сетуя на свою дурную привычку. Каждое утро одно и то же. Приготовление завтрака он заканчивает тем, что добавляет в кофе сахар, а после подхватывает поднос, чтобы отнести его в гостиную. — Ты что, собираешься играть с самого утра? — спрашивает он, замечая, как на экране высвечивается логотип недавно купленной игры, от которой младший просто не способен отлипнуть. — Почему бы и нет? — смеётся Донхёк, откладывая джойстик, чтобы забрать у Марка поднос и пристроить тот на стеклянном столике. — У нас же выходной. Сам Марк тоже попадает в плен чужих рук, что обвиваются вокруг талии и утаскивают к себе на диван. Из-за возни Донхёк заваливается на спину, но второго парня не отпускает, так что в итоге Марк просто лежит на чужой груди, слушая биение сердца. Ему кажется, что нет звука более интимного и приятного, чем этот. Он прикрывает глаза с лёгкой улыбкой и ощущает, как Донхёк коротко целует в макушку, забираясь прохладными ладонями под домашнюю растянутую футболку. — Думаю, всё же есть то, что заинтересует меня больше всего происходящего в ассасине, — решает Донхёк с тихим смешком, когда Марк приподнимается, чтобы заглянуть ему в лицо. — Это? — интересуется перед тем, как столкнуть их губы в ленивом, но горячем поцелуе, который выбивает из головы абсолютно все мысли, оставляя только блаженную пустоту. Просыпается Марк так же резко, вздрагивая и на голых инстинктах пытаясь защититься, только вот Джон справляется с ним одной левой — в прямом смысле. Кажется, это уже входит в традицию — просыпаться в кровати с заломленными руками. В этот раз, впрочем, Джон не пытается приковать его к кровати, а лишь хочет снять болтающиеся на запястье наручники. Марк успокаивается довольно быстро и садится в кровати, сонно потирая глаза. Запястья выглядят отвратительно, но думается, что это не самое страшное, что может случится с ним. К тому же, где-то должна быть заживляющая мазь, которую Джон купил ещё в первый день их «путешествия». — Мне понадобится твоя помощь, — нарушает поток мыслей мужчина, ходивший в ванную комнату и принося оттуда аптечку. Несколько драгоценных мгновений Марк тратит на то, чтобы осмотреться. Впрочем, едва ли в этом есть смысл, потому что все мотели практически на одно лицо — не слишком уютные, тесные и серые. Словно их строят и обставляют по одному плану, который не меняется с годами. Но времени любоваться этой унылой картиной определённо нет, потому что ему на колени бросают аптечку, а сам Джон, сняв куртку, садится рядом. Теперь Марк может рассмотреть не только неглубокий порез на предплечье, а ещё и безобразную рану на самом плече. — Кажется, меня тошнит, — сипло отзывается парнишка, не в силах отвести взгляда от открывшегося вида — внутри всё определённо против такого. — Серьёзно? — хмыкает Джон, снимая с себя футболку, морщась при этом и шипя сквозь зубы. Марк остаётся впечатлён, зная, что сам бы давно грохнулся в обморок. — Это стресс, — бормочет он, нервно переводя взгляд на чужое лицо. — Меня тошнит от стресса. Твоё плечо — сплошной стресс. — Не думал, что ты будешь так сильно за меня переживать. Мужчина всё ещё пытается иронизировать, хотя выглядит при этом не слишком хорошо. — Обработай руки, — он кивает на антисептик, открыв аптечку. — Придётся извлечь пулю. Мне будет слишком неудобно это сделать. — Извлечь… Что? — замирает Марк, уставившись на Джона так, будто тот сошел с ума. — Я просто сейчас, знаешь, на грани того, чтобы не биться в рыданиях, спрятавшись в углу. Не говори мне таких вещей. — Ты хочешь выжить и вернуться домой? — подозрительно спокойным тоном спрашивает Джон, глядя на почти трясущегося парня. — Кто-то отвечал тебе «нет» на такой вопрос? — Марк нервно закусывает нижнюю губу, готовый в любой момент исполнить свою угрозу о рыданиях. — Если я не буду в достаточно хорошей форме, чтобы защитить тебя, то вряд ли ты выживешь. Верно? — хмыкает Джон, сражаясь с желанием потрепать его по волосам и дать конфетку, чтобы тот перестал дуться и успокоился. — Потому что эти парни могут прийти снова. Марк совершенно точно не рад подобному раскладу, но его никто особо и не спрашивает, вручая пинцет (по крайней мере, он именно так это называет про себя), пока сам вертит в пальцах скальпель, которых в аптечке явно не было. Вероятно, Джон уже возит такие вещи с собой, что наталкивает на определённые мысли, о которых Марк предпочитает забыть, как можно быстрее. Впрочем, слишком быстро не получится, потому что напротив сидит мужчина с пулей в плече и говорит, что ему придётся вытащить эту самую штуку тем, что у него в руках. — Я продезинфицирую рану, сделаю надрез, а ты должен достать пулю, — говорит Джон так, будто это раз плюнуть. Марк же тем временем пытается даже не смотреть на всё происходящее, разглядывая свои пальцы, которые сгибает и разгибает от нервозности, охватившей его полностью. Руки дрожат. И в этом нет ничего удивительного, но ничего не изменит того факта, что подобная слабость слишком несвоевременна. Марку очень сильно хочется проснуться, оказаться в своей комнате или больничной палате, понимая — всё было лишь плохим сном. Только вот вокруг реальность, в которой ему нужно взять себя в руки, хоть те сейчас с трудом способны удержать один небольшой пинцет. — Давай, — говорит Джон и только по его изменившемуся голосу Марк понимает, что всё довольно плохо. — Подцепляешь пулю, вытаскиваешь наружу и всё. — Как два пальца, — бормочет он, стараясь сделать так, чтобы перед глазами всё не расплывалось. — После этого я собираюсь упасть в обморок, честное слово. Пускай Марк пытается храбриться как может, но получается у него отвратительно. Руки по-прежнему подрагивают, ему всё время хочется зажмуриться или сбежать в уборную, чтобы вывернуться наизнанку. Жизнь явно не готовила его к тому, чтобы пихать в человека какие-либо приспособления, пытаясь вытащить из него кусок металла. Но Марк так же помнит, что эта пуля предназначалась ему, поэтому и старается изо всех сил. С первого раза, впрочем, у него не получается. Джон бормочет что-то очень похожее на ругательства, вцепившись в его плечо так, что оно лишь чудом не ломается. — Я думал, тебе не бывает больно, — говорит Марк, останавливаясь, чтобы сделать передышку. — Заткнись, — коротко и ёмко. Впрочем, Марк не расстраивается, ведь сам вряд ли был бы слишком дружелюбным в такой ситуации. Остаётся только попытаться снова и наконец-то извлечь из чужого плеча смятую пулю. Он рассматривает ту с некоторым недоумением, не совсем понимая, как эта штука может причинить столько проблем и даже отобрать чью-то жизнь. — Иди, прими душ, переоденься, поплачь, — выдыхает Джон, пододвигая аптечку к себе. — Я тут сам закончу. — Точно? — спрашивает Марк, хотя сам уже на полпути к ванной комнате. Он замирает перед зеркалом, пытаясь вспомнить, когда умудрился вымазаться в крови настолько. Но большая её часть засохшая, скорее всего, оставшаяся из-за того, что Джон тащил его спящее тело к кровати. Марк всё же пользуется возможностью постоять под горячей водой и немного расслабиться: дрожь почти унимается, но это не означает, что теперь всё в порядке. Он однозначно не ощущает себя в порядке. Ему не хочется возвращаться в комнату, но приходится, иначе Джон привычно начнёт стучаться, намекая на то, что ему лучше побыстрее оказаться в поле зрения. Как будто бы Марк может сбежать! Проходить через стены он пока, к сожалению, не научился. Кажется, что в номере прохладнее, чем было минутами ранее, поэтому Марк ёжится, наблюдая за тем, как мужчина заканчивает зашивать свою рану, и тошнота вновь подкатывает к горлу. Он едва ли знает, как нужно вести себя в таких случаях и что делать, но почему-то ему кажется, что далеко не всё так просто в лечении подобных ранений. Хотя, если задуматься, то Джон отдаёт себе отчёт в собственных действиях и явно куда опытнее Марка. Так что он лишь натягивает толстовку поверх футболки, чтобы не мёрзнуть, а после помогает Джону с перевязкой, завязывая напоследок кривой бантик из концов бинта. — Марк, — зовёт мужчина, чей голос вновь приобретает знакомые спокойные нотки. — Да? — Марк, отдай мне ножницы, — Джон протягивает руку, ожидающе смотря на него. Некоторое время парень просто моргает, только сейчас замечая, что до сих пор вертит в пальцах острые ножницы, которыми отрезал бинты. В некотором роде он даже понимает волнение Джона, ведь человеку в голову может взбрести много всяких дуростей. Особенно человеку, которого загнали в угол. Да и никто не хочет получить удар в бок, когда только что достал из себя пулю. Просто Марк думает, что точно бил бы в бок. Впрочем, в этом нет ни малейшего смысла, потому что Джон прав — без него он не выживет. — Ну и кто из нас нервный, — фыркает он, отдав ножницы. Марк стаскивает кроссовки и залезает в кровать, сразу же принимаясь устраивать себе гнездо из одеяла и подушек. Краем глаза он наблюдает за Джоном, зачарованно отмечая, как плавно и отчётливо перекатывают под кожей его мышцы при каждом движении. Вроде бы ничего сверхъестественного, но сам он похвастаться подобным едва ли сможет в ближайшие лет десять. Да и потом тоже не получится, учитывая, что Марк и спорт теперь вещи несовместимые. — Ты пялишься. — Я заметил, — огрызается Марк, игнорируя желание спрятаться под одеялом. Хочется, конечно, сказать, что Джон сам виноват, раз всё ещё не надевает футболку, но Марк только закусывает щёку изнутри, понимая, что вряд ли сейчас тому будет удобно двигаться в принципе. Мужчина только фыркает, а после роется какое-то время в рюкзаке, достав оттуда фляжку, которая серебристым боком отражает тусклый свет настольной лампы. Марку кажется, что это довольно странно — продолжать наблюдать за тем, как Джон перемещается по небольшому номеру. Больше всего ему нравится смотреть на чужую спину, различая на ней в основном бледные шрамы и предполагая бессмысленно о наличии, скажем, родинок. — Держи, — говорит Джон, протягивая ему стакан, в который переливает перед этим содержимое той самой фляги. — Тебе нужно расслабиться и успокоиться после всего. И спорить с подобным утверждением будет весьма глупо, правда, Марк всё равно подозрительно принюхивается к тёмно-янтарной жидкости. Обычно он, как и полагается несовершеннолетнему, не пьёт ничего алкогольного, но временами Донхёк всё же протаскивает к нему пару банок вкусного фруктового пива. Они никогда не напиваются до невменяемости, просто наслаждатся вкусом и запретностью действия. Марку в принципе такое нравится, чего нельзя сказать о напитке в стакане, который он осторожно пробует. Если в чём-то и уверен, то в том, что его вряд ли решат отравить, пока есть более быстрые и надёжные способы убийства. Да и если бы Джон желал ему смерти, то не подставлялся бы под пули, вот и всё. Первый глоток действительно неприятным жжением отдаётся по горлу, прокатываясь дальше. Впрочем, по какой-то причине Марк решает допить всё до конца. Когда стакан оказывается пуст, по телу разливается лёгкое приятное тепло, а мысли становятся намного легче, чем были до этого. Будто всё теряет свой вес и стремится взлететь в небо, но упирается в черепную коробку воздушными шариками. Марк тихо хмыкает себе под нос от такого сравнения и удивляется в который раз, как просто поддаётся влиянию алкоголя. Хотя, стоит признать, что ничего крепкого он никогда и не пил до этого дня. Марк вздыхает и понимает, что действительно чувствует себя более расслабленным, поэтому не высказывает никакого недовольства, когда всё ещё не до конца одетый Джон укладывается рядом на кровати. Теперь уже чужая кожа и вид в принципе не тревожат, но приятно волнуют. Марк ловит себя на мысли, что пялится уже на татуировку, которую сразу хоть и замечает, но не успевает как следует разглядеть. Теперь же чёрного дракона видно вполне отчётливо, так что он заворожено ведёт взглядом по извилистым линиям, которые однозначно красиво смотрятся именно на мужчине. Тот же старается игнорировать мальчишеский взгляд, но чужое лицо выглядит так вдохновлённо, что не получается сдержать кривую улыбку, мелькнувшую на губах. Марк словно целое сокровище нашел, а не просто чужую татуировку увидел, поэтому выглядит ещё более юным, если такое в принципе возможно. Джон краем глаза замечает движение рядом, поэтому успевает перехватить маркову руку на полпути к себе, смотря на него вопросительно. — Хочу потрогать, — предельно прямо отвечает парень, смотря в чужие глаза. Возможно, Джон совершает ошибку, когда даёт ему выпивку, потому что в чужом взгляде плещется такая привлекательная темнота, будто живая. Та клубится, застилает радужку и притягивает к себе, так и маня в неё окунуться. И Джон теряет, пусть и не себя, но бдительность, всего на несколько секунд, которые являются непозволительной роскошью для такого человека как он. Если бы у Марка был пистолет, а не его нежные пальцы, то мужчина уже оказался бы пораженный свинцом в самое сердце. Вместо этого же младший поглаживает смуглую кожу, ощущая подушечками спокойное биение сердца, которое живо отдаётся в его сознании. Джон всего лишь моргает, а Марк уже оказывается на его бёдрах, чтобы удобней трогать, собирая призрачное тепло, которое так жизненно ему сейчас необходимо. Мужчина наблюдает из-под прикрытых век, будто дав ему разрешение на определённое количество глупостей, которые можно совершить. Впрочем, уверенная хватка на юношеской талии намекает — одно неверное движение и всё закончится. Но сейчас Марк совершенно не понимает намёков, лишь тянется чуть ближе, проводит раскрытыми ладонями по чужим плечам, оглаживая и стараясь не задеть при этом свежую рану. Кожа на ощупь в основном… обычная; но временами пальцы замирают на старых шрамах и рубцах, что скрыты искусным рисунком. Марк отмечает, как временами напрягаются чужие мышцы, вызывая в нём какой-то странный и почти дикий восторг. Именно поэтому его губы трогает задумчивая улыбка, когда он скользит пальцами по чужому животу, к самой кромке джинсов. На какое-то короткое время, которое тянется бесконечным потоком, Марк замирает, вынуждая Джона почти затаить дыхание и прислушаться к окружающему миру. Мужчина до сих пор воспринимает пацана напротив, как опасного хищника, забредшего на его территорию, хотя тот по виду милый крольчонок, угодивший в лапы серого волка. Впрочем, возможно, это всё к лучшему, ведь то, что Марк делает вышибает из него пускай и не воздух, но все здравые мысли. Потому что Марк наклоняется совсем низко, целуя где-то у сердца, прикасаясь губами прямо к морде дракона. Джон думает о том, что всё это определённо идёт совершенно не в ту сторону, которая планируется изначально. Хотя, вряд ли Джон в принципе планирует что-то, кроме выполнения своей работы, за которую ему должны заплатить. У Марка же планов вовсе никаких нет, он действует на голых ежесекундных желаниях, которые вспыхивают в нём и тут же приводятся в исполнение. И раз ему хочется губами скользить по крепкой груди всё ниже и ниже, то Марк именно так и делает. Правда, лишь до тех пор, пока в его волосы не вплетаются чужие пальцы и не тянут вверх, заставляя зашипеть от боли. — Почему ты?.. — Заткнись, — спокойно велит Джон, но этого хватает, чтобы Марк замолчал на полуслове, послушно замерев в ожидании. Это чертовски странно, но именно это сильнее всего тревожит сознание Джона. Тревожит настолько, что в любимых джинсах становится весьма тесно. Он некоторое время любуется доверчивым и каким-то трогательным лицом, ведёт пальцами по скуле вверх, очерчивает брови, разглаживает складочку на переносице и улыбается, когда Марк вспыхивает алым от таких незначительных жестов. Словно Джон не ласково прикоснулся к лицу, а уже полностью раздел его. Мысль об обнаженном теле не кажется уже такой дикой, но мужчина всё равно пока что гонит её от себя прочь, сосредотачиваясь на том, что уже перед его глазами. — Открой рот, — заинтересовано щурясь, произносит Джон, заставляя дыхание Марка сбиться и замереть на пару мгновений. Но тот всё же делает так, как нужно, приоткрывая губы и смотря вопросительно. — Хороший мальчик. Марк стонет в тот же момент, когда мужчина проталкивает свои пальцы ему в рот. Удивление на чужом лице почти забавное, но в остальном вид слишком горячий, чтобы Джон мог хотя бы улыбнуться. А ещё ему интересно проследить чужую неуверенную реакцию на подобное поведение, которое граничит с лёгким помешательством прямо сейчас. Марк, уперевшись руками ему в грудь, ничего не делает, только моргает и ждёт. Джону интересно чего конкретно — действий, когда всё закончится или новых просьб, которые на самом деле чёткие приказы. Мужчина не припомнит за собой любви к подобным штукам, да и возбуждают его обычно партнёры, сами знающие что делать и чего хотят от него. Марк же даже не знает, чего хочет сам от себя, не говоря обо всём остальном. Но что-то есть в мальчишке, что привлекает, тянет вперёд и заставляет в действительности не только заботиться, но и хотеть во всех смыслах. Возможно, встреться они при других обстоятельствах, то Джон мог бы заполучить того довольно легко; а, может, и вовсе прошел бы мимо, заткнув свои желания куда подальше, решив, что не стоит трогать ребёнка. Впрочем, прямо сейчас все грани стираются, и Марк ведёт себя совсем не как ребёнок, когда Джон давит пальцами на язык, а тот выдыхает с горячим воздухом ещё и тихий стон. Звук этот оседает у мужчины на коже, пробегается мурашками приятными вдоль позвоночника, хочется снова услышать его, но вместо этого он просто продолжает наблюдать. Покрасневшие скулы выглядят очаровательно, как и сам Марк, чуть отстранившийся, а после кончиком языка трогающий подушечки пальцев. Джон прикрывает глаза почти одновременно с парнем, потому что тот сейчас слишком похож на котёнка, пытающегося распробовать новое лакомство, а мысли настойчиво подсказывают, что ещё красиво бы смотрелось между чужих губ. Марк же смелеет, поглядывая сквозь ресницы на чужое лицо, языком скользя по длинным пальцам, обсасывая их как конфету и покусывая, если мужчина толкается ими дальше. Ощущения дико странные, но сродни тем, когда тебя раздевают и видят уязвимым, открытым, доверчивым; только вот сейчас вся одежда остаётся нетронутой. Марк почти скулит, когда Джон оглаживает ещё щёку изнутри, а слюна стекает и по подбородку, и по чужим пальцам. Совсем немного, но уже этого хватает, чтобы Марк оказался очень близко к грани. Когда его рот вновь становится пустым, то даже накрывает каким-то лёгким разочарованием, будто сделал что-то не так и теперь ему не достанется десерт. Джон только усмехается, легко читая сейчас чужие реакции, что впервые так просто в случае с Марком. Не потому что у того получается хорошо держать лицо, а просто реакции парня всегда совершенно не такие, как должны быть. И это, может, не тешит самолюбия, но зато рождает внутри ещё больше желаний и идей того, что можно сделать с парнем, чтобы добиться от него живой реакции. Именно это является по-настоящему привлекательным и красивым; именно этому так сложно сопротивляться. Поэтому, забывая о своём ранении, Джон резким слитным движением меняет их местами, хотя под конец приходится сцепить зубы, чтобы не зашипеть от неприятных ощущений в плече. Марк же такой выдержкой не обладает, поэтому приходится напоминать себе о том, чтобы быть поосторожнее с чужим коленом. — Не дёргайся, — хмыкает Джон, когда понимает, что парень своими движениями может сделать хуже сразу им двоим. Остаётся только удивляться тому, как послушно Марк замирает, вглядываясь в чужое лицо, будто спрашивая — правильно ли всё делает. Вместо похвалы Джон целует его в переносицу, зачёсывает взлохмаченную чёлку назад и мелкими поцелуями покрывает всё лицо, вынуждая того краснеть ещё сильнее. Кажется, что даже кончики ушей становятся приятно алыми. Джон знает, что некоторые вещи куда интимнее, чем самый сумасшедший секс, поэтому и пользуется этим, признаваясь самому себе — ему нравится смущённый мальчик под ним. Он почти мягко выцеловывает чужую линию челюсти, спускаясь к шее, но знает, что оставит много своих следов на коже, что на его фоне смотрится чуть бледноватой. Как будто не хватает ссадин на тонких запястьях или отпечатков пальцев на плече, начинающих уже проявляться; Джон убеждается в этом, когда оттягивает широкий ворот чужой толстовки, чтобы укусить несильно за округлое плечо. Марк тихо хныкает под ним, явно не способный просто лежать и позволять себя изучать губами и горячими ладонями. Сам тянется к мужчине, который тонет в его чёрных глазах, стоит только раз заглянуть в них. Омуты затягивают в себя, а Джон думает, что давно уже сдался и нырнул без запаса кислорода — а как иначе объяснить всё происходящее. Звон пряжки отдаётся в ушах колокольным набатом, но мужчина не останавливает неловко дрожащие пальцы, которые не только ремень на нём расстёгивают, но и за джинсы принимаются; со второй попытки выталкивают пуговицу из петли, тянут за язычок на молнии. Маленькие ладошки прохладой обжигают, когда ныряют под бельё и обхватывают член, заставляя Джона выдохнуть судорожно и уткнуться в мальчишечье плечо. Пока Марк надрачивает ему в сумбурном и сбитом темпе, сам потираясь тем временем о его бедро, мужчина дышит запахом тела под ним, от которого так и пашет жаром. Всё заканчивается довольно быстро, потому что слишком много факторов дают о себе знать, да и сдерживаться совершенно незачем — Джон кончает в чужую ладонь, пока сам вгрызается в доверчиво подставленную шею. Марк вскрикивает от неожиданности и боли, прогибается напряженной струной, а после обмякает в крепких руках, продолжая лишь тихо подрагивать. Он дышит тяжело, глаза жмурит и думает о том, что никогда не знал о своей способности поймать оргазм просто от вязко-приятной боли, не прикасаясь к себе практически. И теперь ему чертовски стыдно, жарко и в какой-то мере липко. Ощущения так себе, но они смешиваются так же с приятной лёгкостью и расслабленностью, которая разливается по телу. Джон, всё так же утыкаясь ему лбом в плечо, даёт несколько минут на то, чтобы перевести дух, а после поднимается, стараясь при этом не опираться на раненную руку. — Принести тебе влажное полотенце или сходишь в душ? — спрашивает Джон, садясь на кровати. — Я схожу, — бормочет Марк, хотя сейчас только старается зарываться в одеяла поглубже, чтобы его не видели. Дальнейший остаток вечера проходит в какой-то странной, но не неприятной тишине. Да и из странного только тот факт, что обычно Марк самым первым стремится заполнить тишину звуками разговора, музыки или шумящего дождя. В этот раз у него получается не слишком хорошо, но, пожалуй, дело в мыслях, которые погружают полностью. Когда же парень трясёт головой, стараясь не думать в принципе, то обнаруживает себя в прачечной в подвальном помещении мотеля, вместе с Джоном. Ну да, после случившего стоит позаботиться о своей одежде, которой у них в принципе не так уж и много. Удивительно, что мужчина вообще догадывается захватить в самом начале их «путешествия» хоть какую-то сменную одежду для Марка в одном из торговых центров. Он, усевшись на пустую стиральную машинку, наблюдает за тем, как Джон уверенно нажимает парочку кнопок и всё начинает работать. Сам мужчина опирается бедром на стол неподалёку и смотрит уже на самого Марка, который лениво подёргивает здоровой ногой, пытаясь понять себя. Но ему всё ещё здорово и расслаблено, ничего особо не хочется, разве что нырнуть обратно под одеяло, пахнущее дешёвым порошком, или зарыться носом в ворот толстовки, что на нём, но принадлежит не ему. Впрочем, её владелец изучает Марка слишком пристальным взглядом, что он позволил себе такое, вот и остаётся несчастно пялиться в ответ. Джон на некоторое время отвлекается на телефон, который оживает звуком входящего сообщения, а после всё же подходит к Марку, вновь устанавливая зрительный контакт. Ладони ложатся на бёдра, мягко поглаживая; но после мужчина стаскивает его с насиженного места, чтобы увлечь к скамейке у стены и усадить на свои колени. Марк неожиданно для себя тонет в объятьях — тёплых, надёжных, приятных. Он глаза прикрывает и наконец-то понимает, что именно об этом мечтал на протяжении этого странного часа, который завис между ними тишиной. Просто хочется ощутить заботу и избавиться от мерзкого чувства неправильности, даже если оно оправдано каждым его действием. Да, Марку не стоило всё это делать, но он сделал. Поэтому ему сейчас так важно ощутить поддержку, которую ему даёт Джон, пускай и сам не догадывается об этом. Он голову мужчине на плечо укладывает, за ткань чужой одежды цепляется и медленно проваливается в сон, попросив разбудить, когда со стиркой будет покончено. Обычно Джон не находит проблематичным отнести Марка в кровать, но не с раненой же рукой. — Ты как яблоко эдема, — бормочет он перед тем, как совсем уснуть. — Управляешь мной, как тебе вздумается. — Спи, — говорит Джон, стараясь не обращаться на чужие слова внимания. Только вот хмурая складочка между бровей залегает надолго. Время ненавязчиво бежит вперёд, пока он практически баюкает парня на своих руках, думая о том, что ничего ему не должен, по сути, но именно сейчас совсем не хочется отпускать его. Будто просыпается внутри ещё одна личность, напоминающая об ответственности и потребности о ком-то заботиться. Но уже совсем скоро Джону придётся расстаться с забавным и привлекательным мальчишкой, который почему-то незаметно застревает в сердце занозой. В другой бы жизни им встретиться.

iii.

Марк развлекает себя тем, что переключает радиостанции в попытках найти хоть что-нибудь приятное уху, поглядывая при этом временами в сторону Джона. Впрочем, по тому не особо и поймёшь на какой стадии находится его раздражение. Иногда и вовсе кажется, что из-за Марка тот раздражительный всегда; точнее — с тех самых пор, как они оказываются друг на друге. Эти два дня напоминают ему о самом начале поездки с той лишь разницей, что теперь он не пристёгнут наручниками и не страдает резкими переменами настроения. Его состояние теперь стабильное, но в глаза всё равно бросается полное несоответствие происходящему. Марк сам в себе запутывается, поэтому даже не пытается развязать узлы, которые теперь разве что рвать болезненно, нарушая всю целостность. — Остановись, — выдыхает Марк, когда ему надоедает. — Хён. Машина плавно тормозит, съехав на обочину, и как только глохнет мотор, погружая их в абсолютную тишину, Марк отстёгивает ремень безопасности, чтобы перебраться к Джону на колени. Тот смотрит спокойно, лишь в вопросительном жесте бровь приподнимая и ожидая ответов. Марк думает о том, что у него нет ответов, вопросов, даже предположений. Есть только странное обречённое чувство, теплящееся в груди с самой первой встречи, которое сложно облечь в слова. Есть только сухие обветренные губы, которыми он целует мужчину напротив, обвивая руками шею и прижимаясь поближе. Ошибка ли всё это? Нет. Правильно ли всё это? Нет. Марк просто продолжает жаться и терять дыхание в сумбурных поцелуях, которые сейчас так ему необходимо. Внутри будто селятся дикие звери — волки, — грызущие кости и внутренности, чтобы предупредить о чём-то. Марк пока что не знает их языка, но только рядом с Джоном звери успокаиваются, урчат сыто стоит их ртам столкнуться в горячем безумии. Он буквально становится зависимым, целует снова и снова, отказываясь отстраняться и дышать нормально, ведь воздух ему сейчас не так уж и важен. И только, когда чужие пальцы сжимаются на его шее, давя на место, где до сих пор красуется налитый болезненный укус, Марк стонет недовольно и извивается, пытаясь избежать неприятного контакта. — Слезай, — велит Джон, вынуждая почувствовать себя маленьким и глупым. Марк закусывает щеку с внутренней стороны и смотри из-под чёлки. — Не заставляй меня повторять, — говорит Джон, и Марк уже не может просто ослушаться, поэтому возвращается на своё место, готовый вот-вот разреветься. — Сейчас не время. Впрочем, никогда не время, решает Марк. Понимает — мужчина прав, но всё равно отворачивается к окну и больше не реагирует на внешние раздражители, полностью проваливаясь в себя. Было бы удобнее уснуть, чтобы время летело быстрее, но в снах его преследует высокий смех, хитрый взгляд и тёплые руки, от которых никуда не деться, не сбежать, не избавиться. Марк в них шагает сам. Поэтому так и пытается вытравить эти воспоминания другими прикосновениями, что буквально обжигают, заставляя кожу краснеть, покрываться волдырями, а после — корочкой болезненной. Марку просто хочется сгореть, чтобы после вернуться, стряхивая с себя пепел. Но ничего не получается. Он даже понять не может, почему Донхёк в его снах так сильно пугает. В этот раз они не останавливаются даже вечером, проезжая мимо мотеля. Ночная темнота укутывает их, будто ватным одеялом, а Марк принимается клевать носом, хотя недавно они заезжали за кофе на заправку. Впрочем, из-за проклятого дождя и свинцовых туч спать ему хочется практически всегда. Тормозят они лишь в тот момент, когда наконец-то достигают цели поездки; это Марк понимает, глядя на небольшой домик, притаившийся на побережье в стороне от других. Он не знает в какой точке на карте оказываются, потому что никогда раньше не бывал здесь, хоть и выглядит всё неплохо. Океан шумит вдалеке, создавая постоянный шум на пару с дождём, под которым они довольно быстро вымокают. — Иди к дому, — говорит Джон, пока лезет в багажник за их вещами. Только вот Марк тормозит, оглядываясь по сторонам и пытаясь осознать, что несмотря на всё место кажется ему знакомым. Он хмурится и всё же поднимается по крыльцу, пока порывистый ветер, усилившийся здесь, швыряет ему колючие капли дождя за шиворот. В доме темно, пусто и холодно; сразу заметно — тут давно никто не бывал. Марк замирает на пороге, пока Джон включает свет, бросив сумку и рюкзак в прихожей, осматривается и вообще ведёт себя так, будто они каждый год, как минимум, приезжают сюда в отпуск. Он поджимает губы и следует за ним на кухню, где просто усаживается на стул, смахнув с него на удивление тонкий слой пыли. Марк залезает туда с ногами, обнимает колени и просто привычно наблюдает. Потихоньку дом оживает, Джон включает отопление и прочие жизненно необходимые мелочи, которые позволяют поставить чайник, чтобы заварить какой-то ягодный чай из пакетиков, что находятся в одной из подвесных тумб. Марк думает, что это почти уютно, но у него появляется только больше и больше вопросов, которые замирают на кончике языка, отказываясь оттуда срываться. Он и сам не знает, почему вдруг пугается этого, будто может иметь значение, что те ему не понравятся. Немая истерика накатывает внезапно, заставляя сжаться в комок, спрятав лицо в коленях. Его колотит так, что он только чудом не сваливается со стула, поэтому не удивительно, что Джон замечает это. Марка сжимают в объятьях, которые становятся синонимом надёжности, хотя ещё совсем недавно он был уверен — мужчина рано или поздно убьёт его, а тело выбросит в океан с камнем на шее. Джон шепчет в макушку о том, что всё будет хорошо, а Марк отчётливо понимает — ему вот-вот придётся вернуться в собственную жизнь. В эти дни, что тянутся тоскливой серой пеленой, можно представлять, что ничего другого в принципе не существует; что есть только они с Джоном, потрёпанный временем мустанг, дождь и дорога без конца. Так проще отрицать очевидное — трагедию, в которую обратилась его собственная жизнь. Там у него нет родителей, надёжного плеча; там он не ощущает себя в безопасности куда бы ни прятался; там Марк никак не может избавиться от навязчивой идеи о том, что забыл что-то важное. Время для возвращения в ту реальность приближается неумолимо, поэтому он с таким отчаяньем цепляется за чужие плечи, шею, губы. И в этот раз Марк готов плакать уже от того, что его не отталкивают, лишь на руки подхватывают, помогая ногами себя обвить. Мысли о непонятном будущем разбегаются испуганно, пока Марка несут по лестнице вверх; страх из-за того, что гибель родителей может оказаться не случайностью, временно отступают; навязчивые идеи перестают иметь значение, когда его мягко роняют на кровать, нависая сверху. Видимо, этой ночью ему действительно стоило забыть в с ё. Чтобы утром проснуться от осознания — он забыл об ещё одной смерти. Рядом не оказывается никого, поэтому Марк поспешно выбирается из кровати, натягивая одежду и уже на рефлексе старается поменьше наступать на больную ногу. Открыв дверь, он слышит приглушенные голоса, доносящиеся снизу; оба кажутся ему знакомыми, что несколько выбивает из колеи. Дерево отдаёт приятным, но еле заметным, теплом под его совсем холодными ступнями, когда Марк спускается вниз, стараясь даже дышать потише, но расслышать всё равно удаётся лишь отдельные слова. — Ты проснулся? — первым замечает его Джон, когда тот замирает в дверном проёме между гостиной и маленьким коридорчиком. — Марк, — второй мужчина поворачивается к нему с лёгкой улыбку, которая отдаётся чем-то родным внутри. — Кунь-гэ? — удивлённо вскидывает брови Марк, ощущая, как всё в его голове переворачивается, превращаясь в сплошное месиво из мыслей, сомнений и предположений. — Привет, — не слишком уверенно произносит мужчина, подходя ближе, а после подводя Марка к дивану, чтобы помочь ему сесть. — Прости, я не знал, что Джон ничего тебе не объяснит. Но я рад, что ты в порядке. — Ты не уточнял должен ли пацан быть в курсе, — пожимает плечами Джон, устроившийся в кресле напротив. — Значит, он не должен был меня убивать? — хмурится, но всё же спрашивает Марк, рассматривая сложенные на коленях руки. — Наоборот, ему нужно было защищать тебя всё это время, — хмыкает его опекун, поглаживая по плечу. — После того, что случилось с твоими родителями… Я не мог допустить, чтобы твой дядя закончил начатое после того, как ты выжил в той аварии. — Значит, это всё же он, — вздыхает Марк. Это становится последним, что он произносит, после вновь погружаясь в себя. Марку больше не на кого думать даже до подтверждения от Куня, но всё же тогда ещё теплится надежда на то, что это лишь дикое совпадение, не более того. Теперь же осознание как никогда чётко маячит перед ним — у него больше никого нет. Он знает, что Кунь сделает всё, чтобы позаботиться о нём, но куда больше будет занят попытками сохранить дело марковых родителей, которое попытаются растащить по кускам, не считая единственного наследника способным пойти по их стопам. Марк и не против, но ему действительно больно от осознания, что он останется один. Тем же вечером Джон отвозит их к ближайшему вокзалу, чтобы Марк наконец-то смог вернуться домой. Только вот ему не хочется. Ведь там всё не так, как должно быть, а изменить это уже нет возможности. Уходя, Марк оборачивается, чтобы посмотреть на Джона. Что же. Он выбрался и пережил, пускай его перемололо этими жерновами в мелкую крошку. Только вот в голове рождается вопрос — а выжил ли тот Марк Ли, которым он был до встречи с этим человеком? Он отворачивается, ведь ему больше не за что цепляться. Все свои якоря Марк оставляет в чужой груди.