мы едем, едем, едем

— Это вы, голубчик, зря так говорите. Никак это не «похабщина», обычные частушки. Служебная машина громко гудит, периодами издаёт такие звуки, словно пытается выхаркнуть собственные внутренности на асфальт. А вроде недавно Жилин провёл под ней целый день, а ей наплевать. Полнейшая неблагодарность. — Обычные? Вы вслушивались в текст, полковник? Вас не смущает эта…эта пошлость? Она же в каждом слове звенит! Ну что это такое: «Девки парня схоронили, из могилы хрен торчит»? Жилин с равнодушием воспринял приказ руководства, вверившее ему в руки Журналиста. Он давно знал безумный характер этого товарища, даже передачу пару раз смотрел, но быстро засыпал под гнусавый голос. Но оказалось, что у этого волчка нет никаких границ: настолько ему захотелось на место загадочного убийства, что он поднял на уши всех начальников. И те в обязательном порядке усадили беспокойного Журналиста рядом с преспокойным Жилиным. И сейчас Жилин даже немного жалеет, что согласился. Журналист занимает слишком много места: он изучает содержимое бардачка, который не открывался с тех времен, когда Жилин бегал в лейтенантах, просматривает все кассеты, мирно лежавшие под бардачком, проверяет вооружение самого Жилина, чуть не выстрелив в лобовое стекло. На всё это Жилин тяжело вздыхает и забирает из загребущих рук свои вещи. В конечном счёте Журналист добирается до музыки. — Не вижу здесь ничего противозаконного, — отвечает Жилин. — А я вижу! Здесь нарушены все законы музыкальной индустрии, а ещё такие отвратительные песни извращают ваш вкус, полковник. А я о вас беспокоюсь. Жилин снова вздыхает. Ему нечего ответить на эти речи, поэтому он выворачивает руль вправо. Журналист сдавленно охает от резкого удара о дверцу. — Да вы псих! Убить меня задумали? — Да нет, в магазин зайти хочу. Вам взять чего-нибудь, голубчик? — мирно спрашивает Жилин, глядя на красное лицо рядом с собой. — Адекватного отношения к другим, и оставьте его себе потом. — А попить? Журналист фыркает и скрещивает руки на груди. Жилин такое поведение терпит уже на протяжении десяти километров — он не удивлён. Только дёргается краешек губы. Чудик такой. В магазине его обсчитывают на пятнадцать рублей. Продавца не смущают даже погоны. Он приторно улыбается, ласково что-то лепечет про уставший вид и про лишнюю булочку такому замечательному человеку. Но кармашек на фартуке уже топорщится от недостачи. Жилин не обращает внимания. Он забирает продукты, даже не прощается с немного расстроенным продавцом. В его мыслях дальняя дорога и неугомонный спутник. — Холестериновые ангелы смерти, вестники убитого пищеварительного тракта, — вместо благодарности вещает Журналист. — Чего? — Выпечка ваша, говорю, вредная. — А, ну, что было. Но, несмотря на свои недовольства, Журналист берёт пирожок и рассматривает его со всех сторон. Будто это улика. Жилин на это только усмехается и заводит мотор. — Да вы кушайте, голубчик, только салон маслом не пачкайте. — А вы? Жилин отмалчивается. Он пытается сосредоточиться на дороге, но серая змейка расплывается перед глазами. Сейчас бы выпить кофе, который плещется в термосе, а потом уж ехать. Но останавливаться не хочется. — Чёрт возьми, с луком! Какая же это мерзость, — неожиданно выдаёт Журналист. — А чего вам не нравится? С луком тоже ничего. Журналист крутит магнитолу, чтобы эти задорные мелодии стали тише. Жилин пытается возразить, но Журналист непоколебим — он затыкает полковника вопросом: — Хотите? — Ну, я бы съел, конечно, но давайте это, приедем на место сначала. Погодка что-то разгулялась, как бы дождя не было. — Я не об этом спрашивал, полковник, — с нажимом говорит Журналист. — Я чётко спросил: хотите? Думается, что я должен получить такой же чёткий ответ. — Ну, хочу. Чего ж с того? Журналист хмыкает. Внезапно губ Жилина касается пирожок и настойчиво так проталкивается в рот. Полковник сжимает губы, стараясь при этом не потерять управление от нахлынувшего шока. — Какой же вы строптивый, — ворчит Журналист. Жилин уворачивается. — Пр…прекратите! Ч-что вы делаете?! — Я хочу вам помочь. Вы же голодный. — Я и сам взять могу! Но Журналист очень упрям. Серьёзность его намерения передаётся и Жилину, от чего тот сдаётся и кусает край пирога. По подбородку начинает стекать джем, капая на китель. — Ой, а я думал, что с луком… Он тянется к лицу полковника, но тот опережает Журналиста, вытирая ладонью вязкую сладость. А потом быстро слизывает её с кожи. Со стороны пассажирского сидения слышится тихое оханье. — А я бы мог сам… — Что? — Вытер бы салфеточкой, говорю. Сам. Вам. Бесконечные деревянные домики сменяются бесконечными полями, на которых изредка виднеются зелёные ёлочки. Музыка с бодрых частушек сменяется хриплым шансоном. Заведённый Журналист сменяется молчаливым. — Эй, хороший мой, вы мне водички не дадите? Журналист оживает. Он хватает бутылку, открывает её, но в руки Жилину не даёт. — Ну чего за шутки, голубчик? Дайте попить. Пожалуйста. — Я хочу сам утолить вашу жажду. Журналист придерживает Жилина за затылок, другой рукой пытается попасть горлышком по губам. Но получается неважно, вода попадает на несчастную форму. С неё уже можно пить морс. Журналист шипит от недовольства. — Я уто…утолился, голубчик. Бутылка падает в пакет, и Жилин облегченно выдыхает. Заставь дурака Богу молиться… — Я хотел вам помочь, — бормочет Журналист. — И вы это, помогли. Журналист отворачивается к окну, трёт пальцем стекло. Ему нужно куда-то деть свои неуёмные силы, запертые в машине. Он готов бежать рядом, лишь бы не сидеть на одном месте и выслушивать жуткие тексты про мать и братву. — Полковник. А я у вас спросить хочу. Вы не возражаете? Жилин пожимает плечами. Абсолютно всё равно, что слушать: Журналиста или Круга. — Вот знаете, милиция — это такое заведение… Для кого-то, как отец родной, а для кого-то — мать честная. Почему вы решились на такую неблагодарную работу? — Ах, голубчик, такие вы вопросы задаёте, конечно. Как на допросе, ха-ха. Ну, как бы вам сказать, нравится, вот и всё. Вот и весь, как говорится, разговор. — И вот так ездить нравится? — Ну, это…да. — И постоянно гоняться за опасными элементами? — Ну, нравится. — Все праздники проводить в отделе? — Ну, я уже привык. — И я нравлюсь? Жилин замолкает, с удивлением смотрит на Журналиста, который трёт краснеющие щёки. В его апатичном взгляде проскальзывает непонимание. — Чего? — Ну компания моя, общество… — А, так бы и сказали. Ну, неплохо так едем, веселее, чем обычно. А вы чего, хороший мой, к нам хотите? Журналист задумчиво смотрит на Жилина, тому даже кажется, что в нём прожигается дыра. Аж скулы немного сводит от такого внимания. — Не-е-ет, вряд ли. Хотя форма у вас ничего. Вам она точно идёт, полковник. Жилин давится слюной, отрывисто кашляет. Он, конечно, получал комплименты, но точно не такие. Обычно про работу, про бесстрашие, но не про внешность. — В-вы флиртуете со мной? — Чёрт, как вы вообще дослужились до своих звёзд с таким уровнем понимания ситуации? Тормоза отчаянно визжат, вместе с ними визжит и Журналист. Он упирается ладонями в панель, дабы не сломать себе что-нибудь. От такого резкого движения очки слетают куда-то вниз. Пока Журналист пытается отдышаться, Жилин достаёт потерю и медленно надевает её на пассажира. — Неловкий такой, — бормочет он, пытаясь дужками не выколоть случайно глаз. — Зачем… Зачем вы, зачем вы так? Полковник смотрит на Журналиста, слабо улыбается. А у Журналиста в голове играет марш Мендельсона. Он понимает: вот это — нужный момент! Тянется к сухим потрескавшимся губам, вытягивает шею, закрывает глаза… Только бы не нарушить… — Плохо вам, хороший мой? Вы выйдите, подышите. А я пока кофе попью. У Журналиста нет слов, одни непрофессиональные маты. Он выскакивает на улицу и отходит к обочине. Машина так и стоит посередь дороги. Сейчас бы сигаретку с мундштуком и бокал вина, а не вот это вот всё. Жилин подходит к Журналисту и протягивает ему кружку, из которой тянется бледный пар. Хочется уже скорее приехать, без всех этих приключений. Усталость за неделю берет своё. — Почему вы такой тугодум? — шипит Журналист и отталкивает руку Жилина. — А чего я-то? Журналист буравит взглядом полковника. Не может же он быть такой непрошибаемой скалой. Или может… С протяжным стоном Журналист утыкается лбом в грудь Жилину. Китель ещё не просох от воды, да и джем с него никто не стёр. Оказия какая. — Может, таблеточку? Или пакетик? Если вы вдруг стесняетесь… У меня тоже была такая болезнь, не мог ездить, сразу же начинало тош… — Поехали, — перебивает его Журналист и идёт к машине. На лице у него кусочки вишни и разочарования.