Мать

Рюноске чувствует фантомные покалывания в области лопаток, в то время как настойчивый дверной звонок надрывно трезвонит на протяжение трех минут, если не больше. Накинуть на плечи плащ у себя дома было опрометчивым решением, ибо расёмон, подкованный на неприятные ситуации и оттого нервный, реагировал на каждый громкий звук, отдаваясь болью в спине, что как бы должно было сподвигнуть Рюноске к действиям. Тот продолжал стоять со стаканом молока в руке. С замученным и раздраженным видом. Звонок сходил с ума с ним в унисон. Обнаружить перед собой эту женщину ровно в полночь он уж точно не ожидал.  — Когда мы долгое время находимся в одиночестве, мы населяем пустое пространство призраками, василёк, — криво усмехнулась она, поправляя сумку на плече и отталкивая Рюноске с порога. — Знаешь, кто написал? Вела себя, словно у себя дома, и типун на язык тому, кто осмелился бы это озвучить. Разулась, вытащила тапочки Гин из полки для обуви, с трудом влезла в них и направилась в сторону столешницы, прямиком к недопитому стакану молока.   — Налей себе, — исторгнул из себя Рюноске, рывком срывая плащ и бросая на диван. — А то как с улицы. И болезненно поморщился. Ворошить собственные незажившие раны — верх интеллектуального развития. Хотелось верить, что мать расценит это колкостью. Но она не так проста, как кажется, и не воспринимает в свою честь то, что воспринимать не хотелось бы. Женщина допила молоко, носком тапочка поддела дверцу и выкинула стакан в мусорный бак.  — Все равно не стал бы пить после меня. Черт знает, насколько ее слова беспочвенны. Воспоминания о детстве мучительно высасывались из пальца, когда женщина, выпуская очередное колечко дыма изо рта, припоминала нечто смутное для самого Рюноске. Пусть восемь лет возраст более менее осознанный и, стало быть, то помнить нужно, он почти не представлял себя в этот промежуток времени и последующий до четырнадцати-пятнадцати. Что было довольно странным явлением, особенно если покоситься на его мать, которой не было с ним как раз с восьми. С ними. Но Гин здесь нет — она и не помнит, что мать была, потому нечего ей здесь присутствовать и нервничать понапрасну.   — Ты гадко с ней поступаешь, — как бы между дел отмечает женщина, водружая подбородок на изгиб локтя.   — Я гадко поступлю с ней, подкинув почву для рефлексии.  — Серьезно? А была такой милой дурочкой.   — В жизни не место таким. — По-твоему, лучше быть жестоким ублюдком, чем наивным дурачком, не ведающим в жизни разочарований? Ну и имбецил ты, если так думаешь, Рюноске.   — Я не видел другого. Они молчали довольно долго. Рюноске все чаще косился на пачку сигарет, но упертость не позволяла передумать так быстро после недавнего категоричного отказа. Зацепил насмешливый взгляд матери. Со звуком сомкнул челюсти. Раздражает, что он внешне так похож на нее саму. Не Гин — он. Вселенская либо несправедливость, либо расположенность, но Рюноске больше мандражило от гадкой неопределенности. Оставляет своих детей на попечении улицы, не стараясь искать, даже, кажется, не особо хотя, и уже потом, через столько лет, объявляется в жизни одного из них и так спасает одним своим существованием, что Рюноске в самом деле не осознает, что происходит, что из него лепит этот человек и что у него в итоге выйдет. Неизвестно, сколько прошло времени, пока она не решился сказать:   — У тебя был такой отец. На секунду она запнулась, словно жалея, что раскрылась, но быстро продолжила вещать, игнорируя вытянувшееся лицо сына.  — Он жил в другом конце города и никогда не приезжал. Не пытайся вспомнить. Он не хотел вас видеть. Боялся, как огня. А потом, когда у него отняли дом из-за недоплаты, я пригласила его к себе.  — И ты нас вытурила из собственного дома. Своих же детей. Из-за мужика. Особых эмоций не наблюдалось на его лице, да и глубокого смысла в словах ни грамма, сухая констатация фактов.  — Да, так и было. И самое смешное то, что ни ты не винишь меня, ни я не виню себя. Забавно. Правда, забавно. Мы больные.  — Ебанутые, — поправляет Рюноске. — Ты ужасная женщина. И чуть улыбается. Чувствует себя придурком.   — Принеси вина, милый. Если уж перебираем семейные косточки, то только так. Гин точно задержится на работе? Если ее несвоевременно отпустят пораньше, скажи, чтобы катилась к чертям до трех ночи. Если ты так хочешь — пусть. Забуду о существовании дочери. Ей не сложно. Она забыла про обоих лет на одиннадцать. Рюноске по-старчески закряхтел и лениво поднялся со стула, потягиваясь по дороге до шкафчика со спиртным. В голове протекала баталия без намека на завершение — баталия отдаленно светлых детских воспоминаний против нынешних определенно мутных. Его удивление не знало границ, когда на секунду победу одержало детство.  — Красное? — крикнул он из гостиной.   — Чего?   — Вино красное?   — Естественно, я что, пила хоть раз другое за всю жизнь? Верно, подумалось Рюноске. Не пила. Ни разу. Дарили шампанское или виски — продавала или передаривала. А еще она ни разу не изменяла той фирме сигарет, которая у нее сейчас в кармане. С подросткового возраста до сегодняшнего дня. Рюноске моет широкие бокалы и относит их на балкон, отдавая матери один из них вместе с бутылкой вина. Потому что алкоголь разливать она любила сама. Всегда. И это единственное, что на сей раз ему вспомнилось. Рюноске давится сигаретой и сдерживает себя от рассерженных рычаний в сторону смеющейся матери. Потому что это ведь вроде как нормально — позориться перед дорогими людьми. Потому что это вроде как нормально — прощать их.