Дурная сторона добра

Юнги влюбляется, не зная, что в их мире нет места любви. Чонгук влюбляется, не зная, что в его мире есть ещё место надежде.

I

Чонгук прекрасно знает, что за всё в этом мире нужно платить. Нужно платить за еду, за воду, за квартиру. За расположенную рядом с домом станцию метро, за несколько продуктовых магазинов в шаговой доступности, за парк, до которого можно доехать по прямой без пересадок. Нужно платить за чистые улицы, за свет, за вид из окна, за проезд на общественном транспорте и за одежду, которая рвётся во время службы. За медицинскую помощь, за образование, за книги и за Интернет. В их мире всё покупается, всё облагается налогом и всё оказывается слишком недосягаемым, если тебе не повезло родиться в семье хотя бы среднего класса. И как во всём есть несколько ступеней, так и в бедности есть свои этапы. Когда становится туго с деньгами, то ты сначала отказываешься от походов в бар с друзьями. Потом ты перестаёшь заказывать себе еду домой. Затем ты начинаешь ходить пешком там, где раньше проехался бы на автобусе или метро. После начинаешь мыть посуду холодной водой, потому что горячая слишком уж дорогая. Ещё спустя какое-то время ты начинаешь через раз смывать воду в унитазе. Ты следишь за акциями в магазинах, пьёшь дерьмовый кофе, подшиваешь одежду, бережно следишь за своей обувью, мёрзнешь зимой и умираешь от жары летом. Ты переезжаешь в убогую квартиру, где тебе отведена одна крохотная комната; где за стенкой ещё несколько таких же соседей, не уверенных в том, что у них будет что-то на ужин; и где за окном виднеется либо стена плотно прилегающего дома, либо помойка. И вот Чонгук стоит с чемоданом, со спортивной сумкой на плече и с пакетом в руке. И Чонгук звонит в дверь, ожидая, что ему откроет либо хозяин квартиры (мистер Ким), либо кто-то из жильцов. И Чонгуку правда открывает хозяин, но он почти сразу же выплёвывает: – Свободных комнат нет, – и хочет закрыть дверь. Но Чонгук хватает дверь быстрее, не даёт ногой мужчине закрыться на замок и с возмущением говорит: – Как нет? Я же вчера с вами договаривался по телефону. Мы условились, что я сегодня въеду. – Чонгук хмурится, толкает рукой дверь, мужчина зло матерится, оказывается зажатым в собственной прихожей шкафом с одной стороны и Чонгуком – с другой. – Ну, кто-то оказался проворнее тебя, – не унимается мистер Ким. У него ходят желваки на лице, белеют костяшки пальцев и запах становится более резким из-за охватившей всё его существо злости. – Мне насрать, въехал кто-то или нет, – Чонгук с шумом выдыхает. Может, он и не стал бы спорить с мужчиной (уважение к старшим, а также свойственное самому Чонгуку с детства желание избегать конфликтов обычно заставляют Чонгука молчать там, где другой бы возмутился), но ему некуда пойти, и у него почти нет денег. И либо Чонгук ночует в этой квартире, либо на улице. Естественно, он предпочитает первое. – Я остаюсь, – и для пущей убедительности Чонгук втаскивает свой чемодан, игнорирует вцепившиеся в его руки ладони мистера Кима, желающего выпроводить Чонгука. Мужчина предпринимает последнюю попытку, желая своим вскриком привлечь внимание жены и сына, которые помогли бы избавиться от нежелательного жильца: – Я не сдаю комнату легавым! Чонгук замирает, выпрямляется, щурит глаза и испытующе смотрит на мистера Кима. Чонгук не обращает внимание на доносящийся из глубины квартиры шум, на вышедшую в прихожую женщину и мальчика лет пятнадцати, которого подтолкнули скорее руки матери, чем собственное желание помогать отцу. Чонгук долго и пристально смотрит на мистера Кима, сжимает челюсти и в голове у него крутится только «блять» и «какого хуя». Но мистер Ким – человек, находящийся на той грани бедности, при которой люди уже переходят черту закона. Да, возможно, пока его преступления ограничиваются только незаконной сдачей комнат в аренду (комнат, которые вряд ли по праву принадлежат ему), но, тем не менее, мистер Ким безошибочно угадывает полицейских, шатающихся по улицам в жалких попытках застать продажу наркотиков или совершённый акт покупки секса. И, живя среди опустившихся на дно людей, мистер Ким понимает, что сотрудничество с полицейским (пусть даже только разрешение этому полицейскому жить в его доме) ничем хорошим не обернётся. Другие жильцы, перестав чувствовать себя в безопасности, съедут, ему больше не поручат лёгкой чёрной работы, способной принести лишних денег, и на улице от него станут отворачиваться. Приютить полицейского – значит лишиться всего. И, лишь только завидев строгий разворот плеч, прямую спину, твёрдый подбородок и резкий тон голоса, а также характерную эмблему на спортивной сумке, которая и послужила последним доказательством, мистер Ким собирается закрыть дверь, но Чонгук оказывается проворнее. И поэтому мужчина прибегает к последнему – зовёт жену и сына. Жена, женщина лет сорока, тощая, низкая, с впалыми глазами и испещрёнными морщинами от тяжёлой работы руками, может поднять только визг, но и этого вполне достаточно. Сын же, несмотря на свой небольшой возраст, довольно силён, насколько, конечно, может быть силён озлобившийся подросток-альфа, влезающий в драки в школе и ставший разочарованием своих родителей только потому, что эти родители возложили на его плечи слишком много надежд и собственных ожиданий. И Чонгук чувствует себя практически поверженным, но сейчас шесть часов вечера, он не собирается спать на улице, а отели – чересчур дорогое удовольствие. И поэтому Чонгук решает сделать единственное, что в его силах, – он решает соврать. И, чтобы ложь звучала убедительно, он присыпает её правдой, озлобленным выражением лица и искренним отчаянием. – Меня уволили, – говорит Чонгук, продолжая смотреть прямо в глаза мистеру Киму. Чонгук говорит твёрдо, даже свирепо, желая как убедить мужчину, так и немного испугать его, ведь мистер Ким слишком труслив не только для того, чтобы согласиться толкать наркоту, но и для того, чтобы драться с молодым, сильным альфой, которого ему уже не удалось вытолкнуть из квартиры. – Выгнали с позором, – Чонгук повышает голос. – Лишили всех званий, наград, всего. Меня нахуй выперли. И при следующей моей встрече с, как вы сказали, легавыми, меня посадят за решётку так же, как и вас. – Гонвон-а, – жалобно зовёт жена, прячась за сына и нерешительно смотря то на мужа, то на гостя. Женщина не знает, что ей делать. И она отчаянно хочет, чтобы всё скорее закончилось. У неё варится рис, её ждёт стирка, а также порванные сыном на уроке физкультуры (ну, так сказал сын, на самом деле во всём виновата драка) штаны. Сын же молчит, даже не пытаясь что-то сказать. Он прекрасно чувствует, что не справится с Чонгуком. И он даже не хочет лезть. Он просто раздражённо закатывает глаза на писк матери и надеется, что отец не скажет ему выпроводить их дорогого гостя. Но потом мистер Ким предпринимает ещё одну попытку навалиться на Чонгука, Чонгук же разбивает ему нос, валит мужчину на пол, проезжается по нему чемоданом и таким образом становится одним из жильцов дома №64 на окраине Сеула.

***

Чонгук открывает свой чемодан и думает, как в нём, в сумке и в маленьком шкафу с отломанной полкой разместить всё свои пожитки, которых на самом деле не так уж и много. Но к вещам также потом добавится еда, посуда и прочие мелкие, но такие необходимые вещи, о которых не думаешь ровно до того момента, пока тебе не приходится их покупать. Чонгук аккуратно складывает свои застиранные футболки, когда к нему стучат в дверь и, не дождавшись ответа, заходят. И Чонгук этому на самом деле даже не удивляется, ведь в ту сумму, назначенную мистером Кимом, входит оплата комнаты, возможность пользоваться ванной, туалетом, стиральной машиной и плитой, но никак не соблюдение правил приличий и гарантия того, что в других комнатах всё будет тихо, спокойно и опрятно и что никто не будет его беспокоить. – Так это ты новый жилец? Мидо-ши, – так зовут жену мистера Кима, – ещё сказала, что ты бывший коп. Это правда? В комнату спокойно заходит омега. Молодой, худой, в рваных джинсах и с сухими от многочисленных окрашиваний волосами. Чонгук даже может назвать его красивым, насколько может быть красивой жемчужина, вымазанная в дерьме. Омега, правда, в говне не вымазан, но он скован бедностью, заключён в старую одежду и вынужден погребать цвет своей молодости под слоем тяжёлой работы и под невозможностью нормально питаться. Омега угловат, с тощими ногами, с острыми коленками, проглядывающими через дырки в джинсах. У него тонкие руки, маленькие бледные губы, и от него едва различимо пахнет лилиями. Одеть, обуть его в чистую новую одежду, залечить тонкие ранки на коже и дать отдохнуть и избавиться от сгибающей плечи усталости, и омега стал бы обворожителен. Омега заходит в комнату, не оглядываясь. По нему видно, что он не раз уже бывал здесь. Но он всё же не садится ни на единственный стул, ни на лежащий на полу матрас, а остаётся у двери, внимательно осматривая Чонгука. – Да, – коротко отвечает Чонгук и возвращается к своей одежде, надеясь, что омега поймёт намёк и угадает нежелание Чонгука разговаривать с кем-либо и удалиться. – Ты правда бывший полицейский? – ещё раз переспрашивает омега, присвистывая. И, дождавшись кивка и не получив ничего, кроме него, продолжает: – Дам дружеский совет: не говори никому здесь, что ты легавый. Ты тогда не просто работу не получишь. Тебя заставят убраться отсюда. – Спасибо, – бурчит Чонгук тоном, лишённым даже намёка на благодарность. Он же не настолько идиот, чтобы трубить тут на каждом шагу о том, что он ещё совсем недавно с пистолетом патрулировал похожие районы, выписывал штрафы и задерживал нарушителей закона, которых от этих задержаний всё равно не становилось меньше. Омега какое-то время молчит, закусив губу. Он уже осматривает вещи Чонгука, притоптывает ногой в коротких серых носках, которые раньше были белыми. Наконец омега снова заговаривает: – Я Мин Юнги, кстати. – Чон Чонгук, – не поворачиваясь, выдыхает Чонгук, с сожалением отмечая, что у него в чемодане больше нет футболок, которые можно было бы сложить. Но ему не хочется вставать, пересекаться взглядом с омегой и давать последнему хоть какой-то повод продолжить разговор. Омега, он же Мин Юнги, хватается за ручку двери, приоткрывает её, но потом сразу закрывает и уже более тихо говорит: – Чонгук-ши, если вы всё же решите, – омега неожиданно переходит на вы, – кого-то посадить или выследить, то знайте, я помогу всем, чем смогу. Ну, за вознаграждение, конечно же. Чонгук на этот раз поднимает голову. Он удивлённо смотрит на Юнги, приоткрывает рот и собирается вновь повторить, что у него, блять, нет никаких полномочий и что он сам в шаге от того, чтобы пойти толкать наркоту школьникам. Но омега улыбается, улыбается так, будто бы он уверен, что если Чонгук говорит правду насчёт службы в полиции, то сюда его привели какие-то личные счёты (стоит только вспомнить то, что Мидо-ши рассказала про случай у входной двери, и переданные Мидо-ши же, которой постоянно не хватает общения и которая поэтому вечно ищет собеседника в лице самого Юнги, слова Чонгука. А все эти сведения подтверждают догадки Юнги). И Чонгук понимает, что возражать бессмысленно. Он устало роняет голову на грудь, слышит, как омега прикрывает за собой дверь, слышит скрип пола и свой собственный стон.

***

Чонгук пытается устроиться на работу. Его не берут в продуктовый магазин, потому что старшего брата хозяйки «посадили ни за что, ни про что» и потому что женщина «не хочет иметь дело с крысами в форме». Чонгук лишь сжимает губы в тонкую линию, молча выслушивает кучу дерьма в адрес доблестных стражей порядка, а потом разворачивается и уходит. Через неделю работы в одной фирме, которая может гордиться только официальной регистрацией и одной работающей кофемашиной на два этажа, старик из отдела безопасности подзывает Чонгука к себе и просит уйти спокойно и без скандала. Чонгук непонимающе хмурит брови, но потом вспоминает, что видел этого старика пару раз вместе с мистером Кимом. И, видимо, мистер Ким захотел отомстить за разбитый нос, поруганную честь и плевок соседки сверху, когда старуха узнала о том, кем раньше работал их новый жилец. Чонгук сжимает ладони в кулаки, молча кивает и уходит, делая вид, что не замечает шепотки за своей спиной. Чонгук перебивается случайными заработками, вечерами просматривает объявления на сайтах по поиску вакансий. Мистер Ким ехидно посмеивается со своей женой, которая привыкла соглашаться во всём со своим мужем. И поскольку женщине тоже не понравилось оттирать кровь с пола, выслушивать упрёки мужа (так как мистер Ким не мог ничего сказать самому Чонгуку, то все замечания, вся злость и всё недовольство вылилось на Мидо-ши), то женщина тоже радовалась неудачам жильца, полагая, что совсем скоро Чонгуку будет нечем платить за квартиру и они со спокойной совестью смогут выгнать его из дома и спокойно зажить дальше, будто бы всего этого и не было. Чонгук пытается устроиться охранником в какой-нибудь клуб, но администрация клуба, в тщетных попытках пытаясь скрыть прикрытую алкоголем, едой и танцполом проституцию, любезно улыбается и с притворным сожалением твердит, что вакансий никаких нет. Чонгук разгружает грузовики, пару раз ведёт старые слишком маленькие для возложенной на них миссии автомобили, доверху набитые мебелью, и получают по окончании пусть небольшие, но всё-таки деньги. Мистер Ким недовольно поджимает губы каждый раз, когда видит Чонгука, ведь он всё-таки потерял одного жильца. Какой-то парнишка, которого сам Чон даже ни разу не видел, съехал сразу же, стоило ему услышать слова «легавый» и «здесь». На ближайшем рынке с каждым днём всё большее количество старух обвешивает Чонгука (сплетни распространяются очень быстро, учитывая, что в этом районе, отдалённом от центра и от властей города, но в то же время густо населённом, полным маленьких улочек и высоких домов, среди которых с лёгкостью можно исчезнуть, люди стремятся скрыться от полицейских, а Чонгук как раз им и был. И на самом деле Чонгук поселился здесь по той же причине, что и все остальные, – он так же хотел спрятаться, раствориться, испариться и пропасть без следа). Те, кто Чонгука знают, не любят его, те, кто его не знают, изучают его равнодушными взглядами, прикидывая, согласится ли молодой альфа, находящейся на краю пропасти, в эту самую пропасть спрыгнуть окончательно. И если согласится, то за что: за деньги, за секс, за наркотики, за уважение или за помощь? И Чонгук на самом деле правда стоит на краю пропасти. Но ему, не лишённому благородства, честности и ещё какой-то глупой уверенности в том, что преступать закон – неправильно, даже не приходит в голову избить нескольких недовольных или мешающих чем-то альф и получить денег, которых бы хватило на оплату аренды и еды. И поэтому Чонгук с раздражением заваливается на матрас, со злостью смотрит в покрытый облупившейся штукатуркой потолок и думает, что здесь, в этих трущобах, в этом скоплении различных человеческих низостей и пороков никому не нужно его благородство, которое так же было никому нахуй не нужно и в среде добропорядочных законопослушных людей, предпочитающих верить своим иллюзиям об идеальной жизни и выбирающих игнорировать всякую грязь в слепой уверенности в том, что незаметное пятно на ботинке не испортит образ джентльмена. Проблема в том, что пятно грязи было кучей говна. Чонгук со злостью скручивает сигарету, но всё равно не позволяет табаку рассыпаться, ведь это тоже стоит денег, когда к нему в комнату опять заваливается Юнги.

***

От Юнги пахнет алкоголем, другими альфами, потом, усталостью и предвкушением. Юнги с улыбкой замечает чужую злость, проходит в комнату (то есть делает всего лишь шаг), останавливается и наклонятся таким образом, что теперь он смотрит в сощуренные глаза Чонгука. – Я слышал, ты не можешь найти работу. Юнги улыбается. Становятся видны его маленькие зубы и дёсны, и он вполне даже милый, но в его глазах светится не счастье, а ожидание и удовольствие от идеи, посетившую эту светлую в буквальном смысле голову. Ведь, живя в таких условиях, необходимо обладать определённой долей сообразительности, хитрости и изворотливости. – А я так понимаю, ты сейчас мне что-нибудь предложишь. Юнги тянет губы в довольной улыбке, но в следующее мгновение же недовольно выдыхает, потому что Чонгук садится на своём матрасе, из-за чего омеге приходится резко выпрямиться. – Возможно, в «Closer» нужен вышибала. И, возможно, я на хорошем счету у начальника. И, возможно, если я ему предложу своего сильного-красивого-замечательного-прекрасного-соседа-альфу в качестве кандидата, то этого самого соседа возьмут, не задавая лишних вопросов, – лицо Юнги расцветает с каждым новым словом, ведь омега не только сам понимает всю силу своих слов, но и видит отражение их силы на изумлённо-недоверчивом лице Чонгука. Но Чонгук замечает: – Если ты не забыл, я – коп. Чонгук прекрасно знает, что такое «Closer». Дерьмовый клуб с пошлым названием, расположенный на углу улицы. В половине букв на вывеске давно не горят лампочки, вместе с пивом и виски там продаются лёгкие наркотики, которые вроде бы даже легальны. Там есть танцплощадка, расставленные у стен множество раз опрокинутые столики, барная стойка, в которой под видом Jack Daniel´sа продаётся какая-то палёная муть, но пьяные представители низшего класса не способны заметить подмены. И почему Чонгук так ясно представляет себе «Closer»? Потому что этот клуб не отличается от десятка других в этом же районе, от сотни других в этом городе и от тысячи других в этой стране. – О, я прекрасно помню, что совсем недавно ты ловил плохих парней, – с лица Юнги не сползает довольная улыбка, хотя омега всё же пытается выглядеть более невинно, что в его понимании означало «более доверчиво». – Но, как я уже сказал, я замолвлю за тебя словечко. Тебя возьмут без лишних вопросов. Ну, и ты же вроде не дурак, чтобы всем в первый же день распиздеть, где ты раньше работал. Чонгук недоверчиво сужает глаза, изучает стоящего перед ним омегу и, если честно, нихуя не понимает. – Зачем тебе это? – и, прежде чем Юнги успевает что-либо ответить, Чонгук добавляет: – Только сразу скажи, что тебе нужно. Я не поверю в твои сказки о том, что ты просто захотел помочь ближнему своему. Юнги поджимает губы, сразу как-то преображается. Он становится более язвительным и раздражённым, возможно, потому что рассчитывал на другую реакцию. – Пока мне ничего не надо. Но всегда выгодно знать легавого, который тебе чем-то обязан. – Ты знаешь, что я уже уволился? Полицейские пошлют меня нахуй так же, как и тебя, – уточняет Чонгук, в глубине души уже зная, что он согласится, ведь пустой кошелек всегда служит достаточно весомым аргументом. – Когда мне что-то от тебя понадобится, мне будет насрать, как ты сделаешь то, что я попрошу.

***

На следующий же день около пяти часов вечера Чонгук стоит у дверей клуба вместе с Юнги. Чонгук уже собирается войти, но Юнги останавливает его и практически шипит: – Только постарайся, блять, не проебаться. И в этом заключается и просьба, и угроза, и предостережение. Чонгук лишь молча кивает, и, видимо, Юнги его жест кажется довольно убедительным, потому что Юнги открывает дверь сам, проходит в пока что пустое и жалкое помещение и уверенно направляется к барной стойке, рядом с которой расположена ещё одна дверь, выкрашенная в цвет стен. За дверью сидит альфа, не молодой, но ещё и не старый. Сам же он уверен в том, что «он хоть куда», что от него без ума омеги и что восхищение в глазах его сотрудников вполне себе искреннее. Альфа разбирает какие-то бумаги, чеки и документы, он в довольно дорогом костюме, но бедность и невежество проявляется в неправильно застёгнутых пуговицах пиджака, в застиранной рубашке, в плохих ботинках и в неверно подобранных брюках, складками подбирающимися книзу. Альфа поднимает голову, видит Юнги. Его лицо, мгновение тому назад озабоченное, сразу проясняется. Затем он замечает Чонгука, хмурится, но потом, вероятно, вспоминает, что Юнги говорил о новом охраннике. – Здравствуйте, мистер Чхве, – кланяется Юнги, предварительно кидая Чонгуку ещё один пронзительный взгляд. Чонгук хочет закатить глаза, но вместо этого он лишь так же вежливо здоровается. – Это Чон Чонгук, – указывая на альфу, произносит Юнги и добавляет: – Я вам говорил о нём. – Помню-помню, – мистер Чхве встаёт из-за стола, обходит его и становится прямо перед Чонгуком. Хозяин клуба на голову ниже Чонгука, у него узкие плечи, худое лицо и острый взгляд. Что-то подлое и ехидное прослеживается во всей его фигуре, и мистер Чхве, не скрываясь, осматривает стоящего перед ним альфу. Он довольно хмыкает на чужие мышцы, руки, рост и грудную клетку. Но мистер Чхве недоверчиво хмурится и спрашивает, начиная подозревать то же, что не так давно подозревал мистер Ким: – Мальчик мой, а где ты так раскачался? Юнги даже не вздрагивает, но Чонгук всё равно чувствует беспокойство омеги. Чонгук же не отводит взгляд и говорит почти что правду: – Я не так давно вернулся из армии. – И всё? – испытующе задаёт ещё один вопрос мистер Чхве. – И всё, – отвечает Чонгук. Но отвечает таким тоном, будто за этим «и всё» скрывается куча нелегального говна, драки, личные счёты и нарушения законов. Чонгук говорит так, будто армия – единственное, в чём он может честно признаться. И мистер Чхве остаётся этим доволен. – Ладно, Юнги-а, покажи.., – альфа запинается, но Юнги услужливо напоминает ему имя нового сотрудника, – Чонгуку здесь всё. Посмотрим, – теперь хозяин клуба уже обращается к самому Чонгуку, – Как ты поработаешь сегодня. Только попробуй уебать на час в подсобку покурить. Я сразу вышвырну тебя отсюда. Чонгук говорит, что, конечно же, он пиздецки ответственно подойдёт к своим обязанностям. И это, в принципе, даже правда, потому что или Чонгук получает эту работу, или идёт нахуй из квартиры мистера Кима. А Чонгук вовсе не хочет ночевать на улице.

***

Чимин ниже на полголовы, у него милые щёки, пухлые губы и короткие пальцы. Но от Чимина пахнет резким запахом хвои, у него острый взгляд и что-то во всей позе, твердящее о том, что он может дать пизды. Их знакомит Юнги, он с энтузиазмом (омега искренне радуется тому, что Чонгука берут на работу. И радуется настолько, что ещё долго шипит ему «только попробуй, блять, проебаться») говорит, что теперь Чонгук с Чимином – напарники, что Чимин работает здесь два года, что Чимин такой классный и крутой и что на прошлой неделе Чимин разбил челюсть какому-то мужику, «который это заслужил». И также Чимин умудрился спиздить у этого мужика кошелёк, и поэтому они тогда все вкусно поели после закрытия клуба. Чонгук молча всё это выслушивает. Ему глубоко насрать и на Чимина, и на всех малолетних школьников с поддельными удостоверениями личностями, которых этот самый Чимин не пускает в клуб. Юнги обещает Чонгуку, что Чимин обязательно научит его отличать фальшивые документы от нефальшивых. Чонгук решает не напоминать, что он, блять, работал в полиции. Чонгук также чувствует пронизывающий взгляд Чимина и не может избавиться от неприятного чувства, оседающего где-то между лопаток. Чонгуку Чимин не нравится. В Чимине как-то совмещается искренняя привязанность к Юнги, проявляющееся в плохо скрываемой нежности на дне глаз при каждом взгляде на омегу, и недоверие к Чонгуку. Чимин слишком нахальный, сразу даёт понять, что он считает Чонгука дерьмом. Чимин уверен, что он выше по статусу, сильнее и просто лучше. И Чимин с нетерпением ждёт того момента, когда перед входом в клуб начнёт выстраиваться очередь и он сможет убедиться в собственном превосходстве. Чонгуку всё ещё похуй на все. Он просто хочет, чтобы сегодняшняя ночь прошла нормально, чтобы мистер Чхве убедился в пригодности Чонгука. Чонгук хочет потеряться на маленьких жалких улочках, он хочет утонуть в невежестве, грязи и нищете. Он хочет стереть из памяти все свои воспоминания о прошлой жизни, и он хочет отупеть окончательно. Отупеть настолько, что уже и жизненные невзгоды, и радости не могли бы вызвать в нём ничего и ничего не могло бы заставить трепетать что-то в его душе.

***

Чонгук узнаёт, что помимо двух охранников, стоящих у входа, есть ещё один в самом помещении. Он стоит там, для того чтобы разнимать слишком уж буйных посетителей, заставлять платить нежелающих этого делать и следить за благополучием остальных сотрудников. Чонгук узнаёт, что им полагается один выходной в неделю, обязательно в будний день, но, поскольку прошлый альфа (что был до Чонгука) отдыхал по четвергам, то пусть и Чонгук придерживается этого расписания (взгляд Чимина, рассказывающего всё это своему коллеге говорит о том, что если Чонгука что-то не устраивает, то его, Чимина, это не ебёт). Просматривать документы не так уж и сложно. Сложнее – терпеть визги обиженных школьников, считающих, что их возмущение способно как-то изменить год их рождения. Чонгук с равнодушным лицом просто выталкивает их из очереди (возможно, роняя на грязную землю), ничего не говорит им и просто обращается к следующему человеку в очереди с: – Ваше удостоверение личности, пожалуйста. Чонгук замечает внимательный взгляд мистера Чхве, выглядывающего из-за угла, но делает вид, что ничего не видит, а продолжает только с ещё большим усердием выполнять свои обязанности. Чонгук понимает, что, несмотря на рост и вполне себе приветливо-милое лицо (если исключить глаза, конечно же), то Чимин вполне подходит под типичное описание альфы. То есть, Чимин сильный, грубый, когда того требует ситуация, устрашающий и внушающий к себе уважение. Чимин держит себя гордо, но не заносчиво. Он не глуп, не совсем уж подл, он не заигрывает с каждой омегой, желающей попасть в «Closer», и не внушает Чонгуку отвращения. Чонгук заходит в клуб, чтобы сходить в туалет, а заодно проверить, не ебётся ли кто-то в кабинках за испещрёнными различными надписями дверьми. И Чонгук оказывается оглушённым громкой музыкой, его подхватывает толпа, и на какое-то мгновение ему даже становится тяжело дышать этим пропитанным потом воздухом. Чонгук идёт в уборную, когда замечает сидящего за столом в компании нескольких альф Юнги. С последней их встречи Юнги преобразился: он в другой одежде, он накрашен, он какой-то слишком игривый, лёгкий и обворожительный. Чонгук замирает, а Юнги, видимо, чувствует направленный на него взгляд. Омега оглядывается, замечает Чонгука, губами спрашивает: – Что? Чонгук мотает головой, поспешно отворачивается и практически бежит к уборным, чувствуя такое привычное ему уже сожаление, отягчающее сердце и заставляющее с отвращением смотреть на жизнь.

***

Утром следующего дня, когда Чонгук вместе с Чимином курит, прислонившись к стене здания, к ним подходит Юнги. От него пахнет другими альфами, усталостью, радостью от того, что очередной «рабочий день» подошёл к концу. Но оказывается, что у Юнги есть ещё одна причина для радости: – Чхве одобрил тебя, – Юнги толкает Чонгука в плечо, улыбается так, что видны его дёсны. – Но сказал, что если ты вздумаешь отлынивать, то он тебя сразу выпрет. Но, я думаю, ты не будешь страдать хуйнёй и подкатывать к омегам? – Нет, – отвечает Чонгук, выпуская дым. Он жестом предлагает закурить и Юнги, но омега яростно мотает головой и отказывается. Чонгук пожимает плечами, про себя думая, что чужой здоровый образ жизни только ему на руку, ведь не то, чтобы у Чонгука есть деньги на этот самый табак. Чимин же начинает услужливо расспрашивать Юнги о том, как прошла сегодняшняя ночь. Он интересуется выручкой, чаевыми, Хосоком (Чонгук мимолётно видел этого омегу, из внешности которого запомнил только яркую и широкую улыбку), девятью их постоянными клиентами, которые ходят в «Closer» так часто, что уже все сотрудники клуба знают всевозможные подробности их жизней. Юнги со смехом всё рассказывает, кого-то материт, на кого-то злится. Говорит, что «один долбоёб слишком пожалел уж сегодня денег». Пародирует одного альфу и его неудачные попытки подкатить к Юнги. Почему неудачные? Потому что «у него нихуя не было денег» и потому что Юнги «прекрасно по глазам это видел». Чонгук всё это молча слушает. Самокрутка давно превратилась в пепел под ногами, но Чонгук не решается бросить что-то вроде «пока» и уйти. Вместо этого он слушает, как со звонким смехом Юнги говорит о том, что во все коктейли в клубе тупо льют водку, даже не пытаясь следовать оригинальным рецептам. Чонгук всё это слушает, смотрит на чужое лицо и думает, что жизнь, оказывается, пиздецки несправедлива.

***

Со временем отношения Чимина и Чонгука даже как-то налаживаются. Не то чтобы они становятся друзьями, но Чимин перестаёт смотреть на Чонгука как на говно. Чонгуку трудно сказать, чем именно он заслужил уважение другого альфы: тем ли, что на него не действуют убогие провокации посетителей (Чимин даже не представляет, что приходилось Чонгуку выслушивать, будучи полицейским); тем ли, что Чонгук на самом деле умеет драться, а не просто хаотично размахивать руками, считая, что этим можно кого-то одолеть; тем ли, что Чонгук не отпускает сальных шуточек, не комментирует чужие задницы и не пытается залезть кому-то в штаны. А, может, всем вместе взятым. Но сам Чимин нравится Чонгуку в первую очередь тем, что Чимин не задаёт лишних вопросов. Когда ты окружён бедностью, отчаянием и низостью, то ты не спрашиваешь о прошлом людей, находящихся рядом. Ты и так знаешь, что у них за спиной не одно горестное событие, не одно испытание и не одна голодная ночь. Ты и так знаешь, что хотя бы пару раз стоящий рядом человек получал деньги не самым законным образом. Ты и так знаешь, что за спиной у твоего собеседника точно такое же дерьмо, как и у тебя. И поэтому Чимин ничего не спрашивает. Чонгук работает вместе с ним, этого достаточно, чтобы сложить хоть какое-то представление о его жизни. Чимин не лезет не в своё дело, не пытается разговорить Чонгука и не даёт единственный совет, который может дать бедняк, – Чимин не советует ему напиться. Вместо этого они обмениваются какими-то мелкими незначительными фактами: они обсуждают у кого какая аллергия, какой любимый цвет и какой же главный герой из недавно вышедшей дорамы мудак. Они говорят о погоде, о постоянных посетителях, они сходятся на том, что мистер Чхве –«подлый старикашка». И после смен они в течение четверти часа выкуривают по одной сигарете, высказывают всё то, что не успели высказать за наполненную алкоголем и непристойностями ночь, и делают вид, что от Юнги и Хосока не воняет. Хосок присоединяется к ним не всегда. У него маленький племянник, обладающая слабым здоровьем сестра и какой-то глупый оптимизм, который первоначально даже отталкивает Чонгука. Хосок улыбается, смеётся, шутит, показывает фотографии Сона (племянника) и Микки (своей собаки, которую он подобрал с улицы). Хосок уверен в том, что всё наладится, и в том, что он опустился не на самое дно. Хотя, наверное, его убеждённость в последнем и позволяет ему не упасть в последнюю пучину отчаяния. Как-то так получается, что на работу и с работы Чонгук всегда ходит с Юнги. Юнги обычно что-то рассказывает и рассказывает какие-то глупости: как у него порвалась нитка, как он пришивал пуговицу, как он ходил за продуктами и как подорожали овощи. Как он ругался вчера с мистером Кимом, как пьяный альфа подарил ему серебряную цепочку и как Юнги отнёс её в ломбард. Чонгук всё молча выслушивает, иногда вставляет какие-то короткие комментарии. Но по вечерам, когда от Юнги пахнет лилиями и чистотой, Чонгук обычно разговорчивее, чем по утрам, когда от Юнги если и пахнет цветами, то совершенно другими. Юнги этого не замечает, да и сам Чонгук тоже. Но зато Чонгук замечает, когда запах Юнги усиливается. И замечает, как на следующее утро Юнги довольно говорит ему, что он заработал сегодня больше. Чонгук сильнее сжимает сигарету, пожимает плечами и радуется, когда разговор уходит в другую сторону.

II

Сын мистера Кима – пятнадцатилетний подросток, рослый альфа, обладающий как силой, так и желанием этой силой пользоваться. Он озлобленный, наглый, хвастливый и глубоко обиженный. Он был единственным сыном в семье; в семье, в которой его очень любили, и поэтому он был несчастен. Как отец, так и мать работали не покладая рук, чтобы дать сыну хоть какое-то образование, мечтая о том, что их сын вырастет, станет много зарабатывать и обеспечит им безбедную старость. И их сын, Хёнук, не оказался вундеркиндом, а в школе в их районе преподавали не самые блестящие учителя. И родители как-то быстро поняли, что Хёнук не оправдает их надежд, но они не поняли, что мальчик никак и не мог их оправдать. Родители не учли, что еда, учебники, подходящее окружение и время нужны даже больше, чем трёхэтажное здание, носящее гордое название «школа». Хёнук был озлоблен из-за бедности. Он озлобился ещё больше из-за родителей. И он окончательно стал чудовищем, начав общаться с альфами на пару лет старше. И Чонгуку Хёнук не нравится совершенно. Хёнук громко смеётся, крадёт деньги у родителей, зарабатывает всевозможными путями сам, курит, скрываясь от отца, и пытается шутить над Чонгуком. Но Чонгуку насрать на эти комментарии. И Чонгук ничего не отвечает, так что Хёнук бросает это дело. Зато Хёнук не бросает Юнги. Юнги в этом доме презирают. Хоть Мидо-ши и любит поговорить с Юнги, она говорит с ним только потому, что больше ей говорить не с кем. Женщина заперта в этой многокомнатной квартире, она стирает, убирает не только за своей семьёй, но и за некоторыми постояльцами (за дополнительную плату, конечно же), у неё нет подруг, она выходит на улицу, если только ей надо сходить на рынок. А Юнги – идеальный кандидат на то, чтобы обсудить кого-то из жильцов (того же Чонгука, например), неуспехи сына в учёбе и цены на продукты. Но, несмотря на всё это, Мидо-ши искренне считает себя выше Юнги. Благороднее, чище, нравственнее и просто лучше. Мистер Ким радуется только тому, что Юнги исправно и в срок платит за квартиру. Если бы он этого не делал, его бы давно уже послали нахуй, ведь он же «совсем, блять, опустился, а они честные люди». И Хёнук сначала берет пример со своих родителей. Если папа говорит, что омега – грязная тварь, то значит, так и есть. А потом Хёнук подрастает, узнает не только то, как до исступления драться, как прогуливать уроки и как правильно затягиваться сигаретой, но и то, что таких, как Юнги, презирают и что такими, как Юнги, пользуются, а потом выбрасывают. И Хёнук начинает отпускать сальные шуточки; приоткрывать дверь в ванную, когда там находится Юнги; ударять по чужой заднице и нахально улыбаться. А Юнги, неспособный что-либо сделать, полный бессилия, просто зло сужает глаза, практически шипит и бьёт Хёнука один раз по руке только для того, чтобы потом неделю ходить с подбитым Гонвоном глазом. Поэтому нет ничего удивительного в том, что, когда Юнги открывает с утра холодильник, его касается знакомая, к сожалению, тяжёлая ладонь. Юнги лишь слегка вздрагивает от удивления, но никак не реагирует, а молча берет овощи и кладет их на заранее приготовленную разделочную доску. Хёнук улыбается: – Не хочешь вечером прийти ко мне? – Хёнук подпирает подбородок рукой, скрещивает ноги под столом и тянет губы в ухмылке. Юнги не отвечает и начинает спокойно резать овощи. – Я даже могу попросить отца вычесть эти деньги из твоей аренды, – нож мелодично ударяется о поверхность старой доски, Хёнук хмурится и собирается сказать что-то ещё, но Чонгук стряхивает пепел в окно, кидает бычок в кружку подростка и бросает ему, даже не глядя: – Ещё раз выкинешь что-то подобное, и к тебе приду я. Твоему отцу я сломал нос, тебе я сломаю хребет. Чонгук произносит это совершенно спокойно, и он даже не смотрит на Хёнука. Но из-за своей небрежности угроза звучит ещё более убедительно и устрашающее. И твёрдость голоса Чонгука также говорит о серьёзности его намерений. И хоть Хёнук не блещет на уроках в школе, он всё же прекрасно понимает, когда следует отступить. Хёнук злится, втягивает голову в плечи и вцепляется руками в стул. А Чонгук уходит из кухни, сопровождаемый удивлённым взглядом Юнги. Ведь за Юнги так редко заступались, и о нём так редко заботились, и так редко старались ему помочь, что слова Чонгука вызывают лишь изумление. Но на место изумления потом приходит благодарность. Благодарность, выраженная в этот же вечер в смущённой и от этого ещё более красивой улыбке. И на самом деле Чонгуку этого достаточно.

***

Чонгук, Чимин и все остальные люди, стоящие в очереди, смотрят на остановившееся такси. Из автомобиля выходит молодой альфа, красивый, со светлым лицом, ясным взглядом и со знанием всех своих достоинств. Чонгук знаком с такими: такие рождаются в богатых или просто состоятельных семьях, быстро пресыщаются всем, потому что у них есть всё. Они вырастают, имеют обеспеченное будущее, не имеют выбора, но даже не имеют каких-то стремлений, чтобы переживать из-за отсутствия этого самого выбора. Такие иногда приезжают в их район: поразвлечься, не опасаясь встретить знакомых и знакомых знакомых. И такие думают, что умеют скрывать свой кошелёк. Но даже наличие тёплого пальто уже говорит о превосходстве. А этот альфа приехал на такси. Чтобы кто-то в этом районе приезжал на такси? Да тут люди не едут в больницу, потому что слишком далеко и потому что счет за медицинскую помощь будет просто огромным. И лучше не знать своих болезней, чем знать о них и не быть в состоянии оплатить их лечение. А альфа закрывает дверь, становится в очередь (спасибо хотя бы за это, Чимин терпеть не может выскочек, лезущих впереди всех). Он делает вид, что не замечает направленных на него взглядов, а вместо этого начинает улыбаться, подмигивать и заигрывать с рядом стоящими омегами. И на самом деле Чонгук забывает об этом альфе в тот же момент, когда он, оставляя за собой на несколько мгновений тонкий аромат кофе, проходит в «Closer», но потом Чонгук вспоминает о нём, когда Чимин будто бы ненароком спрашивает: – Ты никогда не думал о том, какой была бы твоя жизнь, если бы у тебя были деньги? Чонгук задумывается. Не то чтобы он не думал об этом. В конце концов, всем им присуща зависть. И всех их одолевают полные негодования мысли о том, почему кому-то повезло, а им нет. И все они проклинают мир, кричат о несправедливости и ненавидят тех, кто покупают лекарства, смотрят мир и не могут даже представить, каково это – не иметь еды, дома и уверенности в завтрашнем дне. – Не знаю, – в итоге пожимает плечами Чонгук. Да, в детстве он любил мечтать, ведь в детстве ещё кажется, что мир можно изменить; что при помощи тяжелого труда можно всего добиться; что желания исполняются, а целей добиваются. Но сейчас Чонгуку тяжело представить, чтобы было по-другому. Ведь как человек не в состоянии придумать то, чего не существует совсем (человек лишь способен соединять всё то, что может предложить мир. Так рождаются кентавры, химеры и русалки, пегасы, единороги, духи, нимфы и чудовища), так и Чонгук не может изобразить то, чего он не знает. Да, он видел достаток, богатую жизнь и известных людей. Он видел фильмы, сериалы, реальные жизни, но чтобы он, такой побитый, ненужный и разочарованный, был тем, кто выбирает из девятнадцати машин в своём собственном гараже? Невозможно. – Знаешь, какой была бы моя жизнь? – Чимин улыбается, и от этого он звучит ещё более горько и отчаянно. – Счастливой. Она была бы счастливой, Чонгук. И Чонгук в изумлении смотрит на другого альфу, одиноко стоящего у входа в клуб в три часа ночи (не считая их и пары человек на углу здания, вышедших покурить, на улице никого нет). И Чонгук думает, почему жизнь даётся всем, а возможность её прожить – только единицам?

***

Утром от Юнги пахнет кофе, а Чонгук тяжело выдыхает воздух и морщится.

***

Когда они идут на работу или домой, Юнги любит поговорить. Юнги нельзя назвать болтливым, но одиночество накладывает естественное желание пообщаться с другим человеком. Мидо-ши для этих целей избрала Юнги, сам Юнги – Чонгука. Конечно, у Юнги был Чимин, был Хосок, но также был и Чонгук. Молчаливый, но, тем не менее, внимательно слушающий. Чонгук, отслуживший в армии и проработавший в полиции, говорил мало, а если говорил, то короткими простыми предложениями и только тогда, когда считал это необходимым. Поэтому Чонгук не рассуждает о погоде, не поддерживает беседу о каком-то очередном вышедшем боевике и не может минут десять обсуждать клип на песню, длящийся три. Но Юнги видит, что Чонгук его слушает. Юнги видит, что его пустая болтовня не проходит мимо, что Чонгук следит за повествованием и кивает иногда не только ради приличия. И это подстёгивает Юнги ещё больше. Юнги рассказывает о том, как он варил день назад рис; как у него во время стирки испортилась одна из футболок и что утюг уже совсем скоро окончательно сломается. Юнги рассказывает про какие-то сериалы на Netflix, которые он смотрит в нездорово большом количестве, чтобы сбежать от реальности. О последнем Юнги не говорит, но сам он себя утешает тем, что лучше до боли в голове наслаждаться просмотром иногда посредственных, а иногда действительно хороших сериалов и дорам, чем вливать в себя не такой уж дешевый алкоголь. К тому же Юнги искренне пытается быть порядочным. Но об этом он тоже не говорит Чонгуку. Зато говорит о том, что ему нужно вытереть пыль, купить туалетную бумагу и поменять постельное бельё. Он восторженно сообщает о свадьбе актёров, исполнивших главную роль в недавно вышедшей дораме. Он практически пищит, когда рассказывает о дворовых котах. И он возмущается, когда материт мистера Кима, в этом месяце потребовавшего больше, так как, по его словам, Юнги превысил расход воды. Юнги ничего не превышал, он выключает воду, когда мылит волосы, и он включает таймер на телефоне каждый раз, когда идёт в душ. Но не то, чтобы Юнги было куда пойти. И поэтому он платит больше, а потом узнаёт, что эти деньги пошли на уплату долга мистера Кима какому-то на вид очень неприятному альфе. Но Юнги не говорит ничего хозяину, зато возмущается Чонгуку, размахивает руками, матерится и злится. Чонгук даже отвечает что-то сочувствующе, называет мистера Кима старым мудаком и ёбанным козлом, а потом открывает перед Юнги дверь в «Closer», и на этом их разговор обрывается.

***

Чимин, хоть и говорит меньше, чем Юнги, всё же не является таким же молчаливым, как Чонгук. И Чимин тоже находит в Чонгуке идеального собеседника. И дело не в том, что Чонгук со спокойным лицом всё выслушивает, а в том, что Чонгук понимает. Они не говорят о прошлом, о настоящем и уж тем более о будущем. О жизни люди, лишённые её, говорить не могут в принципе. Но Чимин иногда что-то спрашивает. Что-то такое, о чём не хочет думать сам, и о чём не хочет думать Чонгук. Но о чём думают они оба. И если когда клуб только открывается и у них есть приличное количество людей, у которых нужно проверить документы и присутствие которых позволяет не думать, то ближе к закрытию на пустой улице уже рождаются опасные мысли. Так рождаются мысли о грабеже, воровстве и кражах, совершенных из-за безнадёжности и голода. И так рождаются мысли о том, что, если бы. И они обычно курят дешёвые вонючие самокрутки, выдыхают дым, смывают кровь с костяшек пальцев и пытаются скрыть собственное отчаяние. Но однажды, когда небо начинает незаметно светлеть из-за приближения утра, Чимин, смотря на мысок своего ботинка, которым он мгновение назад растёр пепел, выдыхает: – Но всё-таки я не понимаю, почему ты уволился из полиции. Как-то они втроём, Чонгук, Юнги и Чимин стояли у выхода из «Closer» и говорили ни о чём. И у Юнги случайно вырвалось: – Чонгук – бывший легавый, так что ничего удивительно, что он всё это знает, – на вопрос Чимина о том, откуда Чонгук имеет такое хорошее представление о законах и о наказаниях за те или иные преступления. Произнеся это, Юнги практически сразу понял, что именно он сказал. Он испуганно поднял голову, посмотрел на удивлённого и начинающего злиться Чонгука. Юнги молчал, открывал и закрывал рот, как и Чимин, который даже подавился дымом, точно не ожидая, блять, такого ответа. – Чего? – переспросил Чимин. Но потом, подумав, добавил: – Я не спалю тебя Чхве. В конце концов, если бы ты хотел нас посадить, ты бы уже это сделал. Чонгук успокоился, но по дороге домой угрюмо молчал, а Юнги не решался сказать хоть что-нибудь. И в тот вечер к Чонгуку тогда кто-то постучался, дождался «да заходите уже», и в комнату к альфе вошёл Юнги, держащий прикрытую полотенцем тарелку с чем-то вкусно пахнущим. И в тот вечер еда была потрясающей. И она была такой не только из-за кулинарного таланта самого Юнги. И хоть Чонгук никогда в этом не признается, но он в итоге был даже рад, что омега проговорился, ведь это стало причиной прекрасного и озарённого чужой улыбкой вечера. Но сейчас Чимин выдыхает: – Нет, я серьёзно, блять, не понимаю. Типа, ты был ёбанным олицетворением закона. Ходил бы себе, выписывал штрафы, сажал таких неудачников, как я. Все бабки в районе уважали бы тебя… – Я себя не уважал, – перебивает его Чонгук. Он запрокидывает голову, смотрит на небо, на растворяющийся в воздухе дым, и на его обычно таком равнодушном лице на мгновение мелькает горькая усмешка. Чонгук чувствует чужой удивлённый взгляд. А Чимин, не дождавшись какого-либо продолжения мысли, хмурится: – Блять, чувак, я, конечно, понимаю, ты у нас весь такой неразговорчивый и загадочный, но ты не можешь сказать такое, а потом нахуй замолчать. Чуть позже Чимин пытается снова: – Нет, реально, что за хуйня – «я не уважал себя»? Типо, работая в дешевом клубе-борделе, – Чонгук хмурится, – Ты уважаешь себя больше, чем когда стоял на страже закона? Я нихуя не понимаю. Чонгук роняет голову на грудь, на его лице снова мелькает горькая усмешка и он всё же говорит: – Я не говорил, что сейчас уважаю себя. Но когда я был на службе, было ещё хуже. И это путает Чимина ещё больше, который только лишь осознаёт, что расспрашивать Чонгука – бесполезно.

III

Чонгук сидит на матрасе и складывает футболки, когда, постучавшись, к нему заходит мистер Ким. Мистер Ким с деликатно-мерзкой улыбочкой проходит в комнату, и Чонгук наклоняется вперёд, доставая из тумбочки заранее приготовленные деньги. Чонгук даёт их мистеру Киму, и последний с промелькнувшей жадностью в глазах убирает купюры сразу же к себе в карман. Но мистер Ким, как и любой желающий подзаработать человек, не спешит уходить. Сначала он льстиво хвалит Чонгука, говорит о том, какой он добросовестный жилец , как мистеру Киму с ним повезло и как он желает, чтобы все были похожи на Чонгука (в такие моменты Чонгук обычно не напоминает о том, что на протяжении всего остального месяца мистер Ким всячески пытается поддеть его). Потом мистер Ким обычно начинает говорить о том, как ему тяжело живётся. Как у них сломалась стиральная машина, утюг, туалет, раковина и как всем этим пользуется и Чонгук тоже. И поэтому со стороны Чонгука было бы очень благородно дать ему, хозяину, денег на ремонт бытовой техники. На этот раз мистер Ким заговаривает о сломавшейся стиральной машинке. И Чонгук, не поднимая глаз, отвечает: – Если я сейчас зайду на кухню (стиральная машинка у них располагалась на кухне, так как она была слишком широкой для того, чтобы уместиться в ванной) и увижу, что у машинки выдернут шнур из розетки, то, я думаю, я смогу починить её абсолютно бесплатно. Чонгук краем глаза замечает, как мистер Ким сжимает руки в кулаки. Но хозяин начинает наигранно и хрипло смеяться: – Ой, я, старый дурак, не подумал проверить. Возможно, Мидо-то моя выдернула шнур и не заметила. А теперь вот плачется мне, что второй день не может постирать бельё. – Не знаю, я стирал свои вещи несколько часов назад, – пожимает плечами Чонгук, внешне оставаясь совершенно равнодушным, но внутри чувствуя необыкновенное удовольствие от того, что ему удалось уличить этого козла во лжи. Мистер Ким молчит, но уйти не решается. Во-первых, ему кажется, что если он сейчас уйдёт, то тем самым его поражение сделается ещё более унизительным. Во-вторых, он отчаянно пытается придумать хотя бы один повод вытянуть из Чонгука денег побольше. – И да, – на этот раз Чонгук поднимает взгляд. Он твёрдо и тяжело смотрит на хозяина и говорит совершенно будничным голосом, продолжая складывать футболки. И от этого спокойствия и непринуждённости Чонгук звучит только более зловеще, чего он, в принципе, и добивается: – Я надеюсь, Юнги не придётся платить за ремонт техники. Вы знаете, что вы всегда можете ко мне обратиться. Я починю всё совершенно бесплатно. И Чонгук, не дожидаясь реакции со стороны мистера Кима, снова опускает взгляд, и без того зная, что хозяин до всего додумается. В конце концов, Хёнук, не понявший Чонгука с первого раза, случайно упал на улице и сломал себе два пальца на правой руке. – Как же нам с Мидо повезло, что у нас есть такие жильцы, – губы у мистера Кима дрожат, как и его голос. Мужчина встаёт, сжимает в кармане деньги, будто бы успокаивая себя, и выходит из комнаты.

***

Чонгук плохо знаком с Хосоком. Зато Чонгук прекрасно знает, как к нему относится Юнги. Юнги на пару лет старше, а ещё Юнги, хоть и не признаётся в этом, слишком добрый. И омега буквально опекает Хосока, и его опека заключается даже в том, что он не даёт Хосоку задерживаться в «Closer», спать с мудаками (Юнги делает это за него). Юнги не даёт Хосоку забывать о жизни обычной, ведь, стоит от неё совсем отвыкнуть, то назад дороги уже быть не может. И Хосок обычно не сильно долго стоит с ними по утрам, он сразу куда-то убегает помогать своей семье своими грязными деньгами и своею чистой душой. Хосок всегда широко улыбается, омега – олицетворение дружелюбия и надежды, но какой бы бабочка не была прекрасной, ей всё равно не выжить в клоаке. И поэтому Юнги отчаянно держит люк открытым, не подозревая, что сам всё глубже и глубже проваливается в трясину. И сегодня один из тех редких дней, когда Хосок стоит между домами, пытается не слишком заметно морщиться от едкого дыма сигарет (он всё ещё пытается быть вежливым, а хоть Чимин и Чонгук и выдыхают дым в сторону, это всё равно не сильно помогает). Он над чем-то смеётся с Юнги, Чонгук даже не различает, над чем именно. У него звенит в ушах, и буквально пару мгновений назад его отчитывал за разбитое лицо Юнги. Чонгук стоит молча, и его лицо может показаться равнодушным. Но Юнги знает его достаточно хорошо, чтобы заметить огонь на дне чужих глаз. Но вот Юнги перестаёт смеяться, он поворачивается к Чонгуку и что-то говорит. Но Чонгук лишь рукой показывает на ухо, зарабатывая злой из-за беспокойства взгляд и сразу спешит спрятать улыбку за сигаретой. Возможно, Чонгуку вовсе не так плохо, как он говорит, но Юнги, заботливо сидящему с Чонгуком весь следующий день, это знать вовсе необязательно.

***

Чонгук возвращает документы молодому омеге с крашенными волосами, проколотым языком и густо подведенными глазами, кивком головы разрешает ему пройти вместе с его нетерпеливо ожидающей компанией, и они с Чимином остаются одни. Чонгук, не поворачиваясь, спрашивает: – Что? Чимин непонимающе мычит. И, честно, Чимин – та ещё змея. Он всегда может притвориться невинным. Но у Чонгука всё же остаётся опыт работы в полиции, и изучающие долгие взгляды другого альфы вовсе не такие и незаметные. И это Чонгук Чимину и говорит. – Просто знаешь, Чонгук, – всё же начинает Чимин, медленно, но не поддразнивая. Он словно пытается подобрать нужные слова или ещё просто не может до конца решить, хочет ли он это сказать Чонгуку. – Когда мне говорили, что у меня по глазам понятны все мои чувства к Тэхён-и, до меня всё никак не доходило, как, такое, блять, возможно. Я вот на тебя каждый день смотрю, на Чхве и на того же Хосока. И если у меня получается скрывать отвращение к тому же Чхве и этим долбоёбам, приходящим к нам в клуб, как я не могу скрыть то, что чувствую к Тэ? Чонгук не смотрит на Чимина, но прекрасно понимает, к чему последний ведёт. И Чонгук глупо надеется, что если он ничего не скажет, то и Чимин не докончит своей мысли. Ведь слова, сказанные вслух, имеют странную способность превращаться в реальность. А в их реальности не было места любви. – Так вот, Гук, – голос Чимина становится необыкновенно серьёзным. – Ты так смотришь на Юнги. – И что с того? – зло огрызается Чонгук, сжимая челюсти. – Это ничего не меняет. – Вопрос не в этом, Гук. Вопрос в том, хочешь ли ты изменить что-то.

IV

– И вообще, кто такой Тэхён? – пытается перевести тему Чонгук. Обычно он ничего не спрашивает, считая, что если человек захочет рассказать, то он сам сделает это. Но сейчас альфа стремительно хочет уйти от разговора. – Ты ни разу не упоминал о нём, – добавляет Чонгук, силясь припомнить хотя бы раз, чтобы Чимин называл это имя. Может, это природная внимательность, может, это служба в полиции, но Чонгук привык всегда всё подмечать. И Чимин точно ни разу не говорил о том, что любит кого-то. Чимин цокает языком, но не выглядит удивлённым, ожидая и то, что Чонгук попробует сменить тему, и то, что самого Чимина спросят о Тэхёне. – Тэ? – и Чонгук никогда не слышал, чтобы Чимин о ком-то говорил с такой нежностью. – Скажем так, – Чимин улыбается и произносит это игриво, пытаясь спрятаться за этой самой игривостью. – Если и есть человек, с которым я хотел бы прожить всю свою жизнь, то это Тэхён. На этот раз Чонгук смотрит на другого альфу и понимает, что никакой прожитой вместе жизни у Чимина и Тэхёна не будет. Чонгук закусывает губу, не зная, что сказать. Расспрашивать дальше кажется неуместным, оставлять слова Чимина без ответа – тоже. Поэтому Чонгук молчаливо предлагает Чимину не только закурить, но и самому решить, продолжать эту тему или нет. – Я люблю его, – надрывно шепчет Чимин, распахивая глаза, силясь совладать с собой. – Его родители меня – нет, – и в этот момент Чонгук понимает, что Чимина прорывает. – Тэ старший в семье, к тому же омега. Он работает вместе со своей семьей на рынке, чтобы оплатить учёбу двум младшим братьям-альфам. Тэхён же омега, – злится Чимин и сжимает самокрутку так сильно, что он ломается на две части. Чонгук молча даёт другую, но Чимин, кажется, даже не замечает этого. – Зачем ему, блять, образование? Зачем ему какая-то жизнь? И зачем ему альфа, не способный предложить ничего, кроме комнаты в коммуналке? Они (Чимин имеет в виду родителей) вообще против свадьбы Тэ с кем-либо, считая, что тогда он уйдёт из семьи и больше не будет горбатиться как непонятно кто. Родители готовы признать только такого альфу, который оплатит всё для двух других сыновей. Им насрать на Тэ, понимаешь? А Тэхён, блять, любит их. И он не может им перечить, он только, блять, работает больше всех и говорит мне, что, по крайней мере, его братья будут счастливы. Да я срать хотел на этих ублюдков! – Чимин практически кричит последнюю фразу, и Чонгук осаждает его взглядом, напоминая, что они ещё на работе. – Тэ круглые сутки проводит на рынке, – уже тише продолжает Чимин, но он всё же не способен скрыть злость в своём голосе. – Я его вижу, только когда покупаю сраные овощи. И то вместе с зеленью получаю ещё кучу осуждающих взглядов от его родителей. Я же отвлекаю Тэ от работы. Я же морочу голову их сыну. Я же пытаюсь объяснить ему, что крыша над головой и еда в детстве – не причина сейчас губить себя. Он же даже не окончил старшую школу, понимаешь? Он даже, блять, не пошёл в неё. У Чимина бешено горят глаза, он дрожит, и Чонгук теряется, не зная, что делать и как себя вести. Чонгук понимает, что Чимину стоит выплеснуть всё. И поэтому Чонгук решает пока никак не прерывать монолог альфы. – Им похуй на Тэ, – надрывно шепчет Чимин. – Его собственной семье на него насрать, а я никак даже не могу помочь.

***

Они идут домой. Юнги (как и всегда) рассказывает что-то незначительное, и Чонгук (как всегда) ему это позволяет. Во-первых, Чонгуку просто нравится слушать звук его голоса. Во-вторых, такие бессмысленные разговоры помогают Юнги отвлечься. А Чонгук любит и ценит всё, что позволяет Юнги сбежать от своих мыслей. Пусть хотя бы ненадолго. – Юнги, – неожиданно зовёт Чонгук. Омега удивляется, потому что хоть Чонгук и периодически отвечает, но сам он задаёт какие-то вопросы очень редко. Юнги даже не обижается, что его перебивают, он просто улыбается: – Да? – Ты закончил старшую школу? Юнги удивлённо замирает. Чонгук замечает, как дрожит улыбка на чужом лице. Юнги поспешно и нервно облизывает губы, промаргивается и говорит: – Да, я даже поступил в университет. – Но ты не окончил? – догадывается Чонгук. Ему неприятно и из-за своей догадки, и из-за того, что своими внезапными вопросами бередит что-то в Юнги. Омега лишь удручённо кивает и отводит взгляд. И Чонгук искренне хочет прекратить, но он всё же не может удержаться: – Почему? – Потому же, почему и все, – наигранно-равнодушно пожимает плечами Юнги и с преувеличенным интересом начинает рассматривать мыски своих старых, но чистых и опрятных ботинок. – Деньги. Чонгуку что-то скручивает в животе и что-то стягивает в пояснице. Он с силой впивается ногтями в собственные ладони, но всё же хрипло спрашивает: – А ты бы, – он запинается, – А ты бы хотел закончить университет? Юнги останавливается, и Чонгук тоже. Юнги смотрит на альфу, как на идиота, искренне не понимая, как такое можно вообще спросить. Чонгуку неловко, и он корит себя за то, что вообще начал этот разговор. Но Юнги устало выдыхает и снова начинает идти: – Конечно.

***

В следующую смену Чимин менее разговорчив. Чонгук видит, что альфе неловко и что Чимин вспоминает их вчерашний разговор, и мысль о таком собственном откровении ему неприятна. Чонгук услужливо принимает правила игры и ни о чём не напоминает, а просто молча и с привычным невозмутимым лицом приступает к своей работе. Когда первая волна посетителей более-менее рассасывается, Чимин всё-таки бурчит: – Ты это, прости. Я вчера много лишнего наговорил. Не бери в голову. Чонгук лишь пожимает плечами, поджигает кончик самокрутки, предлагает одну Чимину, но последний отказывается. Чонгук выдыхает дым в холодный ночной воздух и произносит: – Всё нормально. Я понимаю. Чимин лишь щурит глаза и вскидывает одну бровь, будто бы думая, что, блять, Чонгук может вообще понимать. Но то ли из-за дружбы, то ли из-за уважения, то ли из-за банального нежелания развивать эту тему Чимин ничего не говорит, хотя не удерживается и цокает языком. Чонгук ухмыляется, понимая, что, видимо, за откровенность придётся платить откровенностью. И что пока Чонгук не скажет хотя бы одну причину своих кошмаров, их отношения с Чимином не вернутся в состояние той зыбкой нормы, в которой они были до этого. – Спрашивай, что захочешь, – разрешает Чонгук, но, увидев блеск в чужих глазах, сразу же начинает жалеть об этом. Чимин молчит, облизывает губы, его глаза сверкают. Чимин щурится, изучает взглядом Чонгука, но всё же спрашивает: – Почему ты уволился из полиции? – Чонгук набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, но Чимин поспешно продолжает: – Только давай без этой хуйни про уважение к самому себе. Чонгук хмыкает, достаёт новую самокрутку, чтобы выиграть время и чтобы как-то успокоится. Он оглядывает пустую улицу, различает довольно громкий звук музыки, доносящейся из клуба, и думает, что можно на это, блять, вообще ответить. – Это был вторник. Мы арестовали женщину по подозрению в убийстве ребёнка, – выдыхая дым, начинает Чонгук. Он чувствует пристальный взгляд Чимина, не смеющего даже дышать, боясь прервать Чонгука. – У неё уже было трое детей, старшему двенадцать или что-то типа того. А потом родился четвертый. И она его удушила. Сама созналась, – Чонгук кусает щёки изнутри и чувствует, как ему жжёт глаза. Он до сих пор помнит её измученное худое лицо, её дряблые руки и истеричное «я же любила его, я любила своего Гиду». – Нам даже расспрашивать её не пришлось. И знаешь, почему она убила своего сына? – задаёт риторический вопрос с усмешкой Чонгук, пытаясь отогнать картину чужих слёз и мольб. – Им было нехуй жрать, – у Чонгука дрожат плечи, и он со злостью втаптывает пепел в землю. – Просто, блять, нехуй. Она любила своего сына, но у неё было ещё трое детей, которых надо было чем-то кормить. А младенцы же часто умирают. Вот она и убила одного, думая, что у неё получится всё скрыть. Чонгук закусывает нижнюю губу, замолкает. Чимин не смеет что-либо сказать, и Чонгук чувствует его ошарашенный взгляд. – И так, блять, было постоянно. Богатеньким детишкам за езду сто сорок по городу штрафы мы не выписываем, зато сажаем людей за кражу яблок на рынке. А на то, что этим людям было нехуй жрать, всем почему-то насрать. И когда я надевал наручники на Ким Ёнок, – так звали ту женщину, – то я просто понял, что я, блять, не могу так больше. – А семья? – задушено давит Чимин. – У тебя же должна быть хоть какая-то семья. – Я сын сержанта, погибшего во время какой-то там, блять, операции. У меня даже есть дома присуждённая ему посмертно какая-то всратая медаль. Я воспитывался в доме его брата. И честно, хочу ли я иметь хоть что-то общее с теми людьми? Нет, – жёстко отрезает Чонгук, показывая, что эта тема закрыта. И что как он не потерпит дальнейших расспросов, так он и не потерпит какой-то жалости или прочего дерьма. – В любом случае, – Чонгук внутренне даже радуется подходящей к их клубу уже изрядно выпившей компании, которая позволит хотя бы ненадолго отвлечься, а потом спокойно перевести разговор с Чимином на нечто другое. – Сейчас это всё не имеет никакого значения.

***

– Что это? – Чонгук хмурится и тянется к чужому лицу, но Юнги поспешно отворачивается, стремясь избежать как прикосновений, так и расспросов. И Чонгук отчаянно хочет схватить омегу за подбородок, но он не какой-нибудь там мудак. – Всё нормально, пойдём, – обычно они бы ещё постояли, поговорили ни о чём, пообсуждали посетителей, начальство и прочую всякую незначительную хрень, которая так часто становится предметом разговора. Но Юнги угрюмо начинает идти по улице, спрятав руки в карманы. Он смотрит себе под ноги и пытается спрятать своё лицо за отросшей чёлкой. Но Чонгук всё равно видит разбитую губу и начинающий наливаться синяк под глазом. И Чонгук может только догадываться о том, что скрывается под одеждой. И тяжёлая поступь Юнги только убеждает Чонгука в своих догадках. Чонгук злится, и он скуривает две самокрутки подряд. Ему хочется закричать, заставить Юнги сказать, кто это сделал, и отплатить этому ублюдку. Но Чонгук прекрасно знает, что Юнги всё равно не скажет. А также Чонгук прекрасно знает, что это ничего не изменит. Пока Юнги продолжает спать с альфами за деньги, его будут унижать, избивать, материть, ни во что не ставить, использовать и покупать. Юнги будет оставаться пустым местом, пока альфы будут считать, что они в праве за определённое количество вон достать свой член из штанов и потребовать Юнги выполнить всё, что им только придёт в голову. Чонгук работал в полиции. Он знает, что такое бордели. Он знает, как они устроены. А ещё Чонгук имеет вполне чёткое представление о том, как работают клубы вроде «Closer». В такие клубы можно правда прийти просто потанцевать и выпить с друзьями. Более того, даже не все посетители (чаще всего те, кто приходит в первый раз) знают о том, что меню не ограничивается списком коктейлей, алкогольных напитков и закусок. Не все знают, что с теми милыми хохочущими омегами можно переспать, предложив лишь достаточно денег. Чонгук пытается сказать себе, что такие клубы – далеко не самый плохой вариант. Что в борделях всё намного хуже. Что у Юнги не отбирают документы, что Юнги вполне может ограничиться лишь разводом альф на покупку алкоголя. Что Юнги не держат силой, что Юнги может уйти. Но Чонгук сразу же понимает, какой он тупой и наивный долбоёб. Если бы можно было «просто» уйти, Юнги бы давно это сделал. Но «просто» в таких случаях никогда не бывает. В таких случаях всегда есть невидимые цепи, который порой держат крепче, чем запертые двери. Чонгук пытается сдержать свой гнев, чтобы не пугать Юнги ещё больше. Вместо этого он осторожно спрашивает: – Тебе нужна помощь? Юнги вздрагивает, непонимающе смотрит на Чонгука, но потом лишь мотает головой. Юнги облизывает сухие губы и добавляет: – Хосок обо мне позаботился, – и вновь опускает голову, чувствуя непередаваемый стыд. Ведь Юнги не курит, Юнги не пьёт, Юнги опрятно одевается, Юнги убирается в своей комнате, Юнги всегда помогает Мидо-ши по хозяйству. Юнги всё терпит, никому не жалуется и стремится приготовить столько еды, чтобы её хватило на угощения другим жильцам. Юнги чертовски пытается быть нормальным, чистым и заслуживающим любовь, но, видимо, всё, чего он стоит, – это несколько ударов по лицу. И Юнги так, блять, горько от того, что всё это видит и Чонгук.

V

Чонгук отдаёт документы альфе лет сорока и устремляет взгляд в соседний переулок. Уже где-то полчаса у соседних домов ходит омега и кидает долгие взгляды в их сторону. Чимин его не замечает, да и, наверное, не будь у Чонгука привычки постоянно осматривать территорию и запоминать прохожих, он бы тоже не обратил на омегу внимания. Омега, кажется, ждёт, когда очередь рассосётся. И Чонгук в этом совсем скоро убеждается: как и в любом заведении, посетители приходят волнами, и когда одна волна спадает, омега с нарочитой уверенностью направляется к ним. Чонгук лишь щурится, изучающе оглядывая чужую высокую фигуру. У омеги широкие плечи, каштановые волосы, прямой нос и яркие губы. Омега хмурится, идет слишком размашисто, смотря в упор на Чимина. И Чонгук еще до того, как Чимин ошарашенно выдыхает: – Тэ, – понимает, кто это. Лицо Тэхёна сразу озаряется, когда он оказывается рядом с Чимином. Тэхён улыбается квадратной улыбкой, его щёки мило округляются, а плечи непроизвольно поднимаются от радости. Тэхён даже не сразу замечает Чонгука, а когда замечает, то только переводит вопросительный взгляд на Чимина и то встаёт на мысочки, то на пятки. Чимин прочищает горло и неловко выдыхает: – Это Чонгук, – он указывает ладонью на рядом стоящего альфу, а потом, не зная, что делать с руками, сначала тянется к карману штанов, где у него обычно лежит пачка сигарет. Но Чимин останавливается, его пальцы замирает у ткани, и в итоге Чимин просто прячет руки за спину, нервно переплетая пальцы. – Приятно познакомиться, Чонгук-ши, – солнечно улыбается Тэхён. – Если вы позволите, я заберу этого оболтуса ненадолго. – Тэ, – Чимин звучит строже, чем он хочет, поэтому он запинается и более мягко добавляет: – Я на работе. Если Чхве увидит, что я отошёл, то, – Чимин снова запинается, и Чонгук уверен, что он хотел сказать «мне пизда». – То он будет зол. – Ох, мистер Чхве будет злиться? – Тэхён приподнимает брови будто бы в удивлении, но и Чимин, и Чонгук знают такой тон. Такая интонация обычно предшествует какому-нибудь монологу, общий смысл которого умещается «значит, тебе на меня всё равно, значит, ты меня не любишь, значит, я ничего для тебя не значу, да?». – Я как будто не злюсь из-за того, что уже вторую неделю подряд ты не навещаешь меня… – Ты знаешь, твой отец.., – пытается возразить Чимин, но Тэхён его и слушать не хочет: – Чимин, мы две недели не виделись. И раньше тебя запреты моего отца не останавливали. К тому же когда ты в качестве посетителя, он не особо и злится, ведь ты всё же покупаешь нашу редьку. – Нет, он злится ещё больше, – на этот раз перебивает Чимин. – Потому что я «отвлекаю тебя от работы». – Но ты мог тогда просто прийти! – Тэхён дует губы и, кажется, забывает, что рядом есть ещё и хранящий молчание Чонгук. Чимин лишь насмешливо вскидывает брови и: – Ты сам-то в это веришь? – и Тэхён сразу поникает плечами, понимая, что это всё невозможно. – И вообще, – с наигранной строгостью, в которой проявляется забота и привязанность, говорит Чимин. – Что ты здесь делаешь? Ты встаёшь в пять утра. Тебе стоит спать, а не шататься по улицам. И твои родители? Они знают, где ты? Тэхён лишь мотает отрицательно головой, дует губы ещё сильнее и едва различимо шепчет: – Я просто хотел повидаться с тобой, Чимин-а. Чимин мягко смотрит на Тэхёна, протягивает руку вперёд и с трепетом пропускает между пальцами чужие волосы. Они какое-то время молча стоят, просто наслаждаясь присутствием друг друга. Но потом Чимин замечает подходящих к ним, возможно, посетителей и поспешно отходит: – Я вызову тебе такси, – Тэхён пытается возразить, но Чимин твёрдо отвечает: – Я не позволю тебе сейчас идти одному по улицам в такое время. Чимин достаёт телефон, желая вызвать машину, а Тэхён, закусывая губу и вновь начиная то подниматься на цыпочки, то опускаться на землю, произносит: – Я сяду в такси, только если ты пообещаешь больше так не пропадать. Чимин шумно выдыхает воздух, зарывается ладонью в волосы, с силой оттягивая их. Он соглашается, а потом ещё несколько раз утвердительно кивает на полное радости и воодушевления «правда?» Тэхёна. – Даже если отец будет ругаться? – Даже если отец будет ругаться. – Ты правда придёшь? – Я правда приду. – Обещаешь? – Обещаю. И когда Тэхён, полный счастья и над чем-то смеющийся, садится в машину и уезжает (предварительно ответив «конечно» на «не забудь написать мне, как доедешь» Чимина), Чимин без капли сожаления в голосе признаётся не проронившему ни слова и, кажется, даже не существовавшему для Чимина и Тэхёна в момент их встречи Чонгуку: – Только что уехали деньги на еду на несколько дней.

***

Чонгук злится. И он злится настолько, что это становится заметно, но Юнги выходит с рассечённой бровью и прихрамывая, и от него несёт тем же запахом, и: – Юнги, блять, это ненормально, – Чонгук правда старается сдерживаться, потому что здесь нет этого подонка, но есть Юнги, у которого стоят слёзы в глазах и которого Чонгук совершенно не хочет пугать. – Почему ты просто не сказал, что он снова пришёл? Мы бы его нахуй выперли. Юнги не поднимает голову, смотрит себе под ноги и, блять, он кажется таким одиноким и брошенным. И у Чонгука что-то с силой сжимает там, внутри, и он хочет кричать, он хочет встряхнуть Юнги и объяснить ему наконец, что Юнги может, нет, что он должен сообщать о таком; и что и Чонгук, и Чимин с радостью вышвырнут этого ублюдка. – Не выперли бы, – лишь отрицательно качает головой Юнги. И он произносит это так тихо, чтобы если бы Чонгук не стоял так близко, то он не расслышал бы. – Почему нет? – теперь Чонгук не только злится, но и не понимает, блять, нихуя. – Чхве тоже встал бы на нашу сторону. Он всегда говорил, что если кто-то позволяет себе такое, то нужно вмешиваться. Юнги резко поднимает голову, его глаза сверкают, и Чонгук даже недоговаривает, удивляясь чужой дикой ярости. – Ах, ну, да, – едко начинает Юнги, практически шипя. – Я забыл. Я совсем, блять, забыл, что я как ёбанная кукла на полке. И если ребёнок не умеет обращаться с куклой хорошо, то куклу просто стоит отдать другому. Я же просто, блять, вещь, которая теряет свою ценность, если теряет товарный вид. – Юнги, – выходит строже, чем Чонгук бы хотел. – Ты прекрасно знаешь, что это не то, что я имел в виду. – Но это то, что имеет в виду Чхве, когда говорит, что не потерпит в своём клубе такого отношения к омегам. Ведь один поиграется, изобьёт, а омега потом пару дней не будет приносить доход. Чхве срать хотел на наше благополучие. – Но мне не насрать, – возражает Чонгук, теряясь от яда и горечи в чужих словах. – Тебе не насрать, Чонгук? – Юнги усмехается, смотрит на Чонгука как на полного идиота. – А если я тебе скажу, если я тебе скажу, что я хочу быть избитым? – Что? – у Чонгука сдавливает грудную клетку, и он способен лишь ошарашено смотреть в глаза Юнги, который выглядит таким отчаявшимся, что Чонгуку становится страшно. – Да, Чонгук, ты не ослышался. Я хочу быть избитым. И Хосок тоже. И, блять, все. Потому что мы же вещи. И когда у вещей не привлекательный внешний вид, то их никто, блять, не трогает. И иногда лучше, блять, перетерпеть три удара в лицо и несколько в живот. Ведь эти удары значат, что несколько дней (а ты знаешь, как это много – несколько дней?) никто, блять, не будет лезть своими мерзкими руками к нам в штаны, не будет кряхтеть и пиздеть всякое дерьмо из серии «ты моя грязная шлюшка», считая себя новым секс-символом Кореи! – Юнги на мгновение запинается, только чтобы набрать в грудь воздуха и практически завизжать: – Ты, блять, представить себе не можешь, как это нахуй ужасно – трахаться с кем-то за деньги! Какой-то альфа, годящийся мне в отцы, хочет отпиздить меня? Да пожалуйста, блять! Только дайте мне хотя бы на пару дней забыть о том, какое я нахуй никому не нужное чмо! И Юнги разворачивается и бежит домой, а Чонгук не решается его догонять.

***

Вечером они не идут в «Closer» вместе, а потом Чонгуку приходится ещё игнорировать удивлённо приподнятые брови Чимина. – Вы поссорились? – спрашивает он. Чонгук пожимает плечами, что на самом деле значит «да», и Чимин продолжает: – Из-за чего? – Из-за.., – начинает Чонгук. Он не то, чтобы хочет отвечать, но он прекрасно знает Чимина, от которого не так уж и легко отделаться. И Чонгук хочет ответить что-нибудь пространное, хочет даже сказать слово «работа», но всё его существо противиться этому, потому что эту паскудную гниль никак «работой» не назовёшь. – Вчерашнего, – наконец заканчивает Чонгук, зная, что Чимин поймёт, какое именно вчерашнее событие он имеет в виду. А также Чимин понимает, что больше он ничего не узнает. Он бросает что-то вроде «хорошо» и «если что, ты знаешь, что я всегда помогу тебе», но из-за того, что до этого они так открыто не проявляли своих дружеских чувств, всё это выходит неловко и как-то скомкано. Чонгук кивает и закуривает, по часам на телефоне определяя, что где-то минут через шестнадцать клуб открывается. – Как там Тэхён? Ты ходил к нему? – Чонгук пытается просто быть вежливым, но по тому, как Чимин вздрагивает, Чонгук понимает, что он зря всё это начал. Но замять всё каким-нибудь «да брось» тоже не представляется возможным, и Чонгук лишь делает затяжку. – И да, и нет, – спустя несколько долгих мгновений признаётся Чимин. – Меня угораздило появиться именно в тот момент, когда Тэхёна не было. Ну, и его отец снова сказал мне всё, что он обо мне думает. И снова объяснил, что я вовсе не желанный гость. – Хуёво, – Чонгук о стену тушит бычок. – Хуёво, – соглашается Чимин.

***

День (или ночь, если быть точнее) проходит относительно нормально: такие же очереди, такие же документы, такой же запах алкоголя и такая же ругань. Чонгук старается себя занять (насколько это вообще возможно), лишь бы не думать о последнем разговоре с Юнги. Чонгук понятия не имеет, как сделать так, чтобы всё вернулось, как было до. Да и какая-то часть его понимает, что это всё равно уже невозможно. И в какой-то момент их вызывают по связи в зал. Такое случается часто и всегда по одному сценарию: кто-то напился, кто-то поссорился, кто-то начал драку. Клубу насрать на то, что кто-то может получить травмы, но клубу не насрать на испорченную мебель, битую посуду и распуганных посетителей, которые уйдут раньше, чем успеют заказать по пять коктейлей каждый. Для таких случаев есть охранник внутри помещения, но иногда разборки достигают таких масштабов, что помощь просто необходима. И тогда вызывают Чимина и Чонгука. Они не приходят вдвоём, потому что у входа тоже должен же кто-то стоять, но один из них заходит внутрь и помогает вытолкнуть на улицу дерущихся. На то, что творят на улице эти люди, всем глубоко насрать. И сегодня идёт Чимин. Во-первых, у них с Чонгуком какое-то негласное правило – чередоваться в этой хуйне. Во-вторых, Чимин всё ещё зол и расстроен из-за Тэхёна, а въебать по лицу какой-нибудь бухой свинье вполне может помочь выпустить пар. Особенно, если представить на месте пьяного альфы отца Тэхёна. Чимин исчезает за дверью, небольшая толпа, ждущая своей очереди, чтобы войти внутрь, удивлённо и с любопытством пытается что-то разглядеть. Чонгуку даже задают пару вопросов из серии «там что, драка?», но Чонгук всё это игнорирует и лишь просит подождать пару минут, пока «они со всем разберутся». Чонгук понимает, что кто-то уже в их клуб сегодня не пойдёт, но также он понимает, что пока на улицу с криком не вывалятся дерущиеся, то никто не разойдётся. В конце концов, драки всегда казались людям чем-то интересным и увлекательным. Через несколько минут раздаётся шум в переулке: буйных посетителей выпроваживают обычно через чёрный ход. Оказавшись на улице, вдохнув прохладный воздух, альфы резко трезвеют. Они уже начинают не драться между собой, а кричать что-то Чимину. Один чересчур громко грозится написать жалобы (– Блять, серьезно? Жалобы? – иронично думает Чонгук). Что-то кричит о жестоком обращении с клиентами, но Чимин властно отрезает: – Проваливайте, блять, нахуй, пока я вам тут двоим не навалял. Потом Чонгук слышит, как кто-то со стонами блюёт, он морщится и смотрит на то, как ещё совсем недавно желающие попасть в «Closer» расходятся. Чонгук лишь пожимает плечами. Он только лишь хмурится на как-то безумно горящие глаза Чимина, который слишком тяжело дышит, нервно оглядывается по сторонам и выглядит чересчур ошарашенным. – Всё нормально? – уточняет Чонгук. Чимин не отвечает.

***

На следующее утро Юнги как ни в чём не бывало выходит вместе с Хосоком и начинает над чем-то смеяться. Чонгук понимает, что Юнги вовсе не решил простить его. Скорее всего, Юнги просто не хочет больше поднимать эту тему, посчитав, что лучшее решение проблемы – это её игнорирование. Чонгук, не знающий, что вообще в такой ситуации можно сказать, безмолвно принимает правила игры. Они идут домой вдвоём, Юнги дует губы, рассказывая о том, как у него отлетела пуговица от рубашки и что теперь ему придётся менять все остальные пуговицы тоже, чтобы кофта смотрелась нормально. Юнги всё ещё прихрамывает, говорит как-то нервно и почти истерично, пытаясь, видимо, показать, что с ним всё в порядке. И Чонгук не решается указать на обратное, он молча идёт и смотрит, как Юнги кутается в его куртку, пальцами вцепляясь в ткань с какой-то нездоровой силой. Чонгук понимает, что он хочет Юнги спасти. Но Чонгук не представляет, как.

VI

Чонгука будит звонок телефона. Он недовольно стонет, пытается открыть слипающиеся глаза, но потом, увидев имя Чимина на экране, сразу просыпается, потому что если Чон Чонгуку звонит Пак Чимин, то это значит, что всё совсем хуёво. – Да? – Чонгук успевает сказать лишь это, прежде чем Чимин испуганно и нервно выдыхает: – Приезжай, – и бросает трубку.

***

Чимин живет один. Он снимает где-то на самом верхнем этаже маленькую квартирку-студию, аренда которой стоит очень мало, во-первых, из-за площади, а во-вторых, из-за протекающей крыши и херовых оконных рам. Но зато у Чимина нет соседей. Чимин открывает дверь практически сразу же, как в неё позвонил Чонгук, будто бы он стоял и ждал прихода другого альфы. Чимин нервно кусает губы, осматривает лестничную площадку. Его волосы всклокочены, а глаза горят каким-то нездоровым безумием. Чонгук проходит в квартиру, разувается и снимает куртку и лишь изучающе смотрит на не знающего, чем себя занять, и от этого ходящего из стороны в сторону Чимина. Чимин несколько раз открывает рот, собираясь что-то сказать, но он не находит либо нужных слов, либо сил произнести это что-то, либо и того, и другого. Наконец, Чонгук не выдерживает: – Зачем ты позвал меня? – Зачем я позвал тебя? – вздрагивает Чимин, искренне удивляясь. – Что, я не могу уже позвать в гости своего друга? Что, должна быть какая-то причина? Да, причина есть. О блять, какая же это причина! – восклицает Чимин. – Только обещай не ненавидеть меня! Обещай! Нет, – прежде, чем успевает сказать что-то Чонгук, сам себя перебивает Чимин. – Ты можешь ненавидеть меня! Но только не презирай! Не презирай меня, ёб твою мать! Чонгука охватывает беспокойство. Он продолжает стоять у дверей, следя за всеми действиями Чимина, мечущегося из угла в угол, как загнанный в клетку зверь. Чимин замолкает, уставившись взглядом в какой-то угол. Чонгук видит, что альфа над чем-то усиленно размышляет, и не решается что-то сказать. А потом Чимин как-то отчаянно выговаривает: – Иди сюда, – Чимин подходит к письменному столу, на котором лежит какой-то свёрток. – Да иди же! – более нервно. Чонгук послушно подходит, заглядывает за плечо и: – Откуда, блять, у тебя это? Откуда, блять?

***

Чимин шипит на него, красноречиво просит заткнуться и безуспешно пытается скрыть вину в своём голосе. Он снова заворачивает свёрток, прячет его в ящик стола, скорее желая не скрыть содержимое от посторонних, а себя от этого содержимого. – Откуда, блять, у тебя эти деньги? – так и не дождавшись ответа, вновь спрашивает Чонгук. Чонгук знает, что Чимин не отказывается от мелкого воровства. Нет, Чимин, конечно, следует всем этим законам благородного воровства: он никогда не крадёт деньги у таких же бедных, как он сам; он крадёт всегда только у тех, кто этого заслуживает. И обычно такими людьми становятся пьяные, ничего не соображающие альфы из «Closer». Чимину пришлось влезть в драку, а один из участников обронил телефон? Что ж, Чимин его поднимет, отнесёт куда надо, получит пусть далеко и не полную стоимость, но вполне себе приличную сумму. Кто-то отказывается платить, и Чимин вынужден выпроводить этого кого-то? Что ж, он не виноват, если его рука скользнула по чужим хорошим часам или цепочке. Кто-то оставил деньги на столе? У кого-то выпал кошелёк? Кто-то забыл дорогую вещицу? Пятилетний Чимин отнёс бы это в полицию, сейчас же Чимин кладёт себе это в карман, заключая ещё одну сделку с совестью. Но сейчас в ящике у Чимина лежат не часы, не дорогие солнцезащитные очки и даже не телефон. Там лежат деньги, пиздец много денег. – Где ты взял их?! Чонгук ничего не может поделать с собой – в его голове рождаются тысячи тысяч сценариев того, как Чимин добыл эту сумму. Чонгук пытается внушить себе, что Чимин – вовсе не подлец, но, блять, когда ты видишь столько денег, у тебя возникают определённые вопросы. – Помнишь, помнишь, – наконец начинает Чимин. – Ту драку сегодня? – Чонгук кивает, и Чимин, не сводя какого-то безумного взгляда с ящика стола, продолжает: – Там один чувак был совсем невменяемым. Это он как раз блевал. И, видимо, он пиздец богатый. Даже его вроде бы бедная и простая одежда смотрелась хорошо, даже слишком хорошо. Я не ебу, он, наверное, приехал сюда потрахаться и закинуться наркотой. А чтобы ничего не засекли, то не стал брать банковскую карту. По переводам же все пиздец легко отследить. Вот он и пришёл с наличкой, – Чимин говорит быстро и довольно тихо, будто бы опасаясь, что их кто-то может подслушать. Хотя, учитывая, сколько у Чимина сейчас денег, его опасения вполне оправданы. – И я хватаю его и чувствую в кармане пиджака что-то. Честно, чувак, – Чимин поднимает взгляд на Чонгука. И Чонгук понимает, что Чимину нужно его одобрение. Тогда Чимин сможет спокойно спать по ночам, думая, что он всё ещё законопослушный гражданин. – Я вытащил это машинально. Я подумал, что, вот, кошелёк просто. А достаю какой-то свёрток. Но когда ты разминаешь этих пьяных свиней, у тебя особо нет времени думать. И я просто забрал это. А потом прихожу домой, разворачиваю и вижу это. Я так охуел. Я так, блять, охуел.

***

Чонгук стоит и, не моргая, продолжает смотреть на стол. Он так ни слова не произнёс, и в итоге Чимин не выдерживает: – Ну, что мне делать? – Что делать? – отзывается Чонгук. – Тратить, – и, помолчав, добавляет: – Ты всё равно их не сможешь вернуть владельцу. Всё равно эти деньги грязные. Так что делай с ними всё, что захочешь. Что ты хочешь купить в первую очередь? – неожиданно спрашивает Чонгук, сам ещё не до конца понимая, что ему думать обо всём этом. Чимин закусывает нижнюю губу, а потом как-то горько признаётся: – Я хотел отдать эти деньги Тэ, но, понимаешь, денег тут, конечно, много, но это всё равно капля в море по отношению к их долгам за образование его братьев. Чонгук поджимает губы, хмурится и усиленно думает. Он вспоминает весь свой опыт работы в полиции; все те истории, что ему рассказывали как заключённые, так и сослуживцы. Чонгук вспоминает все шепотки в клубе; вспоминает тех людей, о преступлениях которых знает весь район (и этот же район упорно делает вид, что слышит их имена первый раз в жизни, когда полиция приезжает задавать вопросы). Чонгук закуривает и вместе с дымом выдыхает: – Чимин, я помогу тебе украсть ещё больше. Чимин вздрагивает, ошарашено смотрит на Чонгука и от удивления не может вымолвить ни слова. – Чимин, только обещай мне не стать подлецом, слышишь? – грозно поворачивается к нему Чонгук. – Только не смей становится подлецом! – Чимин, всё ещё ничего не понимая, лишь кивает. – Мы украдём столько, сколько нужно на оплату учёбы братьев Тэхёна, ни воной больше. И ты заберёшь Тэхёна, вы спокойно заживёте вдвоём. Но только, – вновь повторяет Чонгук, прекрасно зная, что, сделав первый шаг, назад вернуться очень трудно. – Обещай мне не стать подлецом.

***

Чимин не понимает, как они сделают это. Но Чимин соглашается. Потому что в их мире всё покупается, всё облагается налогом. И потому что Чимин хочет купить свободу.

VII

На самом деле грабить людей не так уж и сложно. Воровство – такая же работа. Тут так же нужны опыт, сноровка, практика и, главное, уверенность в успехе. Ведь когда ты звонишь питающейся одним рисом и водой пенсионерке, то просто необходимо, чтобы твой голос не задрожал во время разговора о том, что этой пенсионерке обязательно следует пройти проверку зрения в самой-лучшей-успешной-профессиональной-современной клинике, представителем которой ты и являешься. Чонгук, конечно, ни за что не опустится до такого. Да, возможно, он собирается нарушить закон, но закон в любом случае не является чем-то самым высшим и единственным верным в их мире. Закон – это не истина. И если, ограбив каких-нибудь мерзких ублюдков, Чонгук поможет Юнги вырваться, то он сделает это. Ведь закон работает так, что он карает бедных и защищает богатых. Чонгуку отвратительно это признавать, но он и был этим законом. Он видел, как закрываются дела, только потому что они были возбуждены против сильного. Он видел, как полицейские отделы, занимающиеся сбором налогов, не замечали в шкафах дорогих дизайнерских вещей и забирали газовые плиты в счёт уплаты долгов. Он видел, как люди перед ним стояли на коленях и молили не сажать их в тюрьму за кражу нескольких пачек риса, ведь иначе об их детях никто не позаботится. Он видел, как люди нагло закидывали ноги на его рабочий стол и говорили ему, что не собираются оплачивать эти штрафы, выписанные за неправильную парковку. Чонгук пошёл в полицию, потому что он хотел сделать этот мир лучше. Но его стремления нахуй никому не были не нужны. Он сам никому не был нужен. Как и все остальные люди, не способные похвастаться счетом в банке. И в итоге получается, что омеги идут в проституцию. Что родители убивают своих детей, чтобы их не убил голод. Что люди не получают должного лечения, образования и даже ёбанного крохотного шанса на жизнь. Они не получают ничего, кроме презрительных взглядов и замечаний «как так можно было упасть?». Чонгук не отрицает, есть преступники. Есть головорезы. Есть отбитые ублюдки, которым место за решёткой. Есть негодяи, мудаки и уроды. Но почему эту гниль никто не находит наверху? Почему эту гниль стремятся найти в каждом внизу? Будто бы хорошая зарплата является гарантом хорошего поведения. Но это нихуя не так. Это нихуя, блять, не так. Чонгук видел богатых и видел бедных. И богатых он хочет задушить собственными руками, в то время как бедным он хочет протянуть руку помощи. Но проблема в том, что его рука помощи так часто оказывалась протянутой слишком поздно, что её уже даже кусали, принимая за врага. Чонгук так, блять, надеется, что Юнги он ещё успеет спасти.

***

Самое первое, что нужно сделать, – это решить, кого грабить. У Чонгука и Чимина с этим нет никаких проблем. Они оба прекрасно помнят нескольких частых посетителей их клуба. Также они знают нескольких дворовых мальчишек, за деньги готовых последить за этими людьми. Проходит не так много времени – и у них уже есть список из фамилий и адресов. Второе. Нужно изучить дом. Нужно выяснить расположение камер, количество жильцов. Нужно узнать, есть ли собака. Нужно понять, какая система безопасности у этого здания. И запомнить, когда и кто уходит и возвращается. Это требует времени, но зато, когда в выходные ты понимаешь, что с виду примерная семья уезжает на дачу, то все твои старания окупаются. Третье. Непосредственно грабёж. Бесшумно проникнуть в дом. Судорожно начать складывать в спортивные сумки все вещи, которые представляют собой хоть какую-то ценность. Попытаться взломать сейф, понять, что ты не в боевике и что ты не хакер, поэтому деньги из этого металлического ящика тебе не светят. Выйти на улицу, избегая попаданий в камеры. Идти по той стороне, где гуще тень. Сменить несколько такси. Вернуться домой. Спрятать награбленное. Четвёртое. Продать всё. Да, по сути, они продают всё это за бесценок. Но они продают украденное людям, знающим, что это украденное. Они не могут потребовать полную стоимость. Они просто увеличивают список из домов, утешают себя надеждой на то, что вряд ли кто-то пойдёт писать заявление по поводу кражи золотой статуэтки, которая вряд ли была приобретена легально. Пятое. Придумать убедительную историю о том, откуда у тебя эти деньги. Шестое. Купить на них свободу.

***

Чимин со злостью выплёвывает: – Он просто взял эти деньги. Вырвал у меня, понимаешь? Нихуя не спросил. Ни одного ёбанного вопроса не задал. А просто начал судорожно пересчитывать купюры. Чимин прекрасно знал, что Тэхён ни за что не возьмёт денег. Что Тэхён не поверит ни одной даже самой убедительной сказке. Что Тэхён будет злиться, плакать и говорить, что он этого не стоит. Поэтому Чимин сразу понёс все эти деньги его отцу. – Он будто бы продал собственного сына, понимаешь? И блять. Глаза Тэхёна. Его глаза в тот момент, я их никогда не забуду. Я думал, что я сделаю его счастливым. Но в итоге я практически купил его у его собственного отца, которому похуй на Тэ, но которому не похуй на своих сыновей-альф. Теперь Тэхёна выперли из дома, типа пусть со своим хахалем идёт жить, им он нахуй не нужен. И я так мечтал быть с Тэ. А теперь он у меня дома сидит и смотрит в потолок, а я понимаю, что я ему жизнь, блять, сломал. – Чимин, – прерывает его Чонгук. – Ты не Тэхёна купил. Ты ему свободу купил. Это разное. Ты был бы мудаком, если бы за эти деньги сказал ему жить с тобой, трахаться и стирать твои носки. Но ты просто жизнь ему даёшь. Это другое. Это хорошо. Чонгук замолкает, запрокидывает голову и смотрит на небо. – Знаешь, на что тебе стоит потратить оставшиеся деньги? – Чимин что-то мычит, показывая, что слушает. – Пусть Тэхён пойдёт в старшую школу.

///

Юнги непонимающе смотрит на деньги, а потом вновь поднимает взгляд на Чонгука. Юнги часто давали деньги, его покупали, с ним обращались, как с вещью. Ему швыряли деньги в лицо, клали на стол, в карманы джинс. С ним смеялись, с ним спали и про него совершенно не думали. И Юнги привык к тому, что ему дают деньги как какому-то продавцу, предлагающему в обмен на эти бумажки что-то. Но Чонгук ничего не требует. Чонгук смотрит своими горящими глазами и говорит: – Возьми. Тут не много, но тебе хватит на то, чтобы уехать. Ты сможешь начать новую жизнь, – Чонгук, охваченный нерешительностью и смущением, не смеет посмотреть на Юнги. Он указывает на деньги и просто знает, что поступает правильно. – Чонгук, – выдыхает Юнги. Он не может сказать хоть что-нибудь, он широко раскрытыми глазами смотрит на предлагаемую ему возможность сбежать. Перед Юнги открывается путь к спасению, но он, как каторжник, привыкший к оковам, к цепям, к мраку и к неволе, лишь испуганно замирает, увидев распахнутую дверь. Всё его существо ждёт предательства, обмана, ловушки или хотя бы понимания того, какую выгоду всё это принесёт Чонгуку. Но Чонгуку это ничего не принесёт. Если, конечно, радость от чужого счастья можно назвать ничем. – Помнишь, ты говорил, что хотел бы жить у моря? – продолжает Чонгук, подстёгиваемый чужим молчанием и собственным волнением. – Ты можешь уехать к морю. В какой-нибудь город. В городах никто никого не знает. Ты начнёшь всё заново. Устроишься в какой-нибудь прибрежный ресторанчик. Будешь разносить лапшу и смотреть на море. И ты будешь гулять по вечерам. И тебе больше не придётся.., – Чонгук запинается, но быстро находится: – Делать то, чего ты не хочешь. И я оставил немного Хосоку. Так что тебе не прийдётся переживать о нем. И ты... Ты будешь счастливым, – и это звучит почти вопросительно. Чонгук вздрагивает, когда его ладони сжимают чужие руки. Он поднимает глаза и встречается взглядом с Юнги. Юнги практически дрожит, он судорожно дышит, но ему всё равно кажется, что воздуха катастрофически не хватает. И Юнги переплетает свои пальцы с пальцами Чонгука. И Юнги понимает, что Чонгук, оказывается, его любит. – Чонгук, Чонгук-а, – повторяет Юнги, желая в одном только имени выразить то, что он не в состоянии выразить словами. И Юнги жаждет этой новой жизни. Он хочет сбежать, он хочет вырваться. Он хочет забыть и быть забытым. Но он не хочет делать это в одиночку. И Юнги на самом деле знает Чонгука, и поэтому Юнги говорит: – Чонгук, ты же помнишь, что должен мне? – альфа непонимающе хмурит брови, но потом, когда Юнги продолжает, его лицо озаряется. – Я же тебя в «Closer» устроил, помнишь? И ты должен мне, Чонгук. И тогда я ещё не знал, что потребовать от тебя. А теперь знаю. Теперь я знаю, Чонгук. – И что ты хочешь? – хриплым голосом шепчет Чонгук, не замечая, как непроизвольно начинает оглаживать костяшки чужих пальцев и как сильнее начинает сжимать чужую ладонь. – Чтобы ты поехал со мной. Юнги подходит ближе. И они чувствуют дыхание друг друга, прикосновения друг друга и просто друг друга. – Я хочу, чтобы в моей новой жизни был ты.