Черника

      Комната нашего снятого на неопределенный срок деревянного домика была душной. Нагретое от неожиданной для шведского лета температурой, лакированное дерево стало пряно пахнуть, разнося по всему помещению смолы. Соглашаясь жить на берегу реки, не предполагала, что столкнусь с подобным. Уже всю трясет. На зубах чувствую щепки. На языке сладость ядовитых паров. Нильсен определенно точно разбирается в приятном времяпрепровождении. «Весело будет, Агата, — говорил он. — На пароме покатаемся, на музыкальный фестиваль сходим, достопримечательности Стокгольма посмотрим». Заметно, черт возьми, как тут радостно и счастливо. Единственное развлечение, что было мне доступно — посещение сауны на территории отеля, которому наше скромное жилище и принадлежало. Сегодня, правда, в нее не пошла. Нет смысла выходить, если искомое находится в гостиной. Точнее, вместо нее.       Отодвигая прилипшие к влажному лбу волосы, смотрю на лучезарно улыбающегося Александра с искренней ненавистью. Кроме провалившегося отпуска, он объявляется виновным в еще одном деле. Более серьезном. Непростительном.       Внимательно слежу, чуть прищурившись, как Алекс в очередной раз опускает в миску, под завязку набитую черникой, свою правую руку, дабы доставить прямо к своим пухлым губам очередную ягодку. Мою любимую ягодку. Сладкую и поистине восхитительную. Я такую собирала еще в детстве, когда прогуливалась с плетеным лукошком вглубь сада. А когда дело было сделано, прислонялась к какому-то высокому дереву, именование которого никогда не знала, за обе щеки уплетала полезное лакомство и наслаждалась созданной от широкой кроны тенью. Было необычно вкусно — каждую черничку я собирала лично. К тому же, не последнюю роль сыграло и жаркое лето, имеющее обыкновение запоминаться своей беззаботной атмосферой: летающий пух от одуванчиков, из которых, думала, возможно сделать вино, лимонад со льдом и ни капли домашнего задания. Сейчас это время года радости у меня не вызывает. Зато к чернике так и питаю неконтролируемую симпатию. Чего, кстати, не могу сказать о — недавно ставшим таковым — женихе.       Как только тянусь к тарелке — отводит ее в сторону, а сам посмеивается. Вот из-за того, что ты такой кретин, Александр, я и остаюсь Харрис. В нашей паре обязательно должен быть хоть один взрослый и здравомыслящий человек.       — Отдавай! — кричу, протягивая через весь диван руку. Ладно, не взрослый, но явно взбешенный человек, без возможности перекусить. — Если ты сейчас же не поделишься, клянусь Люцифером, разорву помолвку!       — Не горячись, сладкая, — говорит ласково, а глаза блестят. Не могу не улыбнуться, пусть и не хочу. — Тебе слишком идет колечко на безымянном, дорогая, — без труда удерживает меня подальше, поставив между нами свое острое колено. Я тебя, Нильсен, сейчас в порошок сотру.       Нужно подумать над тем, как все-таки не остаться сегодня без угощения. Если раньше я могла получить желаемое путем оголения собственного тела, то сейчас из этого ничего не выйдет — не желая более терпеть адское пекло, я стала, не стесняясь, перемещаться по дому в одних красных стрингах. Надевать больше одежды и так смысла не было. Только что обручившись, мы не совокуплялись, наверное, только на этом диване. Точно… Вот и новый план по завоеванию черники, не требующий от меня никаких усилий. Ну, или совсем немного.       Дождавшись, пока довольный собой дьявол вновь начнет дразнить меня, вобрав ягоду в рот, быстро оказываюсь рядом, без промедления целуя. За горячими движениями моих губ, Алекс и не догадывается о реальных намерениях на свой счет. Он вовсе не возражает, когда я сажусь на него сверху, своим пахом вжимаясь в порядком налившийся кровью (а от того затвердевший) член, сокрытый от моих глаз неплотной тканью фиолетовых боксеров. Цвет, к слову, выбран не случайно. Я раз обмолвилась, что фиолетовый меня возбуждает. Теперь большинство моих игрушек окрашены в данный цвет. Но сейчас не о них, а о моем языке, что успел беспрепятственно проскользнуть между приоткрытых и истерзанных уст Алекса. Прохожусь кончиком по зубам, легко дотрагиваюсь до десен, а после аккуратно, пока мой искуситель отвлечен, забираю у него чернику, отстраняясь.       — Обманщица! — восклицает, когда начинаю довольно облизываться, победно улыбнувшись. Как мило ты хмуришь брови.       — Ты знал, с кем связался, — провожу ногтем по выпирающим на лице косточкам, стараясь не задевать обгоревшие участки некогда бледной кожи. Алекс покидал наше гнездышко только раз, но уже стал похожим на спелый томат. Говорила ему, взять крем от солнца, так нет, в Швеции же всегда пасмурно, а бутылка только место в чемодане занимать будет.       — Как и ты, — хищно оскалившись, когда я уже намереваюсь вернуться на прежнее место, Александр рывком меняет наше положение, отчего я оказываюсь прижата тяжестью его тела к подушкам. От неожиданности вскрикиваю, но быстро замолкаю, когда Алекс притягивает меня для нового поцелуя.       Алекс никогда не был сдержан (кроме того времени, когда хотел подразнить меня; тогда в нем просыпалась удивительная терпимость), потому от напора, что он обрушил на меня сейчас — перехватывает дыхание. Жадно, жгуче и с безумной любовью, которую просто невозможно контролировать. Я влюбилась в Александра еще в той портьере, где мы притворились слишком увлеченными друг другом. Я продолжаю быть верной своему выбору спустя год, отбросив притворство куда-то в сторону к бесконечным расследованиям и не полученным в наследство деньгам. И иногда, как сейчас, например, чувствую, что просто не могу держать в себе все чувства, мыслями уносясь куда-то далеко, где нет ничего, кроме прикосновений к моему телу.       Глаза закрыты, но голова кружится так, будто я перебрала на вечеринке белым вином. Ведь от благородного красного полусладкого у меня не бывает «вертолетов». В любом случае, не так важно, ведь на мне уже нет трусиков.       Прикладываю огромные усилия, чтобы приоткрыть веки. Встречаю расширенные зрачки, закрывающие своей чернотой всю небесно-голубого цвета радужку. И это заводит — знать, что я сама являюсь этому причиной.       — Так ты хотела немного ягод? — не сразу понимаю смысл сказанного. Невесомыми прикосновениями Алекс дотрагивается до моих ребер, чем разом вышибает из меня воздух. Тут ведь и до этого было невыносимо или мы слишком горячи?       Перестаю ощущать на себе чужие ладони, разочарованно всхлипываю. Нет-нет, Алекс, это я с тобой играю, а не ты. Так зачем тебе миска черники? Александр, выпрямившись, берет в руку горсть, а после делает то, чего я совсем не ожидаю: сжимает в кулаке. Липкий сок течет по оголенному телу. Не думаю — действую. Припадаю к рельефному торсу, слизывая. А знаешь, так мне нравится больше.       Начатое заканчиваю быстро. И пусть, когда дотрагиваюсь пальцами, они не сразу имеют возможность покинуть участок кожи, проделанной работой остаюсь довольна. Как и Алекс, уже успевший опрокинуть меня обратно на спину. Немеют ноги, когда чувствую мягкие губы на ложбинке между грудей. Выгибаюсь навстречу, когда происходит соприкосновение моего бедра с головкой члена. Перестаю существовать, когда Ал становится коленями на пол, приподнимая мой таз за ягодицы.       Дыхание сбивается сразу, как только происходит прикосновение к наполненным тягучей влагой складкам моего лона. Алекс был остр в споре. Но реальное применение его талантов я знала только за закрытой на замок деверью. И, говорить честно, я предпочту слышать собственные стоны, а не его глупые шуточки. Хотя, вряд ли смогу прожить без них.       Подступающий оргазм, который оповещал о своем приходе через судороги внизу живота, резко обрывается, унося даже легкий намек о себе. Твою мать, Александр Джейк Нильсен!       Но я не успеваю разразиться гневной тирадой, как вынуждена переместиться в новую позу: локтями опираюсь о диван, а спину прогибаю, чтобы оказаться ближе к краю. За полем зрения слышу вибрацию и уже предвкушаю, насколько ярко кончу всего через несколько мгновений.       Рано или поздно сексуальная жизнь приедается. По крайней мере, я так думала со своими бывшими. Но как оказалось, пока не знаешь, чем обернётся сегодняшняя ночь — всегда остаешься на взводе.       Щекоча своим дыханием эрогенную зону на затылке (а он прекрасно знает, что она там есть), Алекс аккуратно входит в меня. И я благодарю своего врача, что она перевела меня на противозачаточные таблетки. Ощущать каждую неровность, каждую венку и горячую (нет, огненную) плоть внутри без каких-то препятствий — сравнимо с миллиардом взрывающихся звезд. К тому же, если добавить к этому всему вибратор-пульку, что активно работает на моем клиторе, посылая мне в мозг сигнал о безграничном удовольствии, можно полностью потерять контроль над собой. И честно, возвращать я его не спешу.       Уже не знаю, куда себя деть от этой дрожи. То губы кусаю, то впиваюсь подушечками пальцев в грядушку. Не спасает ничего. Даже его свободная рука моей талии, удерживающая меня от падения. Даже превышающие все нормы громкости стоны нас обоих. Я не зову его по имени. Не люблю эти клише. Да и сейчас я не смогу вымолвить даже нескольких букв. Он — тем более.       Потому что быть единым целым для нас — просто невозможно.       При каждом движении к голосам добавляется хлюпающий из-за смазки звук. При каждом толчке, Александр ускоряется, уже болезненно толкаясь в меня. Я чувствую его каждой своей клеточкой.       Каждый миллиметр кожи отзывается на любое касание. А я, прильнув всем телом, чтобы не отдаляться ни на сантиметр, чувствую, как Алекс весь напрягся. Знаю, что вот-вот долгожданная развязка. Оттого ухожу в себя глубже.       Не только в эротических романах может быть холод при такой жаре, да умопомрачительный оргазм у двоих. Вот здесь, в домишке на территории Швеции, у нас сносит напрочь крышу. Да так лихо, что перед глазами сплошные черные круги.       — Еще хочешь чернику? — он просто задыхается, но это выше его — не съязвить.       Чувствую, как из меня вытекает результат нашей любви. Сперма у Алекса, несмотря на огромное количество ананасов в рационе, такая же горькая. Сейчас мне ее на вкус пробовать не нужно, что просто прекрасно.       — Хочу тебя еще раз минут через двадцать, — а ведь сейчас только десять утра. Я успела сделать Александру минет еще при пробуждении. Что будет у нас по прошествии этого перерыва — не знаю. И оттого желаю еще сильнее.       Я чувствую себя донельзя опустошенной. И, смотря на прекрасное обгоревшее на солнце лицо, понимаю, что это так любовь воспринимаю.       — Обалдуй же ты, Нильсен, — это вместо признания.       — Стерва ты, Харрис, — мы оба смеемся до колик в животе.       Я буду говорить тебе «да» снова и снова. Даже не стоя на берегу Мальдив, куда пригласили всех близких. А сейчас, будь добр, оставь меня с черникой наедине. Ведь затеяла я все это ради нее одной.