Осколки

я проиграл тебе Верно эти слова Рэй хотел сказать в последнюю очередь. Слишком неправильно. Но Рэй никогда и думать не желал, что сдаться — это тоже в неком роде проиграть. Значит ли это, что он проигрывал непозволительно часто? Рэй совсем не стыдился того, что ему абсолютно плевать на остальных. Ведь есть Эмма, есть Норман. Или на крайний случай Гильда и Дон. И Рэй совсем не стыдился, что по настоящему жгуче ненавидел свою мать. Настоящую мать. Связанную с ним по крови. От чего же Норман и Эмма казались намного роднее? А это противное слово «семья». От чего на языке появлялась необъяснимая горечь и хотелось сплюнуть в ту же секунду. Но он все равно мог считать остальных детей чем-то близким. Чем-то, что правда приносило счастье. Но как же это невыносимо жить, зная всю правду почти с рождения. Смотреть на фальшивые улыбки. Слышать очередные возгласы Эммы, о том как она любит приют и маму. Какая у них замечательная жизнь. И слышать тоже самое от остальных. И даже от Нормана. От Нормана, что рано или поздно все же догадался. Но что все равно радовался, как маленький ребенок. Нормана, что по настоящему хотел учиться. А не что бы, не попасть на шведский стол к гребанным демонам. Нормана с его загадочной рожей, и такими же загадочными эмоциями. Нормана, что не раскрывал всех карт сразу. Норман, что видимо посчитал себя чертовым героем для наивной Эммы и может совсем чуть-чуть для него. Рэй не всегда сдавался. Рэй хотел по настоящему верить, что все пойдет по плану. Что Норман останется в идиотским лесу, а не пойдет с той же идиотской улыбкой, прямо на встречу к своей смерти. — Давай, ты ещё успеешь убежать. — Нет. Это «нет». «Нет» от упрямого, белобрысого героя.? Ведь план. План был без изъянов, чего это он о себе возомнил?! — Вокруг пропасть Тогда и ломается все представление Рэя об идеальном плане. И почему то именно тогда Рэй не желает сдаваться. И ещё Рэй готов признать, что слишком привязался в глупой Эмме и упрямому Норману. Что видимо его рожа не всегда была такой противной. А последние объятия до блевоты приятными. Рэй не спускается его провожать. Норман ведь говорил, говорил что не желает видеть на лице Эммы печали. Слез. Только улыбку. Искреннюю и чистую. Не притворную и натяжную, что смешивается с чистыми слезами. Рэю кажется, что Норман все время врал. Рэю тяжело с этим смириться. Рэй хочет воплотить свой план ещё больше. Рэй кажется тяжело заболевает, тем, что другие называют депрессией. Рэй чувствует, как все внутри разбивается на осколки. Как он ломается изнутри. И ещё Рэя до жути бесят собственные слезы и слуховые галлюцинации. Не мудрено, что Эмма испытывает что-то подобное. Рэй по настоящему хочет сдохнуть. Сжечь себя заживо, совершенно налевав на Эмму и оправдывая все злостью на мир и некой помощью. Эмма как никто другой понимает, что от части — это ложь. Рэй знает, что попадет в ад и надеется встретится там с Норманом. Что бы дать хорошего леща, а потом улыбнуться за двоих. Рэй понимает, что узнать дурынду Эмму полностью, у него не выйдет. И все равно соглашается. Соглашается не умирать, а бежать с ними. Рэй впервые ощущает, что-то странное в груди, что почему то бьётся слишком сильно. Рэй впервые понимает, что подводить Нормана никак нельзя. Рэй без всякой горести понимает, что проиграл. — Это наше первое утро… — тихо шепчет Эмма с широченной улыбкой и жмурясь от ярких лучей солнца. Рэй вновь видит фигуру Нормана и беззлобно усмехается. Возможно он когда нибудь решится вернуться в приют вместе с Эммой и даже не для того, что бы помочь сбежать остальным. Возможно что бы навестить Изабеллу. Возможно ненависть все же отвратная штука.