Save Me

Солнечный свет сжег воздух вокруг А в моём оконном стекле разбитые мечты Я потерял себе место: по дороге или в утробе.

      Временами хочется забыться. Кричать. Плакать навзрыд. Разрывать руками неосязаемую психогенную боль, которая, не жалея, карябает измученную душу. Но никак. Что-то всегда останавливает, может это привычная до свербящих болей в глазницах хрустальная люстра под потолком, или тёмные обои с треугольным принтом, или верная бутылка зернового виски под мягкой ладонью. Чимин не хочет разбираться, он припирает одну ногу плотнее к себе на стуле, закидывает на колено вытянутую руку со стаканом, и плавно поворачивает голову к окну. Ночной город красив — с этим не поспоришь. Все эти эффектные багряно-фиолетовые огни, будто мишура на изломанной предновогодней ёлке, которая так нравится и взрослым, и детям. Он знал, что заплутает в этом каменном лабиринте, когда только коснулся неведомой земли, держа в руках единственный чемодан. Знал, что увязнет, если будет не аккуратным, знал, что его может занести в самые не лучшие ситуации. Но он никак не мог знать что за дар ему преподнесёт жизнь. Стечение обстоятельств. Драматическая случайность. Веление природы. Неудачная наследственность из третьего колена. Да что угодно, он ещё не разбирался и даже не думал над причинно-следственной связью.       Ветер приятно заносит в квартиру и обдаёт прохладой разгорячённое лицо, отчего парень прикрывает глаза и встряхивает головой, опуская отросшую чёлку светло-розового оттенка. В полумраке спальни она отдаёт тусклым и тёмным, под стать душевному состоянию. Внешне так мягок, красив и нежен, с глубоким карим цветом глаз, смуглой кожей и мягкими, пухлыми губами. Конфетка, приз, прелестная забава – для всех кому приглянется милый товар. Горло обжигает терпкий алкоголь, и Чимин сладко причмокивает, облизав губы. В ванной затихает душ и открывается дверь, выпуская одного из постоянных «покупателей». Парень склоняет голову набок, бегло оценив объект – не так уж и плохо. Клиенты бывают разные, но отличие Пака в том, что он на вес золота. Просто так в постель он не полезет, исключительно дорогой покупатель и дорогая игрушка. Больше можно, меньше нельзя.       Его цикл жизни слишком дорого ему обходится.       — Куколка, иди ко мне, — мурлычет хриплый голос.       Образы, лица, фигуры, клички, голоса. Чимин их не запоминает. Старается выровнять баланс между упоительным опьянением и трезвой извилиной. Плохая работа не имеет места быть. А развязное и обмякшее тело с покладистой лаской будет в самый раз. Идеально.       Скрип постели и широко расставленные, мускулистые бёдра. Чимин сжимает с силой бледную, немного дряблую кожу и подаётся вперёд, вылизывая кривой узор под пупком. Запах мыла и кожи, грубоватые пальцы в малиновой макушке и блаженный выдох, он вырезает свой узор, грубый и неровный в голове Пака. Можно ли пасть ещё ниже? Чимин может попробовать. Возможно, он уже одной ногой там.       Чужой член стоит твёрдо и касается головкой мягкой щеки, размазывая естественную смазку, но он держится, заточенной выдержкой годами. Держится и принимает в себя без остатка, до привычных слёз в уголках глаз. Ничего, ведь это можно и скинуть на естественный процесс оральных ласок.       Потому что Чимин и забыл, когда в последний раз плакал.       Каждый раз. Раз за разом, три раза в неделю он будет вдыхать тяжёлую ткань простыней, вдавленным чужой ладонью, имитировать и вилять, податливо изгибаясь навстречу, мечтая лишь быстрее измучить партнёра. Сдирая кожу об грубое дерево изголовья, смотря прямо перед собой на искажённый образ, и улыбаться похабно, оголяя ровные зубы. Им так нравится. Нравится видеть разложенного мальчишку, демонстрирующего фальшивое наслаждение.       Порванное и неровное дыхание, убаюкивающие укачивание под скрип матраса и позабытая бутылка верного виски с полупустым бокалом. Чимин улыбается, поднимая мутный взгляд. Он мыслит как пессимист, пошутил бы кто над ним и его жизнью, пока он скачет на члене и так усиленно гипнотизирует взглядом бутылку на столе. Чимин всегда после остаётся один в такие вечера. Никаких прелюдий, всё за весомую цену. Он — своё тело, а ему — нужную сумму. Всё равноценно. Деньги пахнут ещё приятнее, нежели приходящие тела, они пахнут жизнью. Его жизнью длиною в неизвестность.       Крошечное отражение в блике на бокале выжигает лишь одно ему определение, обрубая все другие едкие и нелепые шутки.       Шлюха.       Дорогая, красивая, сладкая, экзотическая и такая нужная для соскучившихся душ.       Между ног уже нестерпимо жжёт, и ему остаётся лишь молиться на близкий конец. А потом приходит тишина, короткий перерыв перед душем и мягкая ткань пододеяльника на бёдрах, мужчины почему-то взяли в привычку целовать его в висок перед уходом. Будто удержаться не могут, дарят восхитительное тепло, несуществующую надежду и уходят с чувством выполненного долга. Чимин свешивает голову с матраса и взирает на мир вверх ногами, стирая ненужный след с виска и ведёт взглядом по столу, дальше к окну. Видит бока какой-то яркой вывески. Она мигает и отдаёт бликами к краям рамы. Красиво.       А Чимину тихо.

***

      — Ты как? — Тэхён укладывает голову на ладонь и сочувствующе смотрит на подошедшего парня. У того в руках чек за заказ и под мышкой недавно купленное портмоне, которое тут же отправляется в карман кожаной куртки.       На улицах Нью-Йорка сегодняшней ночью довольно прохладно, Чимину нравится такая погода, она, скорее, к дождю. А дождь он любит, любит слушать, как он барабанит по поверхности и медленно гипнотизирует в спокойствии.       — Отлично, — мурлычет Пак, посылая товарищу улыбку, и тут же усаживается у окна, доставая телефон. — Погоди, маме отправлю денег.       А вот по Тэхёну и не скажешь, что он в восторге от прохлады, теплолюбивое создание, вечно кутается в шарф и самое тёплое пальто, бормоча под нос о том, какой хладнокровный у него дружок, чем вызывает у Чимина улыбку и показанный язык. После тяжёлого дня Пак, как всегда, вытаскивает его на прогулку, и они засиживаются в любимом китайском ресторанчике.       — Может, съездим на выходные за город и отдохнём в тишине? — Тэхён улыбается миловидной китаянке и принимает миску с горячим супом.       — Можно, если никаких заказов не будет, — Чимин кажется равнодушным, буравит взглядом экран телефона и, наконец, откладывает его в сторону, а на вопросительный взгляд товарища, спешит ответить. — Да мама опять говорит, что слишком много высылаю, питаюсь ли я тут хоть, и деньги обратно перевела. Мол, в этом месяце я ей уже деньги переводил.       — Она у тебя милая. Она беспокоится о тебе, и это нормально.       — Всё равно она не отвертится. Я уже открыл вклад на её имя, — парень пожимает плечами и принимается за свою порцию.       — Ты к чему её так упаковываешь, планы какие-то есть? Ты же знаешь, она сюда не переедет. Или приданное ей готовишь? — Ким улыбается во все тридцать два и игриво подмигивает. — Кстати, что там у неё с мужчиной тем?       — Всё прекрасно, жизнь ключом забила, и через восемь месяцев у меня будет сестренка.       Воспоминание о матери отдаёт приятной теплотой в груди Чимина. Когда он узнал о том, что мать, в конце концов, воспрянула духом, смогла найти себе хорошего и надёжного мужчину — счастью предела не было. И он чувствовал себя обязанным обеспечить матери жизнь, хотя бы так, издалека обезопасить её и радовать если не деньгами, то хотя бы маленькими подарками. Конечно же, возмущению и тревоге не было предела, в конце концов, родной сын за границей и очень далеко от неё. Сердце матери неустанно волнуется. Ведь сын для неё прилежный студент четвёртого курса с хорошей стипендией и подработкой в лучшем кафе города.       Да только ничего из этого не было у Чимина. Всё до тошноты грязно и липко. Чимин вертит головой в сторону выхода, когда слышит звон колокольчика: в кафе входят двое парней, они стряхивают крошечные капли моросящего уже дождика и проходят вглубь зала в их сторону. В офисных строгих костюмах и широких сумках от рабочего ноутбука. Оба немного уставшие усаживаются неподалёку, и один из них, который с длинной влажной и кудрявой чёлкой, тянет руку вверх, демонстрируя дорогой роликс.       Чимин смотрит бездумно, проглатывает остывший суп и опускает взгляд. Что-то неприятное в груди клокочет, расцвета неприятной картинкой. Тэхён замечает, как рука товарища непроизвольно прижимается к виску и в продолжение зачёсывает пальцами волосы назад, стараясь не задерживаться у зажившего, сморщенного шрамика у самых корней волос.       — Эй, — тихо и осторожно зовёт Ким, Чимин поднимает взгляд и вздрагивает в полуулыбке.       Голоса отвлекают Пака от дальнейшего вопроса, и он подвисает на широкой спине всё того же парня. Что-то смутно знакомое в этом профиле, в этой невзрачной горбинке на носу. Парень больше похож на иностранца, только разрез глаз выдаёт его корейские корни. Он красивый, и смех у него бархатный, разнится с тем, что он уже слышал. Будто что-то идентичное только в меньшем количестве. Отсюда недостаточно видно.       — Тот парнишка, розоволосый, с тебя взгляда не сводит, — партнёр темноволосого нарочно говорит громче и бросает ясный взгляд на Пака.       Чимин быстро отворачивает голову, ровно в тот момент, когда к нему обращается пара тёмных глаз. Прожигает так же, как и он. Чимина передёргивает, он ведёт плечом, думает показалось. Бросает несколько купюр у их с Тэхёном тарелками и быстрым шагом удаляется из помещения. Ему срочно нужен глоток свежего воздуха или он провалится прямо там на шатких ногах. Тэхён спешит следом, наплевав на то, что они и так знатно сейчас кипиш навели.       Чимин тормозит у столба, цепляется разгорячённой рукой о влажный столб, хватается за грудь и тяжело вдыхает с надрывом, зажмурившись. Ким мечется вокруг него, дрожащей рукой набирает номер такси, а другой придерживает Пака. Смотрит с тревогой и не понимает. Чимин на его памяти никогда не страдал смущением или панической атакой перед незнакомыми людьми, так что произошло сейчас?       — Всё нормально, — обрубает Чимин и мотает головой, отгоняя непрошеные картинки.

***

      Биты мягко бьют по вискам, позволяя мелодии просочиться глубже в самое нутро, опаляя ритмом. Кажется, будто все внутренности вибрируют с каждым ударом, с каждым прикосновением, выдохом и вдохом. Чимин дышит, старается. Он запрокидывает голову назад, упираясь затылком в чужое плечо и лениво прикрывает глаза, когда испачканный указательный палец отодвигает нижнюю губу и скользит по нижней десне, растирая лёгкий порошок. Чимин тяжело вздыхает и тут же поддевает языком местную чуму, позволяя уже двум пальцам проникнуть в рот. Всегда совсем немного, потому что так нравится его «покупателю» — самому важному, дорогому.       Бархатные и приглушённые софиты играют по-своему, затемняя две фигуры в центре клубного зала, наполненных танцующими телами. Чимин поднимает руку и зарывается в короткие угольно-чёрные волосы, сжимая их у самых корней, пока чужая рука блуждает под кромкой тонкой кофты на животе. Сейчас Чимину фальшиво хорошо, ему нравится горячее дыхание над ухом и влажный язык на шее, нравится, как длинные пальцы мнут его кожу на боках, как короткие ногти царапают, заставляя выгибаться в пояснице. И ужасающий память образ точеного лица с агатовыми глазами, смотрящих тебе в самую душу и выворачивающими наизнанку, уже не кажется таким пугающим. Тонкие губы вырисовывают мягкие узоры, а язык ласкает особенные, уже заученные точки. Чимина трясёт от желания. Какого только? Ему не страшно, ему плохо, плохо настолько, что каждый следующий раз их встречи он желает поскорее закончить и уехать домой в полуобморочном состоянии. Измученный, с треснутой надеждой, что он когда-нибудь ему надоест. Но этого не происходит почему-то.       Как же душно, яркий танцпол вибрирует и едет по всем фронтам, когда ноги вдруг становятся ватными, но его держат крепко. Пак ощущает, как о его задницу трутся пахом, внушительный бугор под молнией. Сейчас, ещё потерпи. Смазанный поцелуй приходится в самое ухо, и вот он уже уводит Чимина в их привычное место, в самую дальнюю, крошечную комнату на первом этаже под лестницей. Его личный кабинет, и до боли в глазницах привычное место встречи. Чимин не любит это. Не любит свою чёртову жизнь и это, к сожалению, красивое лицо. Каков шанс встретить своего бывшего одноклассника спустя несколько лет, да ещё и в другой стране? Какие-то жалкие десятые, но Чимин большой счастливчик по судьбе. Счастливчик — должно быть сказано с ядовитым оскалом смердящей твари из самых глубин адовых червоточин. А в ответ Пак может лишь кивнуть и играть по правилам.       Чон Донук — худший его кошмар.       Чертовски обходительный, тихий, почти ласковый, но с поганым языком и гнилым характером. Чимин давно это понял, ещё когда первый раз увидел его в старшей школе на родине. Кто бы знал, что этот мальчишка с блестящими, большими агатовыми глазами превратится в это нечто?       — Какой же ты красивый, Чимин, — шепчет будто в лихорадке, дёргая на себя пуговицу джинсов, притягивая Пака к себе ближе для смазанного и больного поцелуя, потому что оборвано и грубо. — Давай же.       Пальцы грубо сжимают челюсть, а тёмный взгляд ловит карие, помутневшие и дёргает до хруста в шейном позвонке. Приходится слушаться, покорно высунуть язык и с ехидной ухмылкой медленно провести по подбородку к губам, вызывая шумный вздох и грудной смех вместе с жадным и глубоким поцелуем. Чужой язык груб, зубы острые, а руки прикосновениями полосуют хуже ножа. Чимин оказывается прижатым к шкафу, который знатно шатается от внезапного напора двух тел. Спущенные джинсы и бельё лишают единственной, фантомной защиты, а стенка мебели пахнет, как и положено — деревом. Дорогим и натуральным. Донук любит долго, глубоко и с нежностью, перерастающим в нескончаемую жажду. Чимин больше всего ненавидит четверг, себя и свою зверскую никчёмность, и нежелание менять уже хоть что-то.       Пак жмётся щекой к стенке шкафа, цепляется пальцами в его края и прикрывает глаза, когда ощущает холодящую смазку меж ягодиц вместе с пальцем, который особенное внимание проявляет к проходу. Пак не сжимается, ему не нужна подготовка, потому что знает — лучше уж он сам себя подготовит перед встречей, чем позволит себе терпеть нестерпимую боль. А так хотя бы не страшно, почти легко, не считая полного отсутствия возбуждения и лёгкой рези от грубого толчка по налитые возбуждением яйца. Чон надавливает ладонью на поясницу Пака, заставляя прогнуться, хватается за край футболки, наматывая её на кулак, двигает бёдрами плавными и глубокими толчками. Чимин разлепляет губы и позорно стонет, когда задевают простату. Какая-то смазанная картинка маячит перед глазами, щека горит и Паку приходится глухо простонать в тыльную сторону ладони, утыкаясь лбом всё в ту же стенку.       — Я же просил, — Донук грубо одёргивает его за волосы на затылке и жмётся щекой к влажной макушке, вызывая болезненный спазм на лице. — Не разрабатывать себя перед встречей со мной. Сколько раз повторять?       Чон злится, и Чимин старается абстрагироваться. Размазывая все рецепторы боли лишь на одной точке, к той, которой он привык за несколько лет, к той, которой даже ненависти нет. Виски прошибает режущей болью, такой родной, но к ней всё равно никак не привыкнуть. В этот вечер он слишком сильно выпил, боль лёгкой пульсацией отдавала вначале, пока не превратилась в какой-то белый шум, разрывающим голову на части. Он не помогает себе. Наоборот. Запускает механизм самоуничтожения и глушит это в любой другой прихоти. В такие моменты не так страшно, как если бы он был дома один в четырёх стенах. Не страшно корчиться от ослепляющей боли и выть в подушку до глухой усталости.       Чимин не вспомнит этот вечер, не запомнит жёстких рук и холодного голоса. Только тело будет напоминать наутро, что ему пришлось стерпеть, прежде, чем приличная сумма в смятом конверте поместится в его карман куртки. А потом по новому кругу. В агрессивном режиме. Нон-стопом. Сейчас Чимину снова тихо, пока автомобиль с салоном, пахнущим хвоей, отвозит его внезапно домой, и даже сидящий под боком Чон не пугает. Он впервые касается его иначе, бережно и как-то по-дикому непривычно, оглаживая покрасневшие костяшки. Похоже, приступ Пака его спугнул. Но с чего бы вдруг? Чимин жмётся головой к прохладному стеклу, запотевший круг от его дыхания постепенно уменьшается, стоит только ему чуть повернуть голову и взглянуть на сосредоточенный профиль Донука. Он бы решил, что тот испугался, вдруг забеспокоился, но ведь таких эмоции не заложено в Чоне. Это просто исключено из его правил. Невозможно и неверно. Сбой в системе. Не иначе.       В купленной квартире пахнет дымом и хлоркой. Донук морщит нос и припирает вялого Пака к стене, придерживая одной рукой за талию, пока защёлкивает дверной замок.       — Что с тобой было? — вдруг интересуется он, пока Чимин слабо вырывается из рук и по стенке плетётся к ванной. От запаха табака становится дурно совсем, и самое лучшее сейчас — запереться в ванной и утопить себя под водой. Чон не противится, позволяет спрятаться, и уходит в сторону кухни. Он будто у себя дома и знает, где что лежит, куда будет переставлено. Он изучил Чимина всего.       В квартире хрустально, даже ненормально чисто, всё лежит в определённом порядке и в минимальном количестве. Донук знает о нездоровой мании Пака, которая выражается из-за ярко выраженного обсессивно-компульсивного расстройства. Что стало причиной, Чон не знает и никогда не вдавался в подробности, но после сегодняшнего сорванного вечера, внутри что-то надломилось. Увидеть такого Чимина оказалось слишком страшно.       Чимин дрожащими руками выкручивает кран, его трясёт после перенапряжения и остаточного эффекта от наркотика, мир обретает более чёткие очертания, он лезет под душ прямо в одежде, сдирает с себя промокшую тонкую кофту, тянет жёсткую ткань джинсов и надавливает с силой ладонями на веки. До тех пор, пока тёмные круги не расплываются под коркой. Ощущение грязи повсюду. Как бы он ни натирал кожу жёстким ворсом мочалки, внутреннюю грязь не смыть. После его приступов всегда накатывает скулящая истерика, а наличие хозяина квартиры за дверью лишь усугубляет. Грязь въелась в него, как смола. Он весь покрыт ею, изнутри. Глубоко-глубоко внутри, позволяя ей себя сожрать и обглодать каждую косточку с противным чавканьем. Каждый раз. Грязь. Грязь. Грязь!       Чимин сам словно опухоль. Абсцесс своей заплутавшей жизни, которую он вычищает с маниакальным желанием, засоряя лишь сильнее.       Потухший взгляд карих глаз утыкается в сточную дыру и весь он замирает под струями тёплой воды, и стоит так, пока пар не наполнит помещение, пока уставший мозг не даст импульс и не заставит сдвинуться с мёртвой точки. Но в этот раз импульса нет, Чимин опускается на пол по тёплой кафельной стенке и закрывает глаза, прислушиваясь лишь к стоку воды.       Чимину тихо, и боль постепенно уходит, оставляя после себя ленивую усталость. Всё прошло, и он может спокойно, без тяжести задышать. Теперь всё хорошо. Более чем. Донук не стучится, не тревожится, он ждёт Пака в их спальне и курит привычную, дорогую сигару. Чимин выходит к нему только спустя час, по горящим щекам и пышущему жару от чистого тела, Чон понимает — тот снова варился в горячей воде и обтирался как в последний раз. Чимин всегда такой чистый, светлый, вкусно пахнущий, и сейчас выглядит так же, только молчаливый и потухший. Может быть, устал? Чон молча следит за тем, как он в спальню входит, в махровом халате и полотенцем в руках, прислушивается к лёгким шагам и тому, как тот взбирается на постель. Подбирается к подушкам и скручивается в позу эмбриона, руками сжимая всё то же полотенце и пряча в нём лицо. От этого зрелища и густой ауры сквозит тихим отчаяньем. Впору вены себе вспороть и смотреть на то, как кровь хлещет — и то красочнее будет выглядеть. Донук тушит сигару и подходит к постели, нависая высокой тенью прямо у окна, но Чимин не реагирует.       — Что с тобой произошло? — голос Чона звучит слишком громко, а ночной отсвет с окна как-то слишком вдруг режет глаза, и Чимин лишь сильнее зарывается в махровую ткань, вдыхая запах порошка.       — Голова болит. Слишком светло…       Чон хмурится, поджимает губы и переводит взгляд на раздвинутые шторы, привычный свет ночного города не настолько ярок, но, тем не менее, он возвращается к окну и одним резким движением погружает спальню в кромешную тьму, слыша облегчённый вздох с постели:       — Спасибо…       Голос Пака звучит надломлено и хрипло. Он видит его таким впервые, слишком бьёт контрастным резонансом, слишком непривычно, слишком плохо. Слишком. Что-то неприятно шевелится в груди и пугает, заставляя замереть и не тянуть своих рук. Чон ложится прямо в одежде рядом, на бок, и смотрит на укрытое лицо, на влажные темно-розовые отросшие локоны, на хрупкие руки, поджатые ноги и оголённое колено. Что же это? Донук не совсем понимает, он остаётся лежать так рядом, пока дыхание Чимина не замедляется, уведомляя о том, что тот, в конце концов, уснул.       Чимин не узнает, а Чон использует момент, чтобы притянуть к себе чуточку ближе и уткнуться лбом в тонкие кисти, уложив одну руку на хрупкую талию. Чимин не узнает, потому что наутро рядом никого не будет. Только лишь смятый конверт на соседней подушке и аромат табачного дыма.

***

      У Чимина есть квартира, есть друзья, есть любимая учёба и ненавистная работа, драйв наполненной жизни и много денег. Но из всего он оставляет себе самую малую часть. Он так считает нужным. И никто не вправе его упрекать, завяжи себе язык в узел и подавись, или, лучше, проживи в его шкуре хотя бы неделю. Справишься? Он лишь фыркнет тебе в лицо и размажет кровавыми дорожками весь твой путь, потому что ты самоликвидируешься, если не найдёшь звериных сил на рывок вперёд.       В день, когда Пак слышит слова Билла — своего босса — вроде бы, должно быть облегчение. Его избавляют от уймы толстосумов, продавая чистую шкурку лишь одному, самому дорогому клиенту. Но отчего-то Чимин решает уж лучше те, чем один этот. Потому что их связь и так похожа на воспаление последней стадии.       Ещё в школе, с приходом новичка, Чимин купился на очаровательные агаты и мягкую улыбку. Ещё в школе он втрескался с треском. Это было похоже на взаимность, пока что-то не поменяло очаровательного новенького на все 180 градусов с оглушительным хрустом. И эти шальные качели выворачивали наизнанку, вгоняя его то в глубокую депрессию с отказом в еде, то подбрасывало в океан взаимной эйфории. Чон был похож на обострённое биполярное расстройство. Полнейшее крушение всех юношеских привычек. Чимин не понимал и не знал, что с этим делать, ровно до того момента пока о его предпочтениях не стало известно. Донук насмехался, притворно изображал отвращение и множество глаз с упрёком выкрикивали лишь одно: «гей».       Неприемлемо. Отвратительно. Ненормально. Постыдно. Ужасно. Грязно.       Но Чимин доучился. Огрызался в ответ, терпел и учился, желая лишь одно — переехать и стереть из памяти Чона окончательно и бесповоротно. Для Донука была важна лишь собственная безопасность и когда их отношения приобрели другой оборот и полились слухи, из них двоих испугался лишь один. Обрёл панцирь предателя. Пака затягивало и подкидывало обратно, каждый раз, когда Донук вдруг вновь объявлялся в его жизни, знакомых это всё удивляло, но зато самому Донуку было весело, разыгрывая искреннее сожаление и попытку сблизиться. Чимин перестал понимать что-либо и с отчаянным рвением сбежал в другую страну, оставив мать дома. Она была не против, помогала первое время деньгами, Чимин поступил с первого раза, всё шло хорошо, пока он вдруг не оступился по, казалось бы, видимому пути. Мир вдруг на мгновение потух и потерял звук, а неоплаченный счёт стал грузным ошейником, тянущим в неумолимую пропасть. Тогда-то и подвернулась возможность заработать. Попытаться помочь себе и вернуть матери всё, что он задолжал за те три года.       Он хотел обеспечить единственную и родную, и пусть она не знает всей прелести жизни своего чада, пусть, зато Чимин чувствует облегчение, удовольствие и полноценное счастье. Всё было бы неплохо, пока ему на глаза не попался клиент с многоговорящей фамилией Чон. Снова здесь. Но теперь без видимых скачков. Один и тот же, закоренелый и пугающий, с редкими всплесками странных прикосновений, от которых прошибал забытый ток и сердце делало кульбит в грудине. И Чимин позволил себе забыться, насладиться. Молча, не распыляясь о чувствах больше никогда и ни разу. Он просто потреблял то, что ему дают, глубоко-глубоко вдыхая спасительный аромат хрустящих купюр.       Шлюха.       Звучит клеймо, выжженное на лбу. Но в этот раз об этом никто не кричит на каждом шагу, здесь всем плевать друг на друга. Кто как горазд жить, чужая проблема не ебет — и ладно. А теперь Донук душит по-настоящему. Чимин начинает раздражаться и не понимает всей это одержимости к себе.       — Теперь у тебя один клиент и на постоянной основе, — вторит Билл при их последней встрече в доме Пака. — Ты должен радоваться, он платит охрененные бабки, купил тебе квартиру, и теперь ты будешь ездить с ним на шикарные вечера.       Чимин сидит с непроницаемым лицом, лишь бровь скептически изгибает. Ну да, ну да. Как зверюшка с симпатичной и плюшевой мордочкой, и красивой ленточкой поперёк. Чон не умеет выражать чувства, как подобает нормальному человеку. Это испорченный овощ, гниющий изнутри уже давно, с малых лет, но с такой красивой и насыщенной оболочкой, напичканной дифенилом. Идеально, а кто знает, что бывает если злоупотребить этим веществом? Именно.       Новость не выражает ничего, кроме раздражения. Почему течение жизни вечно подкидывает ему это препятствие в лице Чона Донука? Чимин бы похихикал в темноту: «это судьба». Он прекрасно осознаёт нездоровую почву их чувств друг к другу, только если Чимин может ещё отступиться и забыть, то Донук нет. Никогда. Он будто одержим маниакальной потребностью держать Пака рядом с собой и любоваться. Выражать чувства в деньгах и долгом сексе, облюбовывая любую доступную поверхность, выводя Пака до полного измождения. Словно напиться не может, выразить чувства не может, молчит и кричит без голоса. Грядущий вечер обещает быть странным, Чимин впервые выйдет в люди, впервые будет как-то представлен и впервые под руку с Чоном. Одежда выбирается с сильной придирчивостью и исключительно выбором Донука. Пакет с вещами прибывает в обед субботы, Чимин сидит в кухне у раскрытого окна и молча наблюдает за тем, как Тэхён крутится у шелковой рубашки, нахваливая дорогой материал, но проклиная адресанта.       — Чимин, — Тэхён вырастает прямо перед носом и смотрит так сосредоточенно в карие глаза, будто выискивает там что-то неведомое. — Давай ты никуда не поедешь, и мы посидим вдвоём?       — Я так не могу, пообещал, а ты знаешь, он важная шишка, — Пак встряхивает с себя задумчивость и поднимает взгляд.       — Пошёл он в задницу, кем бы ни был.       — Если бы, — Чимин улыбается без улыбки. Донук его из-под земли достанет, уже пробовали, знаем. Рука непроизвольно тянется к шраму в волосах. В тот день Чон сорвал всех своих псов, преподнеся бесценный подарок, из-за которого он месяц пролежал на больничной койке.       Тэхён бросает взгляд за привычным жестом и поджимает губы. В этот раз ничего не говорит. Тянет руки и скользит ладонями по напряжённым плечам, топя в тёплых, молчаливых объятьях. Чимин любит такие объятья, на такой жест он лишь благодарно улыбается и просит не раскисать, потому что нельзя тратить жизнь на грусть. Интересно, если бы Тэхён узнал — любил бы он его дальше?       — Вот чья бы корова мычала, — бурчит в ответ Тэхён, с горечью отмечая всю ту же нездоровую чистоту с примесью хрустально выбеленной квартиры.       — Зато у меня пахнет вкусно и всегда чисто, что не скажешь о твоей квартире.       — Я её вообще-то делю с соседом, а он довольно заразный.       — Ленью, — заканчивает Чимин и хохочет, чем получает шутливый тычок в плечо.       Донук приезжает за полчаса до назначенного времени, чтобы проверить и оценить. Чимин стоит у зеркала, прокручивая на кисти тоненький, золотой браслет, добавляя его ко всему образу. Всё так, как нравится Чону. Дорого, сдержанно, но красиво. Тонкая, шелковая рубашка, облегающая ткань чёрных брюк и крошечный аксессуар. Светлый оттенок розовых волос немного вымылся, придавая необычный оттенок, но оттого не менее притягательный. Донук не жалеет сладких комментариев, пока скользит ладонями по упругим бёдрам, прижимаясь сбоку и переводя ладонь на округлую задницу, утопая ладонью в заднем кармане, чтобы сжать сильнее и шумно выдохнуть в светлую макушку. Чимин смотрит в его отражение внимательно, чувствуя и видя маниакальное обожание и дрожь в чужом теле. Неужели он и правда так действует на Чона? Или это ощущение власти над его телом имеет такой эффект? Ведь Пак теперь принадлежит всецело только ему.       Какая убийственная любовь.       Они приезжают в клуб Чона, это махина с изысканным вкусом, в этот вечер переделанная в масштабную выставку картин и фотографии. Этот вечер считается благотворительным и своеобразной презентацией работ его брата, который, наконец-таки, приехал к нему в гости. Чимин о брате Донука лишь слышал, каждый раз вскользь и без надобности видеться. Это были лишь разговоры и понятие — он всё же есть, существует где-то. Пак хотел бы надеяться, что уж брат не окажется редкостной тварью и не станет задавать лишних вопросов, в отличие от преобразившихся гостей из более весомых слоёв общества, что заполонили весь этаж, любуясь живым искусством. А Чимин должен признать — картины хороши собой, и не представляют собой дикую инсталляцию тупых линий или клякс. Их явно рисует толковый и поистине талантливый человек. Некоторые из них похожи будто на целую вселенную с отдельным миром. Чимин останавливается у одной из них, стоит с полным бокалом и растворяется в тёплых масляных красках. На картине нарисована какая-то девушка с нежными чертами лица и закрытыми глазами, держа в руках свёрток с ребёнком. Она сидит на сломанном стволе дерева, а за спиной необычайно красивый закат, плавно перетекающий из багряных оттенков в небесно-голубой у самой окраины полотна. Он совершенно не понимает, как такая красота может получиться в таких детальных мазках, казалось, будто она живая, просто сейчас затаилась, чтобы взглянуть на своё чадо и спеть ему колыбельную.       Пак вздрагивает, когда чувствует холодное прикосновение к руке, с трудом отрывает взгляд и видит перед собой лицо Донука. Дикий, с живым блеском в глазах и широкой улыбкой на губах.       — Понравилась картина?       — Очень… — на выдохе шепчет Пак. — Они все очень красивые, но эта слишком насыщена.       — Мой брат рисовал её с натуры, немного изменил черты лица, и вот — это чудо перед нами, — Донук разворачивает Чимина к себе, потянув за руку. — Познакомься, мой брат, Чон Чонгук. Я множество раз говорил тебе о нём.       Чимин нехотя следует за тягой и поворачивает голову, чтобы высвободить руку из холодных пальцев Чона и протянуть в приветственном жесте представленному человеку, чтобы, наконец, увидеть воочию хвалебного и безликого младшего брата. Пока все слова не встают тяжёлым колом в горле. Пока тело не прошибает знобящий ток и пальцы ног вмиг холодеют, заставляя покрыться мурашками. Пак даже моргнуть не может, где-то там на периферии угла обзора он ощущает широкую улыбку Донука, а перед собой видит идентичное лицо. Только оно смотрит без улыбки и готовностью улыбнуться. Именуемый Чонгук стоит и буквально копирует ошалевшего Пака. Чимин не знал, что Чоны близнецы. Он понятия об этом не имел, полностью идентичные, их сейчас разделяет лишь отличие в одежде и ещё... глаза. У младшего брата они живые, наполненные всевозможными эмоциями, мечутся по лицу Чимина в какой-то панике и непонимании. Знакомый взгляд, до противного скрежета в памяти, знакомый и пугающий.       Всё что может Пак — это смотреть в упор с побледневшим лицом и атрофированными мимическими эмоциями. Абсолютное ничего и отрицание действительности. Земля под ногами трещит по швам, и Чимин просто проваливается вниз, его утопающего подхватывает стальная хватка на талии. Пак дёргается, как от тока, резко поворачивает голову в сторону Донука. А тот намертво прижимает Чимина к себе, вгоняя ногти под кожу даже сквозь рубашку. Отмечая и прочерчивая свою территорию и свою добычу. Чонгук на этот жест реагирует по-своему: бросает быстрый взгляд на руку брата, ловит хоть какую-то эмоцию на лице Чимина и делает крошечный шаг вперёд, с уверенностью протягивая ладонь к Паку. Тот возвращает своё внимание и смотрит на руку как на инородное тело.       — Здравствуйте, — голос Чонгука разнится с братом, он более мягкий и тихий, немного хриплый, но тёплый. — Донук говорил о своём партнёре, я рад познакомиться с Вами.       Нет, ты не рад. Совершенно.       Чимин вырывается, царапая руку, сжимающую бок до нестерпимой боли, и шипит прямо в лицо Чона старшего.       — Будь ты проклят, Донук. Будь ты проклят вместе со своим братом!       Чимин ловит на мгновение потемневший взгляд Чона-старшего, обрывает попытки остановить себя и с завидной скоростью покидает ядовитое помещение, пока сердце отбивает смертельную чечётку в груди, выкручивая всё нутро болезненным спазмом. Чимин летит, сбиваясь на бег, наспех натянув на себя куртку, и просто бежит дальше отсюда, бежит, сбивая дыхание до боли в глотке. До ноющего дискомфорта в коленях и спёртом воздухе в истощённых лёгких. Его лихорадит, колотит как щенка побитого.       Он с хрипом останавливается и отчаянно цепляется за какие-то металлические перила, метал серебряных колец бьётся в ответ, костяшки белеют от сильной хватки, только чтобы не упасть прямо на землю на подкошенных ногах. Чимина глушат нарастающие эмоции, глушат и закладывают уши, инородная жизнь за спиной огромного мегаполиса сужается до микроскопической точки, и он срывается на крик. Отчаянный и животный крик, высвобождая болезненное воспаление из лёгких наружу. Возможно, кто-то из редких прохожих оглядывается, косится в его сторону, только ему всё равно. Только бы выдавить из себя всё до последней капли. Выплюнуть и желательно забыть. Можно так? Пожалуйста. Всего лишь одну просьбу, выполните её, это единственное, о чём он просит. Несмотря ни на что, это самое малое, что он может попросить, даже зная о слабой возможности для своей жизни. Он не просит возможности жить дальше, он просит лишь о спокойствии для своих последних дней. Он просит ведь так мало, приравняв небольшое спокойствие к целой жизни. Только вот в ответ ему ничего. Глухо и тихо. Пак потерянно смотрит перед собой, и его немного шатает. Ничего. Ничего внутри, кроме дикой пустоты.       Всё что он может сейчас — это опуститься на колени, крепко держась ладонями за перила и плакать с хрипло-сорванным голосом. Всё, что ему остаётся — это слушать тишину и просто выплакать всю горечь впервые за все года. Всё, что ему остаётся — это просто дожить своё время, прожигая дни и оставить только маленькое напоминание о себе для матери в образе прилежного сына. Всё, что ему остаётся — это ничего. Он просто очень, очень сильно устал.       Многоэтажка серого квартала, где живёт Ким, встречает Чимина не слишком дружелюбно, но ему всё равно. Он знает этот неблагополучный квартал как свои пять пальцев, добраться до квартиры на первом этаже венчается лишь его везением. Тэхён на пороге рисуется заспанным, в одних трениках и майке. Ким несколько раз моргает, думает, что ему показалось, но, когда образ Чимина не пропадает долгие минуты и тот внаглую лезет с объятьями, пропахнув дорогим одеколоном вперемешку с ядрёным запахом алкоголя, он окончательно верит, друг — не иллюзия. Вот он живой и осязаемый, виснет на нём и дрожит в нарастающей истерике. Тэхён тут же затаскивает его в квартирку и ощупывает на наличие каких-то увечий, но ничего такого нет. Пак здоров и не избит, тогда в чём дело?       — Ну-ну, тише, тише, — шепчет Ким и, под тяжестью чужого тела, там же оседает на пол, позволяя другу утонуть в своей шее нарастающей истерикой.       Тэхён его ещё никогда не видел таким. Независимо отчего и каких-то обстоятельств, Чимин был крепким орешком. И такое состояние пугает. Пугает ещё сильнее, когда Чимин вдруг хватает за голову, пережимая виски и сипит о том, что ему больно. Тэхён в панике, он ныкается в сторону, пытается ухватиться хоть за что-то, шумит тем, что роняет какой-то хлам на старой тумбочке и будит тем самым своего соседа.       — Чо за херня? — ворчит парень и включает свет, обнаружив Кима возле незнакомого паренька, корчившегося в агонии.       — Скорую! Вызывай скорую, живо!

***

      — Кем вы ему приходитесь?       Тэхён нервно оглядывается на дверь в палату, кутаясь в спортивку плотнее, его самого продирает волнительный озноб, он хмуро смотрит на доктора незамедлительно отвечая:       — Лучший, близкий и единственный друг. Что с ним, доктор?       — Родители или ближайшие родственники?       — Да нет у него никого, — не выдерживает Ким, и мужчина скептически выгибает бровь.       — Видимо, Вы не осведомлены, хоть и являетесь его единственным другом, с Ваших слов, — начинает доктор, но Тэхён нервно цыкает и поджимает губы на такой вывод. — Судя по переданным данным: Пак Чимин числится на учёте у онколога уже около двух лет, и у него был очередной приступ. Он принимает выписанные препараты?       Тэхён замирает. Дышит и смотрит на доктора так, будто у того вырос рог или третье ухо.       — Что?       — Ему необходима полная реабилитация и анализ, если у Вашего друга есть деньги на такой дорогой препарат, чтобы поддерживать состояние, почему он до сих пор пишет отказы на реабилитацию и биопсию? Ему необходимо лечение, Вы слышите меня? — доктор старается вести себя беспристрастно, но эмоции Кима его вводят в ступор, и сейчас он вдруг понимает, тот совершенно не осведомлен проблемой пациента. — Мистер?       Тэхён вдруг отрывисто кивает, пересушенные губы пытаются хоть что-то ответить, но никак не получается. Мужчина вдруг надавливает на его плечи и усаживает обратно на скамью.       — Мне очень жаль, что пришлось Вас так ошарашить новостью, извините. Я так понимаю, Вы об этом не знали?       Тэхён лишь отрицательно качает головой и с широко открытыми глазами смотрит на доктора, в надежде, что это всего лишь злая шутка, и с Чимином всё нормально.       — Мистер, если он Ваш друг, я прошу Вас, когда он придёт в себя, постарайтесь его убедить лечь на обследование. Из-за его отказов у нас руки связаны.       У Кима вакуум в голове. Мобильник в кармане разрывает от звонков, парень непослушными пальцами вынимает телефон друга и видит на экране «Мамуля». Тэхёна мутит, она никогда не звонила Чимину так поздно.       — Да? — Ким старается говорить тихо и взгляда не сводит с заветной двери в палату.       — Ох, это... не Чимин, — бормочет женский голос.       — Это Тэхён, Чимин присылал Вам наше фото, он... он сейчас спит, что-то случилось? — Тэхён прижимает руку к динамику и переходит почти на шёпот, отворачиваясь к стене.       — Я, я... прости, Тэхён-а, сердце что-то тревожно сжалось, я совсем потерялась во времени, у Вас же сейчас глубокая ночь, прости-прости, — щебечет женский голос и Киму бы проглотить комок в горле. — Всё же хорошо, да? Прости, спи дальше, передай Чимину, чтобы позвонил мне завтра, ладно? В любое время пусть позвонит. Прости ещё раз, солнце, прости.       — Н-ничего страшного, я передам, спокойной ночи, госпожа Пак.       Тэхён с этого мгновения верит в любящие сердца родителей, которые даже на расстоянии чувствуют неладное. Сколько ещё ей придётся так изводиться? А о скольких подобных звонках он не в курсе? Сколько Чимин от него скрывает? Вместе с тревогой нарастает злость, нет, ярость, бешеная до трясучки. Скулы сводит от напряжённо сжатой челюсти. Ким остаётся на своём месте, просверливая дыру в двери в ожидании долгих часов не смыкая глаз.       Лжец. Прекрасный лжец с обманным, ясным взглядом и мягкой улыбкой. Тэхён не знает, что должен говорить и, главное, как. Он не знает, как помочь и какими словами управлять, чтобы задеть Пака изнутри и сподвигнуть хоть на какие-то действия по отношению к себе. Возможно, он уже упустил ту самую каплю удачи побудить друга позаботиться о себе, потому что огонь в глазах потух. Там лишь сиюминутный порыв, жизнь одним днём. Если бы только Тэхён знал. Но он и сейчас не уверен в том, что услышал. Мысли разбегаются в панике, а в ушах стоит шум.       Он проходит в палату уже под утро, когда доктор снова выходит оттуда с угрюмым выражением лица – значит, снова отказ? Чимин стоит к нему спиной и переодевается, Ким обводит взглядом дорогие шмотки и кусает губу с силой, чтобы уже, наконец, разлепить рот и заговорить по-человечески.       — Чимин, — звучит жалко.       Пак только накинул куртку и развернулся к другу, опустив руки по швам. Он просто стоит и смотрит в упор с каким-то завидным спокойствием. Бледный, заметно похудевший и с проявляющимися кругами под глазами. Почему только сейчас Тэхён смотрит на него по-другому, замечая такие нюансы? Пак всегда умело скрывал недостатки косметикой и одеждой. Всегда, но сейчас всё было иначе.       — Почему ты не сказал? — Тэхён нервно облизывает губы и делает пару шагов навстречу, выискивая хоть каплю эмоций, кроме тяжёлого взгляда исподлобья.       — О чём?       — О… болезни, — звучит снова жалко и как-то неуверенно, будто ночного разговора с доктором не было. Словно то был мираж, и если честно, хочется поверить в сладость, чем удариться об острый угол насмерть.       — Какой болезни? — у Чимина взгляд становится ясным, и удивительно прекрасное удивление.       — Не смей мне лгать!       — Это старые данные, я на днях проверялся, диагноз ошибочный, — Пак улыбается. Он просто улыбается, так, как никогда.       — Ты из меня идиота хочешь сделать?! — Тэхён взрывается первым, повышает голос настолько, что Чимин вздрагивает и отшатывается назад, избегая любого близкого контакта.       — Со мной всё нормально, диагноз ошибочный, — упирается, но Ким быстро перехватывает руки, сгребая плотную ткань верхней одежды на рукавах и притягивает к себе, чтобы замереть у самого лица и ясно рассмотреть лживые глаза.       — Хватит, о чём ещё ты мне врал? Что, чёрт подери, происходит с тобой?! Почему ты так поступаешь? Разве мы не друзья?!       Чимин морщится, когда его встряхивают и требуют ответа на повышенных тонах, только вот он всё равно продолжает выглядеть удивлённым и совершенно не понимающим, что за диковину сейчас ему пытается донести друг.       — Тэхён-а, мне больно, — вдруг отвечает тихим и слишком мягким голосом, отчего Ким замирает и опускает взгляд к губам, пытаясь расслышать следующие слова, — успокойся. Диагноз был ошибочным, со мной всё хорошо. Клянусь, я бы не стал врать тебе.       Настолько уверенно и ласково внушает необходимую «правду», что Тэхёну становится дурно. Чимин где-то надломался и никак иначе, а он это просто пропустил мимо себя, будучи занятым своими серыми буднями. У Чимина желаемый институт за плечами, должна быть какая-то работа и обеспеченный мужчина где-то на горизонте, который дарит такие щедрые подарки и балует вниманием чаще, чем следовало. Тэхён где-то очень сильно проебался и поверил. Составленная картина сейчас отслаивается и вырисовывает непонятную кляксу с хаотичными разводами. Взгляд у Чимина никакой, хоть он и улыбается, льнёт вдруг лбом ко лбу и просит не беспокоиться почем зря.       — Чимин, — радикально и до сумасшествия странно сейчас это прозвучит. — Давай съедемся и будем жить вместе?       Пак хлопает ресницами, фыркает и осторожно выбирается из объятий.       — Идём уже отсюда, а то эти стены нагнетают на меня депрессию.       Чимин избегает ответа на вопрос, но держит крепко за руку, когда они покидают медицинские стены. Они выбирают путь пешком, молча добираются до дома Кима, и квартира их встречает тишиной, сосед уже давно ушёл на работу, и Тэхён решается на самый важный вопрос.       — Что случилось вчера?       Чимин уже удобно усаживается на скрипучий диванчик и принимает вещи друга, чтобы переодеться в более удобные и домашние штаны с футболкой, попутно просматривая множество уведомлений в телефоне. Он оставляет их без ответа и поднимает взгляд на Кима.       — Неудачный вечер.       Тэхён садится рядом и даже сейчас чувствует слабый, почти выветрившийся запах одеколона, который уже весь пропитал его кожу, Чимин не стесняется и переодевается перед ним, а затем в привычном жесте складывает бережно вещи, укладывая их на подлокотник дивана, чтобы придвинуться ближе к Киму обнимая.       — Прости, мне просто больше некуда было идти.       — Зачем ты терпишь этого мудака? — Тэхён тут же опускает руки и обнимает за плечи в ответ, прижимая ближе к своему боку, слегка повернув голову в сторону, из-за чего волосы на макушке Пака щекочут и ему подбородок.       — Он. Мне нравится, — Чимин пожимает плечами и прикрывает глаза с явным облегчением мурлыча о том, как ему сейчас хорошо и спокойно.       — На звонки и сообщения ты поэтому не отвечаешь?       — Угу, пусть помучается, — Пак странно дёргается в руках, но тут же затихает.       Чимин оттягивает момент, прежде чем вернуться в свою квартиру. Странные взгляды друга в свою сторону демонстративно игнорирует, звонит матери и рассказывает о том, как у него обстоят дела. Тэхён не верит ни одному слову и молча провожает до двери. Чимин напоследок улыбается и ластиться в объятья, перед которыми Ким не может устоять ни при каких условиях, а затем уходит.       В квартире оказывается тихо, Чимин осторожно открывает дверь и остаётся стоять на пороге, вглядываясь в темноту. Никого, и это почти облегчает, позволяет сделать шаг внутрь, когда за спиной слышатся быстрые шаги и загнанное дыхание. Пак оборачивается, напрягается всем своим существом, готовясь к буре, но отчётливо узнаёт. Это не он. Узнаёт по широко открытым глазам, отросшим кудрям и губам, которые не скалятся в предупреждающей ухмылке.       — Чимин…       Чонгук тут же выпрямляется, мечется взглядом по лицу и делает неуверенный шаг в его сторону. Они ловят напряжённую тишину, а слов каких-то подобрать, оказывается непосильной ношей. Чон растерян, даже спустя столько лет он остаётся всё таким же – узнаваемым. Чимин раньше и не замечал, покупался, разбивался насмерть, собирался и снова разбивался.       — Что тебе нужно? — Пак начинает говорить первым, пропускает в квартиру и закрывает дверь. Они остаются в тёмном коридоре, загнанными в ловушку, потому что оставаться на лестничном пролёте было бы большой ошибкой.       — Я хотел поговорить с тобой, но ты так неожиданно уехал, — начинает Чон, нервно откидывая волосы назад и отводя взгляд в сторону, пока Пак стоит у двери, подпирая её спиной.       — О чём говорить собрался?       Чимин нашёл прекрасную замену, поэтому, этот образ не подходит, не нужен здесь. Чимин не хочет избавляться от своих привычек. Уже поздно и будет слишком больно. Но эгоизм – лучшая его черта, выработанная долгими годами в чужой стране, поэтому лучше, если мальчишка просто уйдёт. Или он превратит их жизнь в ад.       У Чонгука глаза блестят даже в полумраке. Он приоткрывает губы, тут же поджимает их, шумно дышит и опускает голову, ломая себе пальцы, чтобы лишний раз не касаться своих волос или человека у двери.       — Мы… были детьми, мой брат... я не думал, что всё зайдёт так далеко. Я не хотел этого, Чимин, клянусь, не хотел, — Чон делает шаг навстречу, но Чимин фыркает и проскальзывает внутрь квартиры.       — Срок годности твоих извинений уже истёк. Не понимаю, зачем вообще они теперь нужны?       Чонгук с жадностью следит за каждым шагом хёна, улавливает каждый жест, мимику, смиряет и оценивает то, как тот изменился, как возмужал и почти принюхивается к опасной ауре уверенного в себе парня. Немного щурится, когда в ванной загорается свет, и Пак останавливается у раковины, стягивая с себя куртку, чтобы закинуть небрежно на стиральную машинку.       — Потому что, — голос Чона ломается от нервной хрипотцы, — я виноват перед тобой, и я всё ещё…       Всё ещё что?       Чимин умывается, набирает в ладони побольше воды и топит себя в тёплых струях, намочив ворот блузки и волосы на лбу. Слова Чонгука вызывают улыбку и что-то отдалённо напоминающее теплоту. Которую он испытывает, когда вспоминает о матери. Чонгук, милый с глазами полных надежд в продирающей темноте зрачков, всегда был чище любой родниковой воды. Только Чимин изначально выбрал не тот вариант. Ему не прельщала такая любовь и такие чувства. Его тянуло в болото изначально, вязкое и глубокое. Может быть, это уже были предпосылки для его больной головы? Чимин ухмыляется и убирает лишние капли воды с лица, разворачиваясь к Чонгуку.       — Чонгук-и, даже имя твоё не ложится мне на язык, знаешь, почему? — Чон напрягается, это видно по плечам и морщинке на лбу. — Потому что ты изначально игрался по правилам своего гнилого брата, ходил в его школу, носил его вещи, спал со мной и гнобил меня же.       Каждое слово выедает свою болезненную ложку.       — Ты старался походить на него, и знаешь, что ещё? — Чимин подходит совсем близко, поднимая взгляд. — Всегда, когда возвращался он после, я расслаблялся. Знал, что вот он, привычный для меня Донук, а не тот который вдруг становится обходительным, полным обожания. Я привык к нему и к его жизни, а не к твоей. И даже когда он решил высмеять меня перед всей школой, я принял это как должное. И я ненавидел те моменты, когда он был тобой. Потому что внушал заботу, какую-то убогую и непонятную для меня, чтобы потом снова ударить лицом в грязь. Ты плохо, очень плохо игрался в своего брата.       Чонгук тяжело глотает ком в горле, в полной мере осознавая какую идеальную почву взрастил под своими ногами. Как прекрасно объебался, позволяя своим чувствам вылезти наружу и не рассказать правду. Ему прельщала жизнь брата. Нравилось, что ему позволяют ходить в школу, а не сидеть на домашнем обучении. Нравилось то, каким он был уверенным и сильным, нравилось то, как на него смотрели многие, и даже то, как на него смотрел Пак Чимин — привычный староста в любом классе. Собранный, неприступный, умный и особенно молчаливый, не разоряющийся по глупостям староста. Он умудрялся даже брата ставить на место, пока Чонгук не оступился и не подобрался ближе, чем следовало, под самую кожу. Заигрался и потерялся, не обдумав свои шаги наперёд.       Донук не любит делить вещи. Он старше, сильнее и хладнокровнее, он отобрал всё, что так старательно обхаживал младший брат. Он игрался, и ему это понравилось. Понравилось однажды ощутить, каким может быть Пак Чимин, если не прячется за школьной формой и статусом старосты. Понравилось настолько, что остановиться уже не было сил. Только их отличие было в том, что Чонгук никогда не обижал Чимина, и, в редких проблесках, поистине дарил своё внимание, скрываясь от чужих глаз, путая и внушая странный диссонанс. Все верили в странный характер Чона — одного и единственного. Чонгука не знал и не видел никто. И теперь только он осознаёт это в глазах Пака.       — Почему молчишь? — Чимин изгибает бровь и склоняет голову набок, насмехается и смотрит так открыто, будто прошлое совсем не оставило своего отпечатка. Будто это не его гнобили, ловили в коридорах школы и не издевались. Будто это не он лишился поста старосты, будто это не его дни в выпускном классе превратились в круги ада, а оценки пошли на спад. Будто это другая какая-то жизнь в перевёрнутой вселенной. — Кстати, твои картины и правда очень красивые. Поздравляю, ты нашёл себе место и добился признания.       Чимин сжимает плечо младшего в ободряющем жесте, отчего Чон вздрагивает и резко перехватывает руку, сжимая ладонь в своей руке.       — Я хотел тебе рассказать, хотел, клянусь!       — Но, — Пак вырывает руку, — тем не менее, не рассказал. Ты купился на жизнь брата, так же, как и я. Мне тоже он нравится.       — Неправда, — Чонгук наступает, а Чимин и не выглядит напуганным, лишь улыбка шире становится.       — У него много денег, наверняка даже больше, чем у тебя. Он прекрасно трахается, даже лучше тебя, — Чонгук замирает, воздух вышибает из лёгких. Одно дело догадываться, другое дело — убедиться в своих мыслях, а Чимину нравится эта метаморфоза на любимом и измученном лице. — Думаешь он брезговал мной, пока ты отсиживался дома?       — Хватит.       — Как много мест и в каких позах, ты отличную почву для него подготовил, кажется, ему реально это нравилось. Пока я, в конце концов, не сообразил, что идёт не так, — Пак тыкает указательным пальцем в подбородок Чона, прямо под губой у крошечной родинки. — Тебя заводят такие отношения? Скажи, каково тебе было, когда твоего парня имел твой брат? Понравилось? М? Мне вот понравилось настолько, — Чимин показывает крошечное расстояние между указательным и большим пальцем оставляя жалкие миллиметры и продолжая улыбаться без тени счастья. — Ты же прекрасно понимал, к чему это приведёт. Или ты думал, что я побрезгую такой роскошью?!       Последние слова бьют очень больно, так же, как и обжигающая ладонь. Чон вздрагивает и голову дёргает немного в сторону от сильного удара, щеку тут же обжигает, пропитывая всей той скрытой обидой и невозможностью выговориться долгими годами. Чимин упивается этой покорностью, возможностью выговориться, но, вместо этого, он проглатывает все вырывающиеся обвинения кислым комом. Внутри просыпается вся та невозможная ярость, которую никак не выплеснуть на Донука. Перед Чонгуком можно, нужно, надо, только Чимин уже устал. Этот мимолётный выплеск даётся ему с неимоверной усталостью и опустошением.       — Уходи уже. Поговорили.       Пак говорит тише, пожимает плечами и хочет уже выйти отсюда, остаться в одиночку и просто дождаться главной бури, но сильные и совершенно чужие руки сгребают его в крепких, почти стальных объятьях, вжимая в себя в такой отчаянной и трепетной хватке, что становится дурно. Причём, обоим.       — Прости, — ещё сотню таких слов еле уловимым шёпотом у самого уха, вкупе с крепкой хваткой и ладонью в волосах. Искренне раскаивается мальчишка, и Чимин закрывает глаза, выдыхая совсем не с облегчением. Он думал, что Чонгук остынет, потому что любые чувства проходят со временем, а если не проходят, то остывают и оставляют после крошечное напоминание, но не в этом случае.       Честно говоря, Чимин не запутался. Не растерялся и просто впитал в себя всё то, что преподносила ему жизнь. Он просто принимает всё, что ему дают, и сейчас пора для него. Напоследок и с опьяняющим наслаждением, наперекор трепыхающегося органа в грудине. Хуже уже не будет.       — Ты просишь прощения у шлюхи? — Чимин говорит глухо, потому что уткнулся в плечо младшего, и сбитое дыхание Чона отдаёт в нём с очередной улыбкой.       — Перестань, ты не…       — О, именно оно, Чонгук-и, — Пак выбирается из ослабевших рук и хватает младшего за лицо, смотря прямо в глаза. — Я живу на широкую ногу, как думаешь, откуда у меня такие дорогие шмотки, эта квартира? О нет, тут не только рука твоего дорогого братца. Знаешь, сколько моя задница пропустила через себя богатеньких? А я стою дорого, очень. Как думаешь, хватит перекупить и переплюнуть всех их? Неужели, твой братец тебя не посвятил в мою историю? Он ведь как уж извивался вокруг, у него вот хватило сил меня купить. Тебя познакомить с моим сутенёром, м? Вдруг тоже захочешь, а я посмотрю.       Чонгук отшатывается, как от чумы, царапает руки на своём лице и с бешеным блеском смотрит на старшего так, будто тот на глазах преображается в какое-то чудовище. Не за таким разговором он шёл и не за такими секретами.       — Этого не может быть, хватит, Чимин! — Чон нервно улыбается и зачем-то взглядом нервно перебирает интерьер. Он осознавал прекрасно, что это мог приобрести его брат, но то, что он слышал о Паке, совершенно разнится с тем, что он слышит сейчас из его уст.       — Что такое? — Чимин удивлённо изгибает брови и прячет руки за спину, делает шаг навстречу до тех пор, пока Чонгук не упирается в стену в коридоре. — Не понравилась правда? Уже не хочется обниматься и просить прощения? Но тебе придётся, спроси брата. Он расскажет тебе всё. В каких-то встречах мы были не только вдвоём.       — Замолчи! — Чон кричит, его лихорадит от липкого ужаса и, возможно, отвращения, стекающего уже по всему телу от бывших прикосновений.       Улыбка с губ сползает медленно, пока замок щёлкает и дверь с оглушающим хлопком закрывается, оставляя Чимина в долгожданном одиночестве посреди пустой квартиры. С горла вырывается невесёлый смешок, перерастая медленно в истерический смех. Он хватается за дверной косяк, немного склоняется вперёд и разоряется в заливистом смехе, в котором ни капли веселья. Полно сочащейся горечи и соли. Так будет лучше.       Чимин возвращается в ванную, опирается на края раковины и смотрит в своё отражение. Ощущение обложки и размытого изображения. Будто его образ отделяется от него, и там, по ту сторону, лишь пустая оболочка, такая, которая ему роднее. Кожу неприятно стягивает от подсохшей влаги, тёмные круги в этот раз проступают отчётливее, а взгляд уставших карих глаз упирается в одну точку. Вот так будет правильно.       Мелодия мобильника раздаётся совсем глухо где-то из недр кармана, смятой куртки и по мелодии Чимин определяет свою мать, она в последний месяц зачастила звонками и тревожными вопросами. Как говорится, сердце матери чувствует даже на таком огромном расстоянии. Пак втягивает носом воздух, меняется в лице и тянется за телефоном, чтобы успокоить, внушить спокойствие и сказать заветные слова о том, как он её любит. Искренне, не кривя душой.

***

      Хруст сустава и взгляд отдает мрачным оттенком, губы ломает в улыбке, несмотря на лопнувшую кожу, откуда сочится кровь. Чонгук в ярости, Донук мертвецки спокоен, принимая очередной удар по ребрам. Это игра в поддавки порядком надоела, холл в их гостиной обретает настоящее поле боя, а прислуга щемится где-то в коридоре за дверью. Грохот и злобное проклятье единственное присутствие в стенах этого дома.       — Сколько раз мне повторять: я не принуждал его. Я нашел уже его в том борделе, — хрипит со смехом Чон старший и, наконец, перехватывает руку брата, с нажимом отводя от своего лица. Чонгук придавил его всем весом к полу и сейчас всё, что он хочет это вспороть ему грудину и вынуть сердце, чтобы им же скормить. — Всё что он сказал — правда. Он уже был там!       Донук впервые срывается на крик, сгребая в руках ворот темной водолазки на груди младшего, а другой перехватывает чужие ладони на своём горле.       — Ты, блять, спал с ним! Ты знал, что я чувствую к нему, ты всё, твою мать, знал! — рычит и со всей силой дергает старшего на себя, чтобы приложить затылком об пол, но Донук в последнюю секунду выворачивается и отталкивает от себя Чонгука. Тот ударяется спиной об стол, который со скрежетом ведет в сторону.       — В жизни так бывает, Чонгук-и, не думал, что мне понравится твой староста. А какой он оказался развязный, когда я стянул с него школьную форму. Я думал, вы давно уже с ним того, — продолжает давить, уничтожать. Разрывает последний нерв. Чонгука трясет, глаза слепит от ярости и невозможности хоть как-то здраво соображать, но Донук знает куда нажать, чтобы остановить. — Он выбирал меня, Чонгук. Всегда. Я не виноват в том, что ты не смог признаться. Я не виноват в том, что ты оказался трусом и не признался ему. Это ты просил меня молчать! Забыл? А я в альтруисты не подавался.       Кровь струей сочится по челюсти, кажется, кожа вспорота у виска, губы болят и быстрое дыхание разрывает грудную клетку. Донуку знатно досталось, а вот Чонгук выглядит целым, из них двоих кто-кто, а Чонгук всегда отличался более вспыльчивым характером. Горячий и пышущий жизнью, активный и открытый для мира, но почему-то в нужный момент сдал назад. Когда дело касается чувств и Пак Чимина — Чонгук робеет и теряется. Донук совершенно не такой, да, он не распыляется на чувства, он просто берет то, что нравится, да, он сух и не романтичен. Такие одинаковые внешне, но совершенно разные внутри, всё так естественно.       — Ты же не любишь его… — Чонгук потеряно фокусирует взгляд и поднимается на ноги, пока старший принимает положение сидя и ощупывает пальцами висок, пачкая пальцы в крови.       — А ты до черта любишь, я погляжу? Мялся как баба, а теперь лицо мне разукрасил? Хорош любовник, — Донук хмыкает и тяжело поднимается на ноги, осматривая запачканный ворот рубашки. — Я выкупил его для того, чтобы он больше не ложился под всех подряд. Купил ему квартиру и даю достаточно денег, чтобы он жил безбедно. Я обеспечиваю его, как могу, только чтобы он не занимался этим дерьмом. Я думал, у тебя всё к нему уже давно отсохло, и я даже предположить не мог, что он сам тебе всё выложит.       Чонгук опирается на стол и закрывает глаза. Трет с остервенением лоб, щеки, всё лицо, пытаясь прийти в себя и выдохнуть.       — Зачем ему столько денег…       — А для чего людям деньги? Его семья была из бедных, сам вспомни, сколько его мать надрывалась, чтобы перекрыть долги отца, боже, — Донук оседает в кресло и высвобождает пару пуговиц на рубашке из петель. — Остыл?       Чонгук не отвечает, с болью прикусывает губу и переводит взгляд на брата, который прижимает к виску платок и периодически поглядывает на растущее пятно крови, затем поднимается с места и бросает короткий взгляд на брата.       — Я всегда тебе говорил, хочешь чего-то — борись несмотря ни на что. Хватит робеть, ты уже не ребенок. А моей вины в этом дерьме нет. А раз уж он догадывался о тебе и мне в то время, я бы ещё подумал такой ли он невинный, как ты думаешь.       Донук покидает дом, так и не сменив одежды, игнорирует робкое замечание со стороны прислуги и просто выходит за дверь. Чонгук не дурак, прекрасно понимает куда собрался его брат. Потому что желаемый контакт наконец отозвался коротким сообщением: «Как хочешь». Чонгук видел, пока старший накидывал пальто и искал в карманах ключи от машины. В груди скручивает узлом и становится до тошноты больно и глухо. Ревность — такая поганая и болезненная дрянь.

***

      Чимин не сразу открывает дверь, Донук с добрую минуту стучит в запертую дверь спальни, пока она, наконец, не открывается, и на пороге не появляется заспанный, взъерошенный и сонный Пак. Чон медленно обводит его взглядом и ухмыляется, а потом вздрагивает от рези в губе.       — Ты такой милашка, когда сонный.       — Что за дерьмо? — Пак расширяет глаза и выпрямляется, удивленно изгибая брови, когда видит разукрашенное лицо и кровь на левой щеке.       — Не суть, я по делу пришел, — тут же обрубает Чон, когда видит, как аккуратная ладонь тянется к его лицу. Он не позволит чертовой заботе проявиться между ними, и Чимин одергивает руку, хмурится и поджимает губы, всё ещё другой рукой сжимая ручку двери. — Ты самовольно сбежал с моего вечера и мне это не понравилось, я за что деньги тебе плачу? Что за самодеятельность?       — Рожа твоего брата не понравилась, — ерничает Пак в ответ тут же, за что получает грубый толчок в грудь.       — Ну что ж, рожа у нас одна, по-видимому, моя тебя тоже не устраивает, — Чон проходит в спальню и закрывает за собой дверь, Чимин прикусывает губу и ведет взглядом за парнем, пока тот усаживается на стул, напротив кровати и складывает ногу на ногу. — Тебе придется отработать. Ложись и поласкай себя, — приказывает без каких-либо эмоций, смотря прямо перед собой, даже взглядом не удостоив Пака. — Поддержи свой статус хваленной шлюхи.       Чимина мутит, и в желудке тянет от острой дрожи во всем теле, от такого холодного тона. Но ему ничего не остаётся, кроме как последовать указу. Взгляд мажет по темной фигуре в полумраке, и он включает свет, Чон на это лишь довольно ухмыляется. Ему нравится, когда всё тело Пака видно, каждую черточку, складочку и изгиб. Чимин старается не акцентировать взгляда на назревающем синяке у виска и ране, он подходит к подножью постели, стягивая через голову футболку.       Возбудиться, ему необходимо возбудиться, но ни черта в голову не приходит, как можно вообще абстрагироваться в таком состоянии? Пак всё же ловит пронизывающий взгляд и замирает, темные ореолы пусты, полуприкрытые веки и сложенные руки на груди. Чимин смотрит внимательно, старается зачем-то так, словно от этого зависит его жизнь, горящий взгляд всё ещё маячит под коркой, и он отпускает себя, судорожно вздохнув.       Донук отводит взгляд с лица Пака и цепляется за скользящей рукой по оголенному торсу, видит, как постепенно наливаются и набухают розовые соски, как покрываются мурашками вокруг, прогоняя волну вдоль всего тела. Чимин усаживается на край и отползает немного назад, ловко стягивая с себя пижамные штаны так, как он научен это делать. Завлекающе, плавно, аккуратно и слегка выгибаясь, Чону это нравится, определенно. Он машинально облизывает губы, Чимин тянется за подушкой и подминает её себе под голову, раздвигает ноги и медленно скользит ладонью по плоскому животу, проваливаясь к пупку и задевая кончиками пальцев паха, но не трогая всё ещё мягкий член.       Что именно сейчас представляет Пак, Донук понятия не имеет, да и не хочет этого знать. Ему нравится то зрелище, что он видит перед собой, и та видимая власть, что он имеет над Чимином. Только Чону неизвестно, что Пак это делает из своего эгоизма. Будь они при других обстоятельствах, будь Чимин в другой жизни, лучше бы землю грыз, но не позволил себе такого унижения.       Член всё ещё мягкий, податливый и Чимин прикрывает глаза, откидываясь на подушку, стимулируя себя ладонью, прикусывает до боли губу и с безуспешной затеей старается хоть что-то возбуждающее нарисовать в своей голове. Но всё безуспешно и до отчаянья глупо. Вдруг чужие шаги вырывают из размытых фантазий, он распахивает глаза и видит над собой Донука. Взгляд слишком тяжелый, и даже при свете выглядит чернее самой глубокой и непроглядной дыры.       — Всё настолько паршиво? — Чимин весь побирается от такого тона, кожа покрывается новой порцией мурашек, но совсем не от предвкушения. А от страха. Донук злится редко, но метко, и в таких случаях Чимина не ждет ничего хорошего. — Ты в импотенты заделался?       — Дай мне время, — шепчет он в ответ и сдвигает колени, но Чон тут же сжимает их и опирается коленом об край постели.       Донук вдруг расплывается в улыбке, игриво склоняет голову набок и быстро достает из кармана свой галстук, Чимина прошибает током, он дергается и пытается выскользнуть, но Чон хватает его за лодыжки и рывком тянет на себя, тут же нависая сверху, вдавливая плечи в матрас.       — Тише, я не убивать тебя собрался, развернись ко мне спиной и встань на колени.       Чимин тяжело сглатывает, обрывисто кивает и выполняет всё что ему сказано. Старается не вертеть головой и невидящим взглядом смотреть перед собой. Слышит, как одежда Чона шелестит позади, слышит шумное дыхание и чувствует, как тот забирается на постель, пристраиваясь сзади, вжимаясь твердым бугром между ягодиц. По ощущениям Чимин понимает, что тот остался лишь в нижнем белье. Всё нутро сжимается до крошечной точки, когда ледяные пальцы приподнимают его за подбородок, а мягкая ткань галстука сжимается на шее. Донук тянет за край, надавливает на горло и тем самым заставляет Пака встать на колени и прижаться спиной к его груди.       — Постарайся так, чтобы я кончил, даже не входя в тебя. Сможешь? — шепчет у самого уха и закрепляет плотнее удавку на шее, Чимин по инерции раскрывает губы и отчаянно хватает ртом воздух, Чон ловит каждую мимику, замирает на пухлых губах парня и плавно толкается бедрами, отчего парня ведет вперед, но своеобразный поводок не позволяет упасть вперед, перекрывая кислород сильнее. Чимин хватается с отчаяньем пальцами за предплечья Чона, но тот тут же наматывает на кулак ткань и дергает на себя.       — Не трогай меня руками, держись и двигайся, — Донука пробирает дрожь, когда Чимин глухо стонет и прогибается в пояснице, чтобы плавно вжаться ягодицами уже в уверенно твердый член. — Вот так, умница. Ещё.       И Чимин двигается, несмотря на напряжение в бедрах, на нехватку воздуха от рывков на горле, самого от такого ощущения вдруг подкидывает в нарастающем возбуждении. Хриплый и тихий голос Чона делает своё дело, будоража изнутри и воскресая запретные мысли, возможность не видеть перед собой лицо умаляет все проблемы. Чимин тоже возбуждается, и как только тянется ладонью к себе получает очередной рывок, сдавленно стонет и хватает ртом воздух. Приятно, безумно приятно, и выворачивающее чувство от горящего вожделения. Единственное, что позволено Паку, это запрокинуть голову на плечо Чона и двигать с нажимом задницей, ощущая, как ткань намокает от выделений. Губы ласкают под скулой, зубы прикусывают, а язык тут же зализывает, пока удавка то сжимается, то разжимается, перекрывая кислород, не позволяя вдохнуть полной грудью и потеряться в ощущениях до хриплых и умоляющих стонов.       — Давай, ещё немного, — Донук закрывает глаза и утыкается лбом в макушку Пака, вслушиваясь в каждый оттенок его хриплого голоса, упиваясь в напористых и ускоренных толчках, им нравится обоим. Один соблазнен телом, любимым образом, другой выдумывает себе фантом, отдаваясь полностью в эти чувства. Обоим хорошо, жарко и слишком хорошо, настолько, что прекращать нет желания.       Чимин с силой вжимается в чужое тело, дрожа, чувствуя, как сильно напрягается член Чона, и сам впервые кончает вместе с ним под томный стон и вялые веки, которых разлепить не хватает сил. Донук перехватывает его поперек живота и валит на подушки, ложась рядом. Чимин глаз не открывает, дышит обрывисто и только морщится, когда кожей касается влажных простыней от собственной спермы.       — Ты такой умница у меня, — шепчет у самого лба, еле задевая губами теплую кожу. Стягивает галстук, любуясь красными разводами на шее. Любовно проводит пальцами по оставленным следам и переводит взгляд на прикрытые веки Пака. — Сегодня ты справился, спи.       Чон уходит только через час, принимает душ, укладывает молчаливого Пака обратно на убранную уже постель и накрывает одеялом, оставляя на соседней подушке вместо конверта карту. Чимин смотрит на неё слишком долго, даже тогда, когда остаётся один в квартире. Затем прячет лицо в ладонях и сгибается в любимую позу эмбриона. Он засыпает в эту ночь впервые от приятной усталости.

***

      Легко толкнув бедром выдвижной ящик в кухне, Чимин усаживается за стол у раскрытого нараспашку окна и переводит взгляд на блеклую картинку, разглядывая мутные огоньки сквозь стену проливного дождя. Он прикрывает глаза, льнёт лопатками к спинке стула и закрывает глаза расслабляясь. Шум дождя и мелодичной, тихой мелодии с телефона, убаюкивает и навивает своё настроение.       Он касается пальцами покрасневшей кожи на шее, и это всё ещё отдаёт грязью, а воспоминание о Чонгуке рассыпается горечью. Чимин пробует на слух имя человека, в которого был впервые влюблён далеко-далеко в прошлом. Это чувство там и останется. Так будет лучше и правильно. Правильно, по мнению Пака, и никак иначе.       Взгляд цепляется за выставленную и пустую тарелку, кажется, он хотел что-то приготовить, а теперь она стоит лишним пятном на убранной поверхности стола. Руки сами тянутся убрать, вымыть ещё раз и протереть насухо. Он и не замечает, как вновь поправляет каждый мало-мальский предмет, как выравнивает по ровному углу полотенце, как снова открывает шкафчики и выравнивает баночки со специями. Каждое действие машинально, отточено по привычке и должно помогать избавиться от мыслей, от тянущей тоски по тому, чего не должно быть. Раз за разом, одно и то же, до идеального блеска, потому что в этих стенах должно быть всё идеально, красиво по его образу и свежо. Чимин бродит тенью по квартире, складывает и ровняет всё по своим правилам, сжигает кожу под очередной струёй воды, забывая о перчатках, только бы вычистить всё до блеска, пока вдруг не останавливается в полупустом зале. Взгляд блуждает от открытого балкона к пустующей стойке под телевизором, накрытом диване и ковру. Всё, как надо, всё на своих местах. Чисто. Аккуратно. Белоснежно, и пахнет свежестью вперемешку с уличным ливнем. Всё хорошо, настолько хорошо, что тошнит. Открытая дверь манит, а влажные поручни кажутся чем-то слишком притягательным. Чимин просто встаёт и идёт на белый шум в голове. Потому что там сейчас ничего не болит, не тревожит, не трогает совсем.       Капли тут же ударяют по беззащитной коже, он слегка морщится и цепляется пальцами за опору, чтобы взглянуть вниз и упереться в одну безликую точку далеко внизу.       — Чего я хочу? — вопрос без ответа. Тело пробирает озноб, а в голове становится как-то слишком тихо, взгляд размывается, и дыхание немного успокаивается.       Ещё ни разу высота его не манила, ещё ни разу не посещали такие мысли. Даже когда боль возвращалась с новыми силами и разрывала будто изнутри, даже тогда он не думал о том, чтобы шагнуть вперёд без попытки вернуться. Почему-то сейчас его сжимает в тиски непреодолимая тоска, внутренняя боль и душат слёзы, к которым он в последнее время слишком прикипел. Или это просто дождь создаёт видимость? Ещё немного наклониться вперёд, чтобы влага с опоры пропиталась в футболку и надавила на живот, ещё немного.       Ну же.       Тэхён, наверное, будет его проклинать. Мама потеряет и прольёт много слёз. Но ничего из этого не имеет своего веса, вдруг не остаётся ни одной видимой причины.       Ну же.       С горла срывается всхлип, Чимин жмурится и сипит лишь одно: «За что? Где я свернул не там?».       — Чимин! — чей-то крик за спиной не пугает, кажется, даже показалось. Наоборот, вдруг захотелось скорее перешагнуть черту и прекратить. Руки устают от напряжения, а мышцы живота сводит от неприятного давления, ткань футболки промокла насквозь, нужно только выдохнуть и провалиться в никуда. Там уже совершенно неважно.       Крепкие пальцы сгребают до царапающей боли в предплечьях, крик доносится до ушей, будто сквозь толщу воды, и Чимин расфокусировано смотрит перед собой, пытаясь узнать черты лица. Донук или Чонгук? Пока не разобрать. Чон разворачивает его к себе и кричит настолько сильно, что вена на шее вздувается, отводит от перил и заводить обратно в квартиру, захлопывая за собой дверь, которая дребезжит от силы удара. Чимин просто смотрит и чувствует, как горячие пальцы ощупывают его лицо, а тёмный взгляд в панике оглядывает шею, губы что-то говорят-говорят-говорят. Не разобрать.       — Чонгук, — еле слышно шепчет Пак, фальшиво узнавая по взгляду и прикосновениями, совершенно не замечая назревший синяк от недавней драки, — помоги мне.       Чон замирает, весь воздух покидает лёгкие, мурашки неприятно будоражат кожу, а к горлу подступает ком. Ошибся, он так ошибся. Донук прикусывает себе язык, прижимает к себе дрожащее тело, которое покорно льнёт и обнимает так крепко, как никогда. Чон до боли сжимает губы и дышит через нос, смотря перед собой на стоящего брата на пороге с огромным чехлом из-под картины.       Они пришли порознь, в какую-то долю секунды разминулись, Чонгук хотел попытаться наладить хоть какой-то контакт, а Донук по собственному эгоизму проверить наличие своего трофея на месте, который с утра так и не ответил ни на один звонок, даже сухого сообщения не было. Это не то, чтобы тревожило, ведь Донук себе в этом не признается. Никогда.       Чимин жмётся носом в ворот влажной куртки, отчаянно принюхивается и цепляется за шею, пока не понимает — запах не тот. Размытое сознание фокусируется на текущем моменте, и он отшатывается в сторону будто от чумы. Смотрит волком и чуть не запинается об диван, отскакивая дальше в сторону. В эту минуту Донук собирает в одном карем взгляде всю неприкрытую злобу и отвращение. Истинное чувство вылезло наружу во всей красе и подобно ядовитому цветку распустилось.       — Что? Зачем ты пришёл? Я вчера отработал, у нас с тобой договорённость! Зачем ты пришёл?! — настала пора Паку повысить голос, хоть и прекрасно понимал, что за столь непристойное поведение перед покровителем он может получить непросто выговор.       — Мне надо было позволить тебе скинуться вниз? — Донук старается не смотреть в сторону коридора и контролировать себя в эмоциях. — Что за дерьмо с тобой происходит?!       — Не твоё собачье дело!       — Нет, дело моё, знаешь, почему? – Донук делает два резких шага в сторону Пака и дёргает на себя, Чонгук вздрагивает и решает во чтобы то ни стало вмешаться, когда видит назревающую бурю. — Я вкладываю в тебя бешеные бабки, и ты обязан передо мной отчитываться!       — Это твоя прихоть, я свои обязанности выполняю по договору! — шипит в ответ Чимин, готовясь спустить все тормоза, но всё, что происходит дальше вводит его в лёгкий ступор.       Ему кажется будто он попал в какой-то сюрреалистический сон, и звон разбивающегося столика пугает, отрезвляя лучше ледяной воды. До него не сразу доходит тот момент, когда его отпихивают в сторону, и двое сцепляются в какой-то отчаянной хватке. Они и правда дерутся сейчас перед ним до жгучей ярости и проклятий, Чимин стоит и просто смотрит, повиснув на какие-то доли секунды, пока не понимает, что осколки пропитываются крошечными каплями крови, руки измазаны в крови и ссадинах, а взгляд обоих слеп и искажён.       — Что вы творите?! Я вызываю полицию!       Чимин дёргает головой в сторону коридора и видит свою соседку, неудивительно, что на этот грохот сбежались соседи. И Пак даже рад такому повороту, это действует отрезвляюще, под крик женщины он всё же срывается с места и пытается отодрать Чонгука от брата.       — Хватит! Остановись! — младший задыхается, дёргается в руках Чимина и отшатывается назад, опьяняюще смотря в лицо брату, встречая там лишь дурацкую, болезненную ухмылку, а вот взгляд не сулит ничего хорошего. Крови в этот раз больше, возможно, Донук поранился даже сильнее, он морщится от боли в спине, и с болезненным стоном приподнимается с пола, бросая взгляд на осколки. Кожу жжёт и стягивает, каждое движение отдаёт болью, руки в крови и порезах, ещё не зажившие ссадины на лице ноют от новых ударов. А его младшенький куда хуже него. В тихом омуте черти водятся, как говорится.       Вместо больницы они оказываются в участке, Донука чуть ли не на ходу пичкают бинтами и обезболивающим, и только после они оказываются перед участковым. Грузный мужчина в форме полицейского хмуро косится в их сторону, явно не располагая на поучительный разговор. Трое парней, азиатской внешности, двое из них побитые, третий же выглядит подозрительно невинно, и мужчина даже не хочет вдаваться в подробности, какого черта между ними произошло.       — Залог за вас могут внести? — решает он спросить спустя полчаса гробовой тишины.       Чоны косятся в сторону друг друга, а вот Чимин тянет руку, ощущая себя неловко под пронизывающим взглядом мужчины.       — Если Вы позволите, я мог бы позвонить другу…       Получается даже слишком тихо, Донук на такую покорность фыркает, а Чонгук еле сдерживается, чтобы не пнуть его со своего места.       — Звони быстрее и избавь меня от проблем. А вы, — мужчина поворачивается к братьям, Чонгук тут же реагирует, пока старший демонстративно закатывает глаза. — Будете сидеть здесь пока за Вас не заплатят, или отсидите положенный срок за драку.       — Не переживайте, за меня внесут залог, а вот за братца не отвечаю.       Чонгук неприлично фыркает и поджимает губы, будто помощь брата была ему необходима, участковый изгибает бровь и закрывает папку с никчёмным заявлением, а Чимин косится в их сторону, прикрывая трубку у губ, ожидая наконец ответа.       — Алло?       — Тэхён-а? — Пак отворачивает голову и старается говорить как можно тише, пока в затылок упирается две пары глаз. — Я в участке, можешь внести залог, я отдам, как выйду отсюда.       — Не понял?! — на той стороне вдруг что-то гремит, и Ким громко ругается, видимо во время работы от неожиданности что-то роняет. — Что ты в участке забыл?!       — Потом объясню. Сможешь?       — Конечно смогу! Но тебе придётся подождать, я только через два часа освобожусь, меня никто не отпустит раньше.       — Конечно, хорошо, я… спасибо.       — Будешь должен, — Тэхён снова ругается, и Чимин невольно улыбается, когда кладёт трубку обратно на стол.       — Отлично. Эй! — мужчина машет двум парням за дверью. — Уведите их отсюда. Мы закончили.       Их уводят в комнату временного содержания, в небольшую комнатку с металлическими решётками, и Чимин садится в самый дальний угол, подбирая ноги, он обнимает колени и волком смотрит на покосивших в его сторону двух мужиков, от которых явно пахло не первой свежестью. Братья усаживаются по разным сторонам друг от друга, но дальше от Пака, да и запах сидящих там тоже не прельщал.       — Забавно, что ты тоже залетел, куколка, — Чимина клинит на этой кличке, а ещё Донук обращается к нему вдруг на корейском. Единственной, с кем он говорил на родном языке, это была его мать, в остальном лишь местный язык.       — Закрой свой рот, — рычит Чонгук и нервно дёргает ногой.       — Смотри, не местные, а этот ничего такой, — вдруг говорит тот, который сидит ближе всего к Паку и с любопытством рассматривает его цвет волос и лицо.       — Ты смотрю больно местный, — тут же отзывается Чимин на чистом английском, Донук фыркает на странную метаморфозу мужчины, который точно неангличанин, скорее похож на мексиканца, ну или что-то близкое к этому.       После чего в помещении повисает тишина и каждый старается не смотреть в сторону друг друга. Для Чимина эти два часа сродни пытке, взгляд цепляется за суматоху в полицейском зале, каждый раз поддевает стрелку на круглых часах над выходом, поэтому, когда издалека он замечает знакомую одежду и слышит привычный бас с хрипотцой, несдержанно подскакивает на ноги и подходит вплотную к решёткам. Тэхён говорит с дежурным, пока отдаёт документы и возится с бумажками, вертит головой, замечая Пака в дальнем углу. Ким качает головой и всё же ободряюще улыбается. Чимин давит облегчённую улыбку в ответ, сжимая прутья и желая уже выйти отсюда.       Донук отлепляет затылок от стены и, не сводя взгляда, смотрит на рассеянное скопление людей, пытаясь разглядеть хваленного друга Пака, Чонгук в свою очередь, сидит и хмуро сверлит пол под ногами, упираясь локтями в колени. Отросшие волосы скрывают глаза, поэтому, как бы Чимин ни пытался украдкой взглянуть в его лицо, заметить его эмоции было почти невозможно.       — Чимин, ты меня в могилу свести захотел? — Тэхён подходит в сопровождении дежурного, выглядит парень измотанным и тревожным, он с трудом сдерживается, чтобы не огреть друга хорошей оплеухой, когда его выпускают наружу. — Вот, накинь, так и знал, что ты будешь без нормальной одежды.       Чимин благодарно улыбается, тоже сдерживается от привычных объятий, совершенно не подозревая, что позже получит знатного нагоняя. Принимает тёплую куртку, которая явно ему большая и накидывает на тонкую футболку.       — Прости-прости, — бормочет Пак и уже собирается увести скорее отсюда Тэхёна, но тот тормозит и щурится, присматриваясь к фигурам за клеткой. — Идём, Тэхён-а.       — Лицо знакомое, это ты его так?       Донук смотрит в упор на Кима и чуть склоняет голову набок, его забавляет попытка Чимина скрыть всё и увести отсюда ничего не понимающего друга.       — Да, извращенец приставал, вот и получил, идём уже, — Чимин с силой утаскивает Кима за собой, совершенно не замечая тёмного взгляда исподлобья со стороны Чонгука.       Чимин не совсем улавливает тот момент, когда ноги его несут поздним вечером обратно к участку. Он только недавно смог убедить Тэхёна вернуться домой и уговорить его не беспокоиться настолько щепетильно, а теперь вот стоит перед дверями истуканом и косится на выходящих людей, топчась на одном месте. Всё что произошло за сегодня, как минимум, слишком ненормально для его привычной жизни. И никакого Чонгука в участке не будет, либо брат его вытащил, либо Чимин, всё же, сильно приложился головой и всё это ему померещилось.       Но нет. Чон на своём месте, за решёткой и видно вырубился, откинув голову к стене и сложив руки на груди. Дежурный принимает залог и громким басом зовёт Чона, отчего тот вздрагивает, щурится и пытается разглядеть перед собой людей. Чимин прячет руки глубже в карманы куртки, благополучно забытой Тэхёном.       — За мной бы пришли утром, — хрипит Чон и расправляет куртку, встав напротив Пака, пока решётку закрывают за его спиной. Неловкость – это первое что вырастает между этими двумя.       — Я обязан тебе. Обычно наши ссоры с Донуком заканчиваются не самым лучшим исходом, — Чонгук фыркает на слова «наши ссоры» и поднимает наконец взгляд. — Там… у меня осталась твоя картина.       Зачем-то вспоминает Чимин и старается как можно быстрее выйти наружу, на ходу вызывая такси. Ему ужасно стыдно, неловко и противно предстать перед младшим в таком свете. День отдаёт кислой горчинкой, и избавиться от такого чувства почти невозможно. Чонгук идёт следом и ничего пока не говорит, он выглядит слишком сонным и не совсем понимающим ещё реальный мир, на улице они останавливаются почти синхронно. Чон ёжится от прохлады и прячет руки в карманы брюк, натягивая повыше ворот кожанки.       — Эта картина для тебя была.       — Что? — Чимин поднимает взгляд и хмурится, разглядывая заспанное лицо.       — Я хотел зайти, помириться, наверное, ну там… друзьями попытаться остаться, понять тебя. Просто поговорить, поэтому принёс тебе одну из своих картин.       — Не нужно себя заставлять, ты даже стоять рядом со мной не можешь, — Пак отводит взгляд, прекрасно отмечая, как Чон старается держаться подальше, даже взгляда на лице не задерживает. — Просто забери её и езжай домой.       Чонгук поджимает губы и молча усаживается в подъехавшее такси, они садятся по разным местам: Чон позади, а Чимин на переднее место. Только сейчас младший замечает разукрашенную часть своего лица в отражении размытого стекла. Пак сидит, отвернувшись к стеклу, и Чонгуку прекрасно виден его профиль, ночные огни мелькающих вывесок оттеняет его кожу, а обращённый взгляд в никуда лишь добавляет странной трагичности. Младший отводит взгляд, кусает губу и тонет в кресле, пытаясь расслабиться хоть на мгновение, но рядом со старшим это почти невозможно. Ещё и эта куртка, чужая куртка с чужим одеколоном, Чонгук с ума сходит до сих пор. Что-то опасное копошится внутри солнечного сплетения и больно давит жёлчью. Он ревнует, так по-сумасшедшему. И неправильно, даже спустя столько лет таких чувств не должно быть.       Чонгук даже выходит из такси с опозданием, когда водитель косится в его сторону, а Чимин вроде даже собрался и правда уходить, но он тут же нагоняет его. Только сейчас Чонгук понимает, как пахнет в квартире, такое ощущение, что здесь всегда всё перемывают и гуляет сквозняк. Совершенно нет домашнего тепла, но зато буквально каждую деталь можно разглядеть даже в полумраке, потому что нигде нет штор и всё стоит чётко на своих местах. Мурашки вдоль спины разбегаются, а от включённого яркого света в прихожей глаза режет.       Чимин тут же подтаскивает чехол с картиной и ставит у ног Чона.       — Вот, и прости за сегодня, — голос старшего почти похож на раскаяние, но всё равно не то. Будто ему совершенно неуютно, и даже взгляд отводит, тупо уставившись куда-то выше плеча младшего, только не в глаза и не при таком свете. Стыдно. Настолько стыдно, что хочется стереть память им обоим.       — Я рисовал эту картину для тебя, хотел подарить в день твоего рождения, госпожа Пак ждала этого момента, — Чонгук решается заговорить об этом.       — Что? — Чимин совершенно не ожидал таких слов.       — Я, — Чон нервно облизывает губы, — заезжал к твоей матери год назад. Не знаю зачем, я просто хотел её увидеть, узнать что-то о тебе, но она сказала, что ты уехал почти сразу после школы. А потом, она узнала о моём увлечении, попросила сделать тебе подарок. Та картина, которую ты видел на выставке, она срисована с её фотографии.       Чимин тяжело моргает, в висках странно пульсирует, а в горле пересохло.       — Вот, — тянется в карман, достаёт бумажник и вытаскивает оттуда крошечное фото, точь-в-точь такое же, как и на картине с выставки. — Она очень скучает по тебе. Это ты в детстве, она говорила, что тогда с твоим отцом ездила за город. Эта фотография ей очень дорога.       У Чимина руки холодеют, он медленно опускает взгляд и видит в чужих пальцах небольшую фотографию, немного потёртую на краях и смятую посередине.       — Чимин? Что с тобой произошло? — Чонгук видит потерянный взгляд старшего, старается говорить тише, только чтобы не спугнуть, попытаться подступить и понять причину. Пак теряет всю свою спесь и выдержку, когда видит дорогой сердцу кадр, не узнаёт его, но что-то внутри приятно-вибрирующе тянет, что-то подсказывает — это не ложь.       — Тебя это не касается, — совершенно не угрожающе и не лишая возможности попытаться снова спросить. Но Чонгук солжёт если сделает вид, что это его не задевает. А Чимин на мгновение забывает о его присутствии, смотрит внимательно, цепляется за каждую детальку и даже ближе к лицу подносит фото, словно сейчас здесь есть он и это воспоминание. Он скучает. Скучает по матери, по её тёплым рукам и мягкому голосу в тяжёлые ночи, когда они оставались вдвоём и боролись с проблемами, нарастающими будто снежный ком. — Она очень ждёт тебя.       Эти слова злят Пака. Он поднимает голову и холодно смотрит в ответ, уголки губ дёргает в нервной и ненужной улыбке. Сколько бы он сейчас мог сказать, вылить ушат всего дерьма, скопившегося за кусачие годы в чужой стране, но затыкается в ту же секунду. Потому что винить некого. Чимин не может стереть роковую случайность и не может просто так оправдать своё слепое желание избавить мать от долгов отца. Он просто не может и даже не попытается оправдаться. Потому что не нужно. Не надо. Уже не надо.       — Что? Что ты всё порываешься сказать, но каждый раз молчишь? — Чонгук напрягается, смотрит, даже мечется взглядом по лицу парня в поисках той недосказанности, но Чимин, как всегда, действует по своим только ведомым правилам.       — Тебе пора уходить, уже слишком поздно, — губы расплываются в мягкой улыбке, а рука протягивает фотографию обратно. Он будто сейчас сжигает все мосты, вместе со словами, имеющими двойное дно, вместе с этим кадром. Он прожигает своим безразличием и не только внешне, но и внутренне. Чонгук страшится того, что видит — на дне карих глаз нет огня. Там стеклянное смирение и усталость. Грустная усталость и мягкость, почти мольба уйти отсюда. Оставить его в покое и дать прожить ещё день. А, может, два. Чонгук не знает, но этот взгляд его пугает до чёртиков, внутри обжигается какое-то чувство. Страх? Паника? Безвозвратность? Если он сейчас выйдет за эту дверь, что он упустит?       — Чимин, — младший сам не узнаёт свой голос, он действует по странному чутью. Он прежде всегда боялся лишнее слово сказать, руку протянуть и коснуться, и за свою трусость он получил хороший урок. Говорят, люди любят ступать на одни и те же грабли. Чонгук себе уже лоб расшиб до крови и содранной кожи. А сейчас страх впервые выходит на передовую линию, и он действует прежде, чем подумает. Мысли клубком скатываются и нарастают-нарастают-нарастают.       Останови, пока можешь. Обернись и посмотри, пока можешь. Скажи, пока можешь. Скажи всё до последнего слога.       Чимин вздрагивает, когда чувствует горячую хватку на руках, напрягается всем телом и кренится назад, когда его тянут ближе, когда чужое лицо оказывается достаточно близко, чтобы отстраниться и попытаться защитить личное пространство. Чимин чувствует, как напряжён младший, он опускает взгляд на губы. Они твердят без остановки, с жадностью и желанием быть услышанным.       — Что бы ты ни пытался сделать, я прошу тебя, скажи мне всё? Только раз, скажи всё, что тебя беспокоит. Я попытаюсь помочь! Я был таким идиотом, знаю, знаю и признаю, если бы я мог это как-то искупить. Но ведь ты лучше меня знаешь, что разбито — склеить никак, но ведь можно начать сначала. Чимин, я прошу тебя, дай шанс… дай шанс тебя услышать, я искренне хочу тебе помочь. Что мне сделать? Что? Меня до одури пугает твоё поведение, ты будто прощаешься. Но не так, как это делают обычно! Что происходит?! Ты стоял там на балконе, зачем? Неужели тебя ничего не останавливает? Почему?       Уйму вопросов, нескончаемый поток судорожных слов и отчаянной мольбы быть услышанным, а Чимин даже губы приоткрывает в немом шоке. Смотрит ошарашенно и только ресницами хлопает. Хочется и колется. Признаться, так хочется. Выговориться, нет, выкрикнуть из себя всю скопившуюся горечь, спросить, а за что такое бывает? Почему вдруг так знатно припирает и сжимает глотку в полной безысходности и возможности хапнуть больше свежего воздуха. Почему вдруг у него крадут хлипкую надежду и желание? Почему единственной ступенькой для него становится не он сам, а попытка спасти мать, ступенька на которую он взбирался, царапая свои колени буквально, теперь он соскальзывает и летит вниз. Чтобы разбиться вдребезги. С оглушающим криком вникуда. Почему вдруг он теряет возможность найти новую ступеньку повыше? Почему вдруг вокруг меркнет всё и он просто волочится вперёд, пока не свалится на дно?       Потому что в его проблеме никто не виноват.       Там искать нечего.       Если только тебе в руки сам шанс не выпадет. Чимин может его поймать, бережно подхватить, а потом плавно сцепить ладони и раздавить. Постепенно. Смотря в эти глаза медленно сдавливать, чтобы потом осталось дурацкое ничего. Метафоры и образы сейчас для него — самое подходящее. Почти поэтически омерзительно, слащаво и паскудно. Смешно до тошноты.       — Ты расшибёшься, Чонгук, — улыбки на лице Чимина уже нет. Он смотрит серьёзно. — Твоё привычное состояние страха здесь будет неуместно, потому что однажды, когда приходит разочарование, там уже не до таких громких слов. Поэтому остынь, хочешь, даже воды налью, но ты должен успокоиться, забыть этот разговор и пойти спокойно домой. Ночь на дворе.       Кто-то должен быть сильнее. Чимин не уверен в своих силах, а в младшем и подавно. Людям свойственно меняться, но есть одно крошечное «но». Чимин не верит, ему просто всё равно. Он или утащит за собой и будет видеть расцвет сил, или лишний раз продемонстрирует и себе, и Чонгуку очередное слабое звено. Только там уже юношеские чувства не сработают, они далеко не дети. И чувства обрастают другими нервными окончаниями. Теперь может стать ещё хуже.       Их жизнь превратится в ад.       Но Чонгук не отпускает, грубо, против воли старшего сгребает в свои объятья, обнимая крепко, а другой зарывается в крашенные, немного жёсткие пряди. Заставляет уткнуться в грудь и закрывает глаза, отчётливо слыша — сердце не только у него бьётся вразнобой с хладнокровным выражением лица Пака.       Чон будто знает, напором давит и расщепляет терпение. Пытается доказать, дотянуться и дёрнуть со всей силой на поверхность.       — Повтори, то что ты сказал утром.       — Это ерунда, минутная слабость.       — Повтори, — Чонгук обхватывает старшего за лицо ладонями и заставляет посмотреть на себя. – Повтори сейчас, если это не имеет веса. Ну же! Повтори!       Взгляд мрачнеет, младший злится, вцепился мёртвой хваткой и дёргает на себя последнюю ниточку. Давит туда, куда нельзя. Табу. Нельзя так, нельзя.       — Минутная слабость! Ясно?! — виски сдавливает пульсирующей болью от нервного дня, Чимин кричит, дёргается и с силой толкает младшего в грудь, но тот лишь слегка вздрагивает.       — В глаза смотри и повтори! Ну же! — Чон не уступает, повышает голос и склоняет голову ниже, чтобы поймать чужой взгляд. — Повтори, что твоя сранная жизнь – это минутная слабость! Не забудь ещё упомянуть свою нездоровую худобу, к этому всему приплети работу шлюхи и желание свеситься с балкона. Давай! Наркоту ты тоже от хорошей жизни употребляешь с подачки моего брата?! Пьёшь, не просыхая тоже от этого?!       — Да-да-ДА! — Пак встряхивает головой, чувствует, как волосы больно тянет из-за рывка в крепких пальцах и прикладывает все силы в руки, чтобы отпихнуть от себя парня. Чонгук выглядит разъярённым, его поражает такая упёртость. — Мне нравится, как я живу, просто съебись отсюда и рисуй свои чёртовы картины, и живи своей жизнью! Не трогай меня! У тебя нет того, что мне нужно, ясно тебе, или нет?!       Чонгук задыхается, его почти что выворачивает от негодования.       — Тогда повтори то, что ты сказал раньше, — тёмный взгляд прожигает бледное лицо, а голос хрипит от недавнего эмоционального диалога.       Чимин поджимает губы, кусает себя же и, будто обиженный, доведённый до истерики ребёнок, весь подбирается, сжимает кулаки вдоль туловища и каменеет. Смотрит в упор без возможности разлепить тяжёлые губы, которые слиплись и не готовы отрицать прямо.       — Хватит уже, мне не нужна помощь. Я справляюсь… справляюсь сам. Каждый день я справляюсь, — старший переходит на шёпот и буквально выдавливает из себя слова. — Настолько хорошо, что у меня есть эта квартира, есть деньги и дорогие шмотки, у меня есть всё. Всё есть, Чонгук… всё… есть. У. Меня. Всё. Хорошо.       Квартира похожа на ухоженный музей. Лоск дорогой ткани под потёртой курткой друга. Наличие полного бумажника без какой-либо фотографии и карточки. Накопительный вклад на чужое имя. Полная бутылка виски в запертом, верхнем шкафу кухни и пустые окна. Смытые под лёгким опьянением вечера в сильных руках и шатающийся мир между приступами. Частую тошноту, беспокойство, боль и привычные пилюли в шкафу, под грудой никчёмных тряпок.       Это всё, что он имеет.       — Человек который имеет всё, — имеет не такой взгляд и не плачет так, — просто отзывается Чон и внимательно смотрит на старшего.       — А я и не плачу, — Чимин так по-дурацки себя ведёт, чувствует, как образ перед глазами замывается от слепящей влаги, шмыгает носом, не кривит лицо, а трёт рукавами глаза, пропитывая ткань влагой. — Это от счастья, что у меня есть всё. Люди плачут от счастья, если ты не знал.       Приглушённый голос притихшего Чимина побуждает в Чонгуке уверенность, он на верном пути, почти нащупал.       — Знаю, Чимин. Но ты совсем не улыбаешься.       — Улыбаюсь, — словно ребёнок, поднимает лицо и улыбается, нервно хихикает и старается улыбнуться шире.       — Это, знаешь, не очень правдиво выглядит, — голос у младшего странно тихий и ровный. Чимин — одна сплошная бомба замедленного действия. Размытый образ перед глазами никуда не девается, так, словно его зрение подвело. Он прикрывает веки, кусает сильнее губу и опускает голову. Признаётся в своём поражении. В своём одиночестве и защитном мирке, так ревностно оберегаемом.       Чимин сам подходит, утыкается в широкую грудь и хрипло, тяжело выдыхает, получая тут же мягкие объятья в кольце рук. Как будто ждал именно этого момента. Чонгук ничего не говорит, он тыкается носом в макушку и прикрывает глаза, слегка покачивая, пальцами разглаживая невидимые складки на подрагивающих лопатках и просто молчит.       Чон без лишних разговоров подхватывает старшего на руки, слышит в ответ лишь протестующее пыхтение без слов и сопение, но всё же доносит до спальни. Когда пол снова чувствуется под ногами, Чимин передёргивает плечами, зажимается, с трудом, но позволяет стянуть с себя куртку. Смотрит за размеренными жестами Чона, ловит несколько раз сосредоточенный взгляд, когда чужие руки поддевают пуговицу на брюках и за пояс стягивают вниз. Никаких провоцирующих прикосновений, лишь попытка избавить от верхней одежды и уложить в постель, чтобы накрыть одеялом и сесть рядом. Такая искренняя забота, лёгкие прикосновения без подтекста и строчек между слов подкупает. Чонгук выглядит задумчивым, надавливает на грудь старшего и укрывает по самый подбородок одеялом.       — Спи, я просто посижу, ладно?       Чимин кивает, ложится набок в привычную позу, младший отмечает странное положение, но ничего не говорит, просто смотрит и видит в полумраке взгляд старшего. Они просто смотрят друг на друга в тишине спальни и тяжёлого дыхания Пака, которое со временем затихает. Перед этим Чонгук позволяет обхватить свою ладонь горячими пальцами и прижать её ко лбу. В позе эмбриона, с ладонью у лба, Чимин, наконец, погружается в сон.       Под ранее утро Чон выбирается из спальни, бросает взгляд на полупустую гостиную, с непривычки щурится от яркого света после тёмной спальни и берётся за картину. Он аккуратно выставляет её у телевизора и покидает квартиру. У него не было каких-то конкретных планов, но первым делом, что он хотел — это избавить Пака от брата, честно, никаких мыслей, кроме как, просто выкрасть и спрятать старшего подальше от глаз Донука. Что угодно, только не позволить им больше видеться, остановить это глупое саморазрушение.       Чонгук пропадает в своей студии, он так и не заходил к себе в комнату, глаз не сомкнул, под тяжёлыми мыслями просто сидел у чистого полотна с развязанным фартуком и тупо смотрел перед собой, пытаясь переварить сложный вечер и странное поведение Чимина. День для него пролетел, у него на носу висел заказ, но картина не желала сейчас быть написанной. Полотно оставалось испорченным, а краски просто пачкались в непонятных оттенках. Всё не то, нервный мандраж и странная тревога никак не хотели отпускать. Картинки перед глазами обрывками проносились, пройденный разговор будто отпечатался под коркой. Тянущее беспокойство в груди то притуплялось, то вновь возвращалось.       Сжатая поза, пустой взгляд и мрачные мазки с обрывистым движением, сплошная клякса бесформенна и лишь сильнее нервирует. Чонгук сжимает челюсть, опускает руку с кистью, долгие минуты тишины смотрит на полотно, прежде чем грубо отшвырнуть его от себя. Мольберт косит в сторону, грохот стоит на всё помещение. В итоге: перевёрнутая и испорченная картина с поваленным на бок мольбертом. На часах пять часов, за окном собирается мрачнеющий сгусток нарастающего вечера, смешивая светлые тона с тикающим порядком времени. Чонгук поднимает голову и смотрит на улицу.       Люди в привычной картине маячат мимо шустрыми пятнами, загораются вечерние огни уличных вывесок, город не затихает, продолжает жить и сменять образы подобно хамелеону. Там по-привычному шумно, Чонгук не слышит, в этот раз вдохновения нет, и слух кажется чем-то слишком ранимым, поэтому окна наглухо закрыты, но концентрации и спокойствия всё ещё нет. Он даже не сразу чувствует вибрацию телефона в кармане, измазанной рукой в краске он хмуро смотрит на загоревшийся экран и хочет сбросить вызов. Но палец тянется к зелёной отметке, а динамик отчётливо демонстрирует странный шум и голоса по ту сторону, пока среди всего не пробивается смысл слов старшего брата:       — Пак в больнице.

***

      Чонгук бы нашёл оправдание любой ситуации. Он бы принял всё, любой выкидон со стороны Чимина. Честно, он готовил себя всю дорогу, но он был совершенно не готов к словам доктора. И тут Чонгук даже не знает, а что было бы лучше? Донук стоит рядом, слишком холодно изучает протянутые бумаги и цепляет взглядом название препарата, который видел даже чаще, чем надо, но никогда не придавал этому значения. Его это просто не волновало. Даже уходящие суммы раз в три месяца не настораживали. Да хоть на голове пусть стоит, его всё устраивало. Но проблема в том, что Пак перестал тратить такие суммы, препарат, по всей видимости, больше не покупал и, судя по анализам, доктор лишь подтвердил догадку.       Чимин просто замедлял процесс роста болезни, не больше.       — Вы должны повлиять на его решение пройти обследование и начать лечение, — настаивает доктор, прокручивая в руках несчастный колпачок ручки, смотря на официального опекуна. — Он каждый раз пишет отказ. Да, на его стадии развития рака процент выздоровления маленький, но ведь хоть какой-то шанс! Препарат он должен принимать по рецепту, болезнь в его случае была слишком неожиданной, и она прогрессирует. Конечно, организм молодой, крепкий, но в моей практике люди буквально за год терялись, для него спасением были лекарства. Почему он так противится лечению?       Они стоят недалеко от палаты в полупустом коридоре, Чонгук будто воды наглотался. Верить в такие слова всегда тяжело, воспринимать одну лишь мысль о неизлечимой болезни ещё сложнее.       Донук под взглядом доктора шумно втягивает воздух носом.       — У него были неожиданные приступы? Головные боли, тошнота и потеря в пространстве? Ещё такие больные со временем тяжело реагируют на свет, — доктор смотрит внимательно и уже готовится записать ответ.       — Бывало что у него резко могла разболеться голова, в последний раз он отреагировал на неяркий свет от фонаря с улицы, но я не придал этому значения. Я понятия не имел, — Чон старший бросает взгляд на дверь в палату. — Сколько он пробудет без сознания?       — Больной уже проснулся, но он попросил никого не впускать. Но если Вы – опекун, то я пропущу вас, с ним необходимо поговорить, Вы справитесь?       Чон совершенно не уверен в том, что его Чимин точно станет слушать. Он смотрит на потерянного брата рядом, понимает, что с него сейчас толку тоже немного, неуверенно кивает и уходит за мужчиной. Но всё, что может сделать Донук, это встать у двери и встретить тёмный взгляд исподлобья, Чимин будто оскалившийся зверь встал в позу и не подпускает к себе ни на сантиметр. Секрет стал публичным, скрывать больше нечего, а значит играться в покорность желания нет.       — Почему ты не говорил? — по-тупому и так глупо интересуется Чон, всё ещё стоя у прикрытой двери, краем глаза замечая побледневшего брата за крошечным окошком в двери.       — Серьёзно? Я просто должен был прийти и сказать тебе об этом? — Пак плюётся желчью, пропитывая ею буквально каждое слово.       — Ну да, логично, и было бы странно, — сухо кивает Донук и смотрит в упор. — Ты же собирался лечиться? Или ты только и делал, что высылал все деньги матери?       — Не твоё дело.       Снова Чимин чертит собственную грань и, хоть пристрели его сейчас на месте, он заднюю не даст. Будет таким холодным, грубым и, возможно, теперь точно потеряется с радаров Чона.       — Слушай, я… я могу помочь.       — Нет.       — Я разорву наш договор, ты не должен возвращаться в бордель, я улажу это всё, — Донук всё же подходит к постели. — Ты же не можешь бесконечно обеспечивать мать, тебе нужно думать о себе.       — Это ты так беспокоишься обо мне? Хах, ничего себе, — Чимин садится с трудом, тело вялое и местами странно и болезненно тянет, и хочется просто ещё поспать. — Я был бы благодарен, если ты отпустишь меня. Лишних мне денег от тебя не надо. Верни мои документы, и на этом мы попрощаемся. Квартиру и все вещи, подарки я оставлю нетронутыми, просто отпусти.       В палате не сильно светло, лицо Пака освещает только приглушённый ночник, он выглядит здесь каким-то пугающим, чужим и совершенно непривычным. Капельница, мигающий аппарат и хрупкое тело, которое теперь смотрится иначе под таким углом. Он будто за несколько часов потерял весь внутренний свет, увял, и теперь чуть ли не сливается с больничными простынями. Только выцветающий цвет розового тоника оттеняет всю серость и ужас осознания.       Чимин сомневается в своей просьбе, кожей ощущает молчаливый протест эгоистичной натуры Чона старшего и честно, даже боится услышать отказ. Но хуже то, что Донук молча разворачивается и просто выходит из палаты.       Пак остаётся в больнице ещё на четыре дня, всеми правдами и неправдами пытается оправдаться перед Тэхёном по телефону, плетёт что-то о срочной работе, и о том, что увидеться они не смогут ещё пару дней. Чимин откладывает обследование, отказывается от госпитализации и полном лечении, считает, что ещё не время, он будто что-то ещё должен успеть сделать, или ищет возможную причину не оставаться в стенах больницы. Все дни он проводит в одиночестве, кроме последнего, Чонгук всё же приходит, неуверенно стучится и проходит в палату. Чимин чувствует себя уже намного лучше, недомогание прошло, и даже цвет кожи уже не такой пастозный, а взгляд приобрёл блеск.       Пак сидит на кровати, поверх одеяла по-турецки и читает что-то в телефоне, он поднимает взгляд и умудряется ляпнуть лишь неловкое: «привет». Чонгук не мелочится, он усаживается прямо на постель и опускает пакеты с купленными продуктами рядом, на пол. Поднимает взгляд и обследует фигуру в пижаме.       — Ты уже знаешь где будешь жить, когда выйдешь из больницы? — вдруг спрашивает Чон, старается говорить тихо и ровно.       — Я уже договорился с парочкой арендадотелей, смогу встретиться с ними и посмотреть жильё, — Чимин блокирует телефон и прячет его под подушку, чтобы при ясном свете взглянуть на младшего и покоситься на протянутый конверт. — Не пропаду. Что это?       — Просто посмотри, — конверт жёсткий и плотный, Чимин с удивлением отмечает свои документы внутри и вскидывает взгляд на Чона. — Немного пришлось повоевать, но ты теперь свободен.       — Спасибо… — шепчет в ответ и действует первым порывом, он обнимает Чона крепко за шею и так крепко, как никогда. Чонгук всегда был для него спасательным кругом, но почему-то он всегда упускал его из своих рук.       — Не умирай… прошу тебя, — у плеча слышен всхлип, и Чимин чувствует, как его рубашку сгребают в пальцах на спине, а сам Чон утыкается ему в плечо и жмётся ещё крепче. Держит отчаянно сильно и так крепко, будто от этого зависит их жизнь. Чонгук теряет всю выдержку и сейчас он буквально готов ползать на коленях и умолять, только бы образумить старшего. — Пожалуйста, Чимин…       Чимин смотрит перед собой и слушает сдавленный плач. Немного неприятно, странно, но больше всего внутри каких-то смутных чувств, всё настолько перемешалось и сдавилось в непонятный ком, он не находит сначала как ответить. Или что ответить.       — Я не собираюсь помирать, эй, — единственное и не самое умное заключение выдаёт Чимин, пытаясь отстранить от себя Чона, чтобы заглянуть тому в заплаканное лицо, — не плачь, Чонгук-и. Я же живой и вот сижу перед тобой, нечего меня провожать раньше времени.       Он вытирает ладонями влажные щёки, трёт чужие глаза и со щемящей нежностью заглядывает в тёмные омуты.       — Не хочу вообще тебя провожать, — Чонгук забавно всхлипывает с придыханием и шмыгает носом, цепляясь холодными пальцами за руки Пака. У Чона младшего практически всегда были холодные руки, про таких говорят, что душа у них слишком нежная и тёплая. Есть в этом своя правда и Чимин улыбается, мягко и чисто.       — Хорошо, только не реви.       — Дурак ты, хён.       «Хён» — как давно он не слышал такого обращения к себе, и это так хорошо звучит, так по-родному и близко.       — Не дурнее тебя, и вообще…       Чимин не договаривает, он хотел отвести тему, хотел чего-то нейтрального, только бы разбавить всю накалившуюся ситуацию между ними и отвлечься на покупки. Ему и правда хотелось испытать лёгкости и просто уточнить, что ему принесли вкусного, только бы попытаться проложить тропу первой и нормальной дружбы между ними. Но всё рассыпается в одну секунду. Чимин отчётливо понимает — не быть их дружбе. Потому что от такого прикосновения таких чувств не должно быть.       Чонгук льнёт к губам в лёгком, целомудренном поцелуе. Почти невесомо и необычно приятно. Холодные ладони на горячих щеках, а у Чимина будто весь воздух украли. Он замирает и чувствует лишь приятную и щекочущую волну от лица вниз к груди. Пак не любил поцелуи, просто они ему не нравятся, это всегда происходит так спонтанно, требовательно и жадно, и единственное желание — прекратить. У него не было шанса испытать что-то другое. Но в каждом жесте, прикосновении от Чонгука он чувствует мягкую искренность без мрачных и плотских потребностей. Он словно наслаждается простым присутствием старшего рядом, вот как и сейчас.       — Ты нужен мне, хён, нужен, — Чонгук отстраняется мягко и смотрит в карие омуты. — Я хочу помочь тебе, хочу пройти с тобой весь путь. Мы справимся, ладно?       — А если ничего не получится?       — Но я буду рядом, даже если ничего не получится.       Этот парень нечто, странное и что-то необычное для Чимина. Светлое пятно в красивой оболочке.       Может быть, сейчас, в это мгновение Чимин находит себе оправдание и искренне хочет оттянуть время. Может быть, всё то, что пришлось ему пережить стоило такого исхода? Стоило того, чтобы вдруг остановиться и поднять голову к слабому просвету. Он ведь так отчаянно боролся, а теперь можно остановиться и не падать. Теперь можно.

***

      Чимин выполняет своё обещание: он оставляет квартиру и все вещи нетронутыми. Он переодевается в свои старые вещи и увозит с собой только небольшую сумку со своими обыденными вещами, даже не думает обернуться, чтобы посмотреть на стены в которых прожил почти четыре года. Увозит с собой картину и помещает её на стену в крошечном зале небольшой квартиры в спальном районе простых многоэтажек. Он при переезде знакомит Тэхёна и Чонгука, избегает странных взглядов от Кима и просто занимается уборкой и готовкой. Чонгук просто стоит у дивана и выслушивает то, как Тэхён отчитывает Пака.       — В каком смысле одна несчастная сумка? Ты, щедрая душа! Какого хрена ты не высосал из этого мудака всё, что можно?       Только сейчас Чонгук понимает весь масштаб проблемы — Ким не знает абсолютно ничего.       — А ты! — Чон резко поднимает голову и смотрит на подошедшего Тэхёна, у того чуть ли ноздри не раздуваются. — Будешь обижать Чимина, опиздюлишься по самые яйца, понял?!       — Тэхён! — Чимин устало выдыхает. — Завязывай, мы просто знакомые, что ты на него-то накинулся?       Чонгук на слово «знакомые» отводит взгляд и кротко кивает, по крайней мере, они так и не обсуждали ничего, решили остановиться на этом, и пока хватит. Пока есть возможность, и пока Чимин позволяет хотя бы так находиться рядом — он только рад.       — Ты мне ещё тут поговори! Я как дебил один сидел в неведении где ты и что, а тут вот оно что, резкий переезд и хрен пойми почему в такой район. Ты, Пак Чимин, мне задолжал серьёзный разговор, ясно?! — Тэхён активно жестикулирует, ругается и, подхватив сумку друга, утаскивает её в спальню. В таком естественном жесте и так по-домашнему собирается разложить все вещи, что на губах невольно улыбка расцветает. — Я тебя пытать буду, поганец!       Чимин стоит на пороге кухни и просто наблюдает за ворчанием друга.       — Ого, — слышится возглас Кима из коридорчика. — Это что за картина? Я её не видел у тебя раньше.       — Это подарок Чонгука! — отвечает Пак, вернувшись на кухню.       — Ты художник, что ли? — Тэхён выглядывает из-за поворота и удивлённо смотрит на смутившегося парня.       — Ага.       — О-о-о, — старший вытягивает лицо в гримасе одобрения и скрывается обратно. — Ладно, пару процентов лояльности накину тебе!       Они едят под шум телевизора, прямо в гостиной, разложившись на деревянном столике. Чонгук впервые наблюдает со стороны, каким может быть болтливым и улыбчивым Чимин, Тэхён тоже не кажется таким угрожающим. Наоборот, образ разболтая ему куда больше к лицу, нежели хмурое и почти опасное выражение лица. Чонгук узнает о том, как они познакомились и где, мягко говоря, такой материал был немного шокирующим.       — Но не срослось, — заключает Ким и гогочет, мягко пихая Чимина вбок. — Я вообще не знаю, кто тебя такого терпеть-то будет.       Чимин широко улыбается и строит невинный взгляд, подмигивая.       — Ну ты же меня всё равно любишь.       — Поганец!       Чонгук переводит взгляд на Кима и улавливает крошечную и абсолютно неприметную деталь. Взгляд у Кима другой, хоть он и продолжает смеяться, чуть ли, не раскидываясь кусочками еды, пока Чимин вертится на своём месте и заливается в громком смехе, уворачиваясь от вилки, припоминая все самые яркие воспоминания их дружбы. Пока хаос только возрастает за столом, Чонгук старается запомнить каждую деталь и отчего-то внутри снова растёт дыра.       — Ой! — Тэхён неловко давится и кусок яичницы летит в тарелку младшего. — Сорри. Эй, ты тут вообще?       Ким машет пятернёй перед лицом Чона и встречает какую-то странную потерянность в тёмных зрачках. Чимин затихает и переводит взгляд на них.       — Чонгук?       — А… извините, — Чонгук заторможено моргает, встряхивает головой и опускает взгляд в тарелку, обнаружив там тот самый чужеродный кусок еды.       — Давай поменяю, — Чимин уже подрывается с места, но замирает в полусогнутом положений, потому что голос Чона звучит как-то странно и отстранённо.       — Хён, ты играешь или, правда, ничего не замечаешь вокруг себя? — Пак моргает, а Чонгук опускает тарелку на стол со звоном. — Ты должен всё рассказать. Сейчас, или ты только хуже сделаешь. Думаю, вам обоим есть что сказать друг другу!       Тэхён так и замирает с неразжеванной едой, Чимин медленно выпрямляется, а Чонгук быстро поднимается с пола.       — Вам, правда, стоит поговорить. Всё очень вкусно, спасибо, но я должен уйти.       — Эй, — Тэхён поднимается следом. — Что происходит вообще?       — Подожди, — просит Пак и срывается за младшим, ловит его, правда, уже на лестничной площадке у лифта. — Что такое, Чонгук?       — Ты серьёзно? — Чон вырывает руку, и смотрит на старшего, оставляя попытку в тысячный раз нажать на кнопку. — Ты правда собираешься держать в неведении людей, которые тебя любят так искренне?! Ты должен ему всё рассказать. Я знаю, тебе страшно, но представь, каково ему будет! Ты не должен так изводить себя, слышишь? Не должен! Вы…вы так близки… и он последний, кому должно быть так больно.       Чимин стоит истуканом и, похоже, здесь только он отпустил ситуацию, думая, что, чем больше он будет вести себя непринуждённо, тем легче будет окружающим.       — Чонгук, ты… ревнуешь, что ли? — губы трогает невольная улыбка. – Не беспокойся, я собирался ему всё рассказать сегодня, правда.       — Это хорошо, а я пойду, — Чонгук отворачивается и собирается уже позорно сбежать по лестнице, только бы избежать такого проникновенного взгляда со стороны старшего.       — Стоять, — мягко отзывается Пак и преграждает путь, Чон чуть ли не запинается и втягивает носом воздух, когда лицо старшего оказывается в опасной близости. — Тебя так задела история нашего знакомства? М? Погоди, узнает он тебя, и ты не отвертишься от его широкой души любвеобильности и от взглядов тоже. Тэхён слишком открыт к тем, кого любит. Придётся привыкать к неожиданным тисканиям за углом.       — Зато я его не люблю, — бурчит в ответ и медленно краснеет.       — Полюбишь, потому что я его люблю, и если ты собрался мне помогать и быть со мной, то тебе придётся видеться с ним, — Чимин поднимает руку и сжимает расстёгнутую половину куртки, чтобы другой поддеть язычок и застегнуть молнию, пользуясь смущением младшего. — А теперь иди домой и отдохни. Завтра увидимся?       У Чонгука мурашки по спине от такого старшего, Чимин и правда выглядит хорошо, держится настолько крепко, что мысли сами собой теряются и забывается всё плохое, что могло быть ранее.       — Угу.       — Угу, — передразнивает Пак и разводит руки в стороны. — Обнимашки на прощание? Или пинком спущу с лестницы.       Младший невольно фыркает, но обнимает не за плечи, как полагалось в таких условиях, ладони уверенно скользят по талии и прижимают к себе, Чимин выдыхает в ухо младшего от неожиданности, всё же смыкая руки на широких плечах. Они так стоят недолго, какие-то крошечные секунды, но достаточно, чтобы сердце сделало кульбит в груди и забилось в быстром ритме у обоих.       Чонгук отпускает его первым, сжимает пальцы на талии и быстро отстраняется, чтобы бегом сбежать вниз, иначе он бы точно сказал ещё чего глупое или сделал то, о чем не стоит пока даже думать.       — Мы просто знакомые, — кривляется Ким, застав раскрасневшегося Пака врасплох у входной двери. — Тискаются нынче знакомые именно так. Или я вам огонька добавил и растормошил ваш статус «знакомые»?       — Подглядывать нехорошо, — отзывается тихо Пак и всё ещё стоит спиной к другу, защёлкнув единственный замок.       — Ничего с собой поделать не мог, я бы ещё поглядел, он симпотяга, — Ким играет бровями и подпирает стенку, сложив руки на груди. — Так, поганец мой, о чём говорить будем? Я очень внимательно тебя слушаю.       — Боюсь, без спиртного не обойдётся, — бубнит Чимин, всё веселье снимает махом, он разворачивается к другу и видит, как тот меняется в лице. — Идём.       Разговор получается обрывистым, чопорным и очень тяжёлым. Буквально каждое слово вырывается с невыносимой тяжестью и стыдом. Тэхён впервые так молчит, просто сидит и в долгих паузах смотрит в упор, дыру во лбу Пака пробивая. Рассказ получается долгим, как минимум, больше часа, сколько раз Чимин поменял положение, сколько раз вставал, молчал и заламывал пальцы краснея, но продолжал говорить, стараясь лишь украдкой смотреть в глаза Кима.       — И это всё у меня под носом, — слишком звонко и непривычно звучит грубоватый голос Тэхёна на фоне тихой исповеди. Чимин стоит, в который раз подорвавшись с кресла и терзает зубами внутреннюю часть губы. — А ты хороший конспиратор и лгун.       Пак не находит слов. Стоит на месте и смотрит в пол, как провинившийся ребёнок перед родителем.       — Выплатил долг отца? — вопрос вгоняет в ступор, и Пак на это лишь украдкой кивает. — Ну… грязные деньги грязью и обмыл, клин клином, а?       Он даже взгляд боится поднять, голос Кима говорит о многом и достаточно.       — Чимин-а, — Пак резко поднимает голову и дышит как-то быстро, нездорово, когда Тэхён поднимается на ноги и подходит к нему, обогнув столик. — Зачем ты соврал тогда в больнице? Я готов понять всё, но не тот момент. Что ты собирался делать? Расправиться с долгами и… и что дальше?       Всё, что сейчас видит Чимин, — это потёртую ткань дырявых джинсов друга. Как ему сказать?       — У меня была лишь одна цель — заработать и позволить маме выдохнуть. Я помню, как сейчас, когда к нам приходили коллекторы, помню сколько раз мы с ней переезжали, и с каким страхом она на дверь смотрела. Помню только то, как она работала до потери сознания, чтобы хоть какие-то жалкие деньги выплатить. Я не думал о себе, просто пустился во все тяжкие и… в какой-то момент, понял, что больше ничего не осталось. Я заплатил всё до последней воны и выдохнул, а потом… стало легко. Мама в безопасности, она любима и скоро у неё будет ребёнок. Чего ещё я мог желать?       Карие глаза наконец смотрят прямо, и Тэхён поджимает губы, встречая то самое слепое отчаянье. Страх продирает от осознания без точных слов. Всё и так понятно. Даже слишком.       — Например, поверить в себя? — пытается, но встречает в ответ странную улыбку.       — Доктора умеют говорить по факту и только правду, я даже не пытался. Я, честно, погряз в таком дерьме.       — А сейчас? — Тэхён осторожно касается Пака и сжимает его предплечья. — Ты же хочешь жить. Признаю, немного даже обидно, что причиной стал другой человек, но…       — О чём ты, нет.       — Да, Чимин. Именно так, поверь мне, я вижу со стороны, как ты преобразился. Стоило тебе только переехать и оказаться этому парню рядом. Ты больше не пышешь напускной уверенностью, у меня зубы не сводит от твоего лоска, ты сейчас такой…свободный, простой и выглядишь живее обычного. Разве нет? Разве не чувствуешь это облегчение?       Чимин неуверенно отводит взгляд и тяжело пожимает плечами, Тэхён на это облегчённо улыбается, проводит рукой по волосам и шепчет уже знакомые и такие нужные слова: «Мы справимся, во что бы то ни стало».       Им ещё предстоит оставить столько правильных воспоминаний. Прошлого не исправить, но можно начать сначала. Попытаться.

***

      У него жизнь меняет угол обзора, а вид из окна третьего этажа обретает правильные звуки, почти. Мысли не зудят, но привычки остаются. Он не испытывает страха по-прежнему, только тёплых и светлых дней копится больше. Встречи с Тэхёном становятся чаще, только теперь их не двое, иногда, трое. Чон выглядит трогательно обходительным и заботливым без какой-либо отдачи.       Чимин за две недели уже трижды побывал в мастерской Чонгука, осмотрелся и залез даже в те картины, которые Чонгук старательно пытался уберечь, выбросить или сжечь. Их общение становилось легче, почти волнительно, но без странной неловкости. Чимин забыл о Донуке настолько, что даже их случайная встреча не вызвала в нём той самой тяжёлой эмоции. Его не задевала и не беспокоила больше их схожесть с Чонгуком, теперь он отчётливо видел грань. Отчётливо понимал и слышал Чонгука, который теперь занимал особенное место в его памяти.       Ему понадобился целый месяц, чтобы подготовить себя морально к тяжёлому пути и попытке выжить. Крошечный процент удачи и терпение, вот чем он пытался насытиться, пока был в присутствии Кима и Чона. Вечерние разговоры с мамой теперь давались легче, новость о том, что прыткая и крошечная сестрёнка уже толкается в животике, Чимина обогрела, и желание навестить родину и дом обретали более чёткие границы. Чимин искренне этого желал, не признавался вслух, но отчаянно желал сердцем. Желал и лелеял эту мысль очень ревностно.       У него осталась ещё пара дней до официального дня, чтобы лечь в клинику, и эти дни Чимин эгоистично посвятил своей назойливости к Чонгуку, обосновавшись в мастерской младшего с раннего утра. Пак обходил широкую гостиную, прежде чем подошёл к стеклянной двери в прохладное помещение, где работал Чон.       Он сидел на стуле с поднесённой рукой к мольберту и сосредоточенным взглядом выглядывал получившийся мазок, затем снова склонялся ближе и углублялся в работу, позволяя Паку хозяйничать в доме. Белоснежная рубаха и брюки измазаны в старых пятнах, рукава рубашки закатаны и местами кожа на руках запятнана жёлтой или в бордовой краске. Чимин с интересом разглядывает каждый сантиметр, грея ладони об тёплые бока кружки, пока Чонгук уже кожей не ощущает дискомфорт. Он отрывается от смешивания красок и поворачивается в сторону старшего.       — Я думал ты спишь, давно встал? — спрашивает и откладывает палитру в сторону, опуская кисточку в баночку с разбавителем. В последнее время Чимин устаёт чаще, и вялость уже более отчётливо проступает на лице, поэтому это нормально, что иногда он засыпает у Чона на выделенном уже месте в гостевой комнате.       — Недавно. Вот кофе заварил, — старший проходит внутрь и протягивает чашку. — Пей, ты вроде тут с утра сидишь.       — Спасибо.       Чимин ведёт взглядом по картине, отмечая непонятные ему мазки, и даже пока не может толком понять, что там будет по итогу.       — Хочешь попробовать? — спрашивает младший, когда видит задумчивый взгляд Пака, тот вздрагивает и изгибает брови. — Садись, я помогу.       Они садятся плотно друг к другу, плечом к плечу, Чонгук достаёт холст меньших размеров и ставит на место, пододвигая ближе мольберт. Чимин заворожённо смотрит за быстрыми и лёгкими движениями рук, видит, как ворс кисти тонет в нежно-голубой краске и неуверенно тянет руку, перенимая её в свои пальцы.       — Нарисуем океан, — воодушевлённо отзывается Чон и кивает на белое полотно с улыбкой.       — Ты что-то слишком поверил в меня, — фыркает в ответ и неуверенно подносит руку ближе. — Сейчас нарисую сплошной голубой цвет.       — Ничего, сначала выдели горизонт, вот так, — младший кивает и ведёт взглядом за рукой Пака, продолжая направлять. — Плавно, тут самое светлое место.       Краска ложится плотным и светлым слоем, Чимин понятия не имеет ничего о смешивании и плавных мазках, но старательно повторяет все инструкции Чона, позволяет вести свою руку, ощущая привычную прохладу тонких пальцев. Карие глаза перебираются плавно вниз от кисти к предплечью, очерчивая выступающие вены, выше и останавливается на горящем взгляде младшего. Он и правда вдохновлён, счастлив и безумно красив. Отчего-то наружу выбирается не только внешность, но и тонкость его внутренней ауры, Чонгук тих, спокоен, безграничен, вот как тот самый океан, что они пытаются изобразить.       — Что такое? Тебе неинтересно? Чувствуешь себя неважно? — поток вопросов в этот раз ограничивается, а тревожная морщинка на лбу отчётливо вырисовывает свой образ беспокойства, и руки с кисточкой замирают на месте, оставляя приличный след густой краски.       — Думаю, что мне не хочется терять тебя и это время, — просто и тихо. Чимин спокоен, не считая нарастающей бури внутри грудной клетки.       Чонгук боялся и желал одновременно этих слов. Он пытается протолкнуть тяжёлый ком в горле и тянет руку старшего к себе, вынимая кисточку. Сжимает крепко и поворачивается корпусом, чтобы заглянуть в глаза и улыбнуться разбито, но всё ещё с надеждой. Ему хочется что-то утешающее сказать, но пока ничего не получается, он так отчаянно этого желает, что просто не находит ничего такого, отчего бы уверенность расцвела в них обоих. Чтобы ни капли сомнения.       Чимин тянется ближе, прикрывает глаза и целует, не так, чтобы утолить жадность в ласке и теплоте. А так, чтобы Чонгук ощутил всю горечь этого жеста. Чтобы понял, что будущего может и не быть, им стоит жить здесь и сейчас. Этим мгновением.       Прикосновения опьяняют, а вкус языка распаляет уверенность, Чимин перебирается на колени Чона, потому что тот упорно тянет на себя, льнёт близко и трепетно. Чонгук обнимает бережно, проводит ладонями вдоль спины медленно, чтобы ощутить те мгновения, когда спина выгибается и напрягается от приятных прикосновений. Чимин словно один сплошной оголённый нерв, он так податлив и отзывчив к незнакомой ласке, настолько сильно, что голова кружится у обоих.       Дыхание сбивается синхронно, когда удаётся оторваться от губ и выпустить из плена мягкий язык. Чимин ведёт по плечам и пальцами поддевает пуговицы на рубашке младшего, раздвигает края и любуется смуглой кожей, очерчивает сухое тело и льнёт губами к ключице, размазывая странную нежность по коже. Возбуждение нарастает слишком нежно, они никуда не спешат, оба слегка дрожат от прикосновений и прохлады мастерской, оба целуют и пробуют кожу на вкус, пока голова кругом не идёт и невыносимо становится быть в такой позе.       Чонгук поднимается и крепко прижимает к себе старшего, проводя обрывисто ладонью по бёдрам, путь до спальни больше по наитию, потому что оторваться от Чимина почти невозможно. Им нельзя терять ни минуты, не хочется отрываться, и спешить тоже будет неуместно. Хрупкое тело и стянутая одежда выглядит слишком нереально для Чона, ладони всё ещё в краске и кожа местами пачкается, но это такая мелочь.       Пак податлив, мягок и так медлителен, он хочет рассмотреть каждую эмоцию, хочет почувствовать, как реагирует младший от его прикосновений, поэтому взгляда не отводит, удобно устраивается под ним, сжимает коленями бока и вытягивается в струнку, ощущая лёгкие поцелуи под рёбрами. Чон необычайно щедр на поцелуи, плавно перебираясь ниже и одновременно с этим стягивая брюки старшего, ведёт кончиком носа по низу живота, целуя в набухшую головку сквозь бельё, и слышит упоительный, тихий стон. Пальцы массируют кожу бёдер, а губы с языком ласкают вставший член, вызывая приятные судороги от каждого прикосновения, Чонгук поддевает резинку белья и мучительно медленно тянет вниз, с особенною нежностью зацеловывая кожу живота и спускаясь так, чтобы не обделить вниманием и дёрнувшийся орган.       Чимин зарывается пальцами в тёмные волосы, мычит плотно сжав губы и жмурится от приятной и горячей тесноты между ног, когда его берут в рот. Всё тело ломит от наслаждения, поясница прогибается и мир будто растворяется, концентрируясь лишь на одной точке. Он не чувствовал такого, кажется, никогда. Тело скручивает и трясёт от умелых, неторопливых ласк. Чонгук будто любуется, впитывает в себя каждый оттенок эмоции, прислушивается к тихим и сдержанным стонам, отпечатывает у себя под коркой распластанное и нежное тело.       — Чимин, — голос младшего звучит слишком неожиданно, и Пак с трудом фокусирует взгляд на лице, когда он приподнимается и нависает сверху.       — М?       — Хочу тебя без презерватива, — выдыхает Чонгук и нервно облизывает губы, опуская взгляд к промежности и надавливает указательным пальцем на напряжённое колечко мышц, размазывая смазку, отчего Чимин ёрзает и разводит сильнее ноги в стороны.       — Я… проверялся регулярно… и не спал ни с кем без него, я чист…       Большего слышать Чонгуку и не нужно, он тут же прижимается к губам мокро и, с жадностью вылизывая чужой рот, попутно вводя один палец, простонав глухо в поцелуй от дурной тесноты внутри старшего. Чимин цепляется за взмокшую спину, чувствуя напряжённые мышцы под кожей, ведёт ногтями и приподнимает бёдра, толкаясь навстречу, касаясь влажной головкой члена горячего и напряжённого живота Чонгука. Он слепо проводит рукой по бокам и, наконец, обхватывает два органа, Чон прерывает поцелуй, утыкаясь лбом в висок Чимина, чтобы толкнуться в ладонь и тихо простонать в унисон с ним.       Они нерасторопны, ласкают друг друга не торопясь, не погружаясь в дикую страсть, им так хочется почувствовать каждую нотку.       Достаточно растянув старшего, Чон не торопится всё равно, как бы мышцы не сводило от усталости, наслаждения больше и почти нескончаемый край. Он входит медленно, цепляется за каждую эмоцию на напряжённом лице Чимина и старается сильнее зафиксировать положение старшего, причиняя меньше дискомфорта от проникновения. Когда удаётся войти до упора, Чонгук замирает и нависает у самого лица Пака, упираясь локтями в подушки и удобнее упираясь коленом в постель, ощущая горячую тесноту и дурманящую пульсацию внутри.       — Всё хорошо? — шепчет он отрывисто и целует в скулу.       — Даже слишком.       Они не занимаются сексом, они растворяются в упоительной и отчаянной любви с каплей горечи, раскачиваясь и прижимаясь друг к другу в необходимой тесноте, Чимин просит поменять позу и взбирается сверху, усаживаясь на чужих бёдрах и обнимая так крепко, так жадно, чтобы можно было видеть и целовать без остановки, позволяя Чонгуку расслабиться и получить свою каплю рассыпных поцелуев. Ладони скользят вдоль влажной кожи, толчки становятся более размашистыми и размеренными, разрастаясь до дикой агонии, в которой они оба задыхаются.       Никаких лишних слов или пылких признаний с обещаниями, лоб ко лбу, в унисон задыхаясь, плотно прижимаясь друг к другу, они кончают одновременно, Чимин дрожит, а Чонгук обессиленно вжимается в его шею, теряясь от оргазма, который накрывает их с головой, и они какое-то время лежат, не имея возможности даже сдвинуться с места. Так даже лучше, Чимин обнимает крепко и целует ласково, от виска к щекам и только потом ловит ленивый поцелуй опухших губ.       Они засыпают впервые в обнимку, на одной постели, прижимаясь настолько крепко, насколько это возможно. Без долгих разговоров, просто дыша и смотря друг на друга. Чимин позволил себе почувствовать хвалебную и отрицаемую им же нежность. Позволил себе попробовать такую роскошь, позволил наконец спрыгнуть с шаткой ступеньки и нырнуть с головой в пугающий омут.

***

      Людям нужно во что-то верить, цепляться и карабкаться вверх.       Так становится легче дышать и жизнь обретает другие цвета.       Холст разрисован немного неловко, но с душой, бескрайний океан граничит с нежным горизонтом восходящего солнца, и мало кто даже догадается, что над картиной работало два человека. В уголке подписано лишь одно имя и от знакомого почерка женщина улыбается, проводит пальцем по имени и плачет. Плачет от счастья и такому странному подарку от родного сына, которого она уже несколько лет не видела.       — Дорогая, тут ещё что-то, — отзывается мужчина и протягивает небольшой конверт, на котором написано короткое послание: «Для моей любимой мамы и новой семьи».       Женщина распечатывает конверт аккуратно и видит на руках банковскую книжку. Каждая запись на корейском и делится по строчкам, в каждой прописано на что и какая сумма. Она прижимает ладонь к губам, а мужчина удивлённо хлопает ресницами, бормоча прописанные слова.       — На рождение моей сестрёнке, на подарок Минхо, на… — мужчина запинается и смешно тычет в себя пальцем. — Это мне что ли?       — А кому ещё, вы хоть и не виделись, но я ему в красках рассказала о тебе! - женщина хохочет сквозь слёзы и кивает. — Видимо заслужил. Мой дорогой, как же я хочу увидеть тебя.       Она прижимает книжку к груди и закрывает глаза.       Ей хочется верить в их скорую встречу, и она верит. Верит всем сердцем.

***

      Чонгук стоит у окна в большом и светлом холле больницы, наблюдает за тем, как крупные хлопья снега плавно опускаются на землю. В руках вибрирует чужой телефон, он опускает взгляд и запускает запись. Счастливый женский голос сквозь слёзы пытается отчитать своего сына и, в то же время, тонет в благодарности и хвалебной поэме о рисунке. Ещё она говорит о том, что малышка Сынхи похожа на братика и такая же шумная. Чонгук улыбается и разворачивается лицом к Чимину.       — Я же говорил картина получится.       Чимин дарит ответную улыбку, немного грустную, потому что скучает и опускает голову, чтобы посмотреть на своё отражение в стекле. Им ещё рано загадывать что-то наперёд, но теперь он хочет верить, что в том отражении он видит будущее и призрачную надежду. Время продолжает идти вперёд, даруя им не будущее, а настоящее.       И сейчас, правда, всё хорошо.