Пенелопа должна терпеть

Когда же все пошло под откос, Рейнольд не видел смысла задумываться. Будучи горевавшим по утерявшейся сестре, он не думал ни о чем. Его никто не поддерживал, кроме старшего брата, которого он стал ценить намного больше, чем раньше. Рейнольд являлся вторым сыном семьи Эккарт. И лишь одно упоминание придавало ему утешения. Слезы и страдания были ни к чему. Когда она появилась в его жизни, он не сдерживался в словах. Потому что понимал — не она. Он не видел ничего родного в чужом блеске изумрудных глаз. Не видел мягкости небесной чистоты. Он видел жалкую копию родного человека. Рейнольд являлся вторым сыном семьи Эккарт, не любящим сдерживать эмоции. Он не любил лицемерить. Его брат Дерик смотрел на него, мысленно предостерегая, но казалось, что его это устраивало. Рейнольд не слушал. «Это отребье — не моя сестра!» — прокричал, не веря в увиденное. Он не хотел смотреть на нее. На грязную нищенку из трущоб, которую привезли в их дом, как какую-то подобранную собаку. Он смотрел на отца, что холодно принял его яростный выпад, и глазом не моргнув. А ведь хотелось, чтобы отреагировал. Чтобы крикнул в ответ. Хотя бы ударил, потому что для молодого господина семьи Эккарт говорить подобное — недопустимо. Чтобы сделал хоть что-нибудь. Отец должен был показать, что ему не плевать. Рейнольду не было плевать. Он не принимал эту самозванку, которую выставили за ту, которую он обязан любить; обязан защищать и оберегать. Рейнольд — старший брат. Человек, который любит свою сестру. Защитник, который оберегает ее от любых невзгод. Правда в том, что Пенелопа ему не сестра. Ее легкая наивность утратила былую ценность, когда глаза, носящие отвратительный блеск изумруда, приобрели пустоту. Надежде места нет. «Отребье», повисшее в воздухе, дало ей возможность заново вздохнуть. Рейнольду хотелось засмеяться, но истерика его не поглотила. Поглотило отвращение к блестящим рыжим волосам, сжирающим его спокойствие заживо. Взгляд, направленный лезвием ножа, вызывал желание убивать. Восторжествовала ненависть, пробудилось отчаяние… Это страшное чувство страха, которое притаилось за его спиной и мерзко шептало бесконечное «сестра, сестра, сестра…» Ее слезы он собирал бережно, подобно сладкому вину. Кончиками пальцев, касаясь нежной кожи, собирал и смаковал. И улыбался. Улыбался от иронии, потому что душа плакала вместе с ней. Рейнольду хотелось засмеяться, потому что, да, в его глазах она была самой красивой. Смеялся, поклявшись — сестра не должна узнать о вине, таившейся за гордостью и обидой. Она не должна видеть отголосков нежности, когда его взгляд натыкался на прямую уходящую спину, потому что… нет, отребье, отребье, отребье… Рейнольд ненавидел ее. Он касался ее холодных пальцев в лунном свете, грея в своей ладони, и не мог отвести взгляда. Ее закрытые во сне глаза трепетали, словно крылья бабочки. Он ни за что не признается, что в нем тоже трепетало, трепетало, трепетало… Рейнольд презирал ее, бережно целуя каждый пальчик, убеждая себя — еще секунда — и он уйдет. А Пенелопа… Пенелопа просто должна терпеть.