Спрятанные в бетоне

Сквозь бетонные джунгли однотипных дешёвых домов прорываются алые лучи с розовыми вкраплениями. Солнце поднимается выше, но золотистый диск теряется среди густого смога и забытый богами район остаётся погружен во тьму как внешне — тресканным асфальтом, разбитыми стёклами первых этажей и разрисованными стенами; так и внутренне — глубоко в людях, там, где должна храниться нежнейшая душа и биться в счастье сердце. Но душа — выдумка. Сердце — лишь орган. Цингэ не слышит биения своего, где-то там, под ключицами, и сомневается в его работоспособности, но нечто почти искусственное гонит кровь по организму и толкает проживать эту бесполезную жизнь дальше, словно кому-то есть дело и кто-то желает видеть лицо Цингэ каждое утро. Эти утренние лучи рассвета только режут глаза. В прохладной квартире, пропитанной табачной вонью и запахом дешёвого кофе, Лю Цингэ ноги волочит вслед за своим телом по скрипучим доскам в коридоре. Он бредёт в темноте до кухни по путеводным кофейным запахам и желает лишь наглотаться этого спасающего напитка, а в лучшем случае запить всё мышьяком. На пороге он замирает лишь секундной и без слов шагает дальше, роняя свое усталое тело на крашеный табурет. Помахав шершавой ладонью у носа, Цингэ хмурится тонкими бровями и утыкается в свою кружку с обломанной ручкой. Ему любезно приготовили кофе, но он успел остыть. Как и последний светлый огонёк в обоих сердцах обжигал, но потух также постепенно. — Открой форточку. Дышать нечем. За спиной раздаётся скрип старой оконной рамы и сигаретный дым вытекает с узкой кухни на улицу, к многочисленным подъездам-близнецам. Вместо ядовитого и обжигающего лёгкие запаха, в помещение врывается уличный воздух, пока ещё свежий и вернувший за ночь свою прохладу, но уже неприятный. Цингэ морщится вновь и давится кофе. — Осторожнее пей. — Ага. Не хватает сил даже язвить друг другу. Банального желания нет. Бинхэ изучает пустынную улицу из окна и отходит лишь когда по тропинке между деревьев показывается первый дворник. Бинхэ кидает окурок через открытую форточку куда-то вниз и ему удается лишь на пару секунд увидеть, как тот тухнет в полёте, а приземление его уже не видно. Тихо вздохнув, парень разворачивается к своему собеседнику, так непривычно молчаливому, впрочем, тишина за последние недели их главный товарищ. — Я скучаю,— бормочет Бинхэ куда-то в пустоту и присаживается на голый пол. Цингэ ему что-то говорит про простуду и предлагает подняться, но лицо Ло уже нашло свой приют на коленях Лю Цингэ. Домашние штаны такие мягкие, пахнут самым дешёвым дегтярным мылом и Бинхэ зарывается носом в ткань на бедре повыше колена. Раннее сильные руки безвольно повисли вдоль тела и деревянный пол поцарапал нежную кожу кистей. — Мгм, — отвечает Цингэ и оставляет кружку холодного кофе к середине стола. Пальцы перемещаются ниже, к кучерявой макушке густых волос и тонут в этих отросших прядях. Им обоим бы найти давно потерянные ржавые ножницы и привести себя в порядок наконец-то. Но не сейчас. Старший Лю только вздыхает и прикрывает глаза, ощущая, как нечто пока живое сжалось в груди. Тоска Бинхэ направлена не на него, и сам Цингэ не стал бы переживать из-за подобных пустяков. Но чувства рвало и грызло от желания увидеть то спокойное лицо с тонкими чертами и плавными жестами. Их борьба за сердце Шэня была кровавой. Костяшки кулаков стирались до глубоких следов, а синие и фиолетовые округи на лицах нередко сопровождались алыми разводами с разбитого гневом тела. При одном взгляде друг на друга их глаза словно пелена ярости перекрывала, заглушала здравый смысл и даже столь яро любимый Цинцю отходил на задний план — первоначальной целью надо уничтожить соперника. Но стоило услышать строгий голос с нотками укора, ощутить тонкие длинные пальцы на своих смоляных волосах, как любые неприязни уходили в дальний путь и оставалась только самая чистейшая и искренняя любовь. Цинцю словно небожитель спускался к ним и одной улыбкой был способен растопить ледники внутри Цингэ, затушить огненные штормы в Бинхэ и одарить их покоем. Он являлся как пробуждение среди кошмара, а уходя оставлял непонятную атмосферу в воздухе — когда руки дрожат, щеки горят и глупая улыбка образуется на губах. Шэнь Цинцю был нежен к ним обоим. Дарил свою ласку поровну — любовь никому. Он обходился нежно, но сохранял дистанцию. Возведённая стена из непробиваемого бетона охраняла сердце и покой Цинцю. Допускать туда кого-либо он не намеревался. И как не старались бы Цингэ и Бинхэ — бесполезно. Но надежда так яро горела и глаза пылали огнем стремления, пока в один миг всё не потрескалось, следом разбившись. Счастье разлетелось на мелкие кусочки и собрать их невозможно. Они утеряны, формы изменены и как прежде не будет ничего. Ласковые улыбки тонких губ растворятся в пучине памяти. Алтарь по ним возводить никто не будет в глуши мыслей. Настала пора вычеркнуть это имя с оглавления своей судьбы и сжечь этот перечень будущей жизни. Начать с нового листа ровным почерком. Или грязными чернилами писать на газетном обрывке? Они нашли утешение друг в друге. Они кричали обвинения и угрозы в лица, драки принимали более ожесточенный вид, а горла задыхались в литрах крови. Неясно было, где чья кровь и кто кричит проклятия теперь, но ненависть лилась из них вместе с горькими слезами утраты, своей беспомощности и колючей проволокой обвивающей нервы в призывы к неугасимой тоске. Вслед их страх перед одиночеством толкнул в спины ближе друг к другу. Драки сплетённых тел обнаружили свое пристанище на постелях. Зубы рвали губы, сталкивались с неприятным стуком, а позвонки податливо изгибались навстречу жару чужого тела. Синяки на коже обрели иной характер. Бинхэ и Цингэ продолжали тянуться друг к другу, заглушать в поцелуях взаимную боль и вымещать безответную любовь в ненавистной близости со своим главным врагом. Но даже огонь страсти пылал лишь временно. Он потух — остался дым и пепел. Что с ним делать, если нельзя стереть из памяти ушедшие месяца в удушающих объятиях друг друга? Они продолжили просто существовать. Без объяснений, без задушевных разговор на темы, непонятные им обоим. Они осознавали, что их ненависть исчезла и растворилась в тяге друг к другу, но это была не любовь — нужда. Необходимость в человеке, как в воздухе. — Скажи, что с нами стало? Цингэ шепчет обветренными губами и позволяет себе запретные воспоминания об ушедшем прошлом. Где он — счастлив, устремлён к мечтам и расслабляется в многочисленных вечерах с друзьями, с семьёй. Где Бинхэ — успешный студент и мир для него только открывает свои ворота, шагай куда пожелаешь! Но оба пали в бездну. Попали в грязные районы, забыты миром и лишь в друг друге ещё находят опору для жизни. Ло Бинхэ поднимает своё исхудавшее лицо с глубокими темными глазами. Бледные руки Цингэ падают на чужие щёки и гладят их большими пальцами в бездумной и ненужной нежности. — Я тебя люблю,— тихо бормочет парень, но голос сух как осенние листья, сложенные метлой безучастного дворника в ровные кучки. — Врёшь,— усмехается Лю Цингэ, заводя пальцы к вискам Бинхэ и убирая непослушные волосы за уши,— не ищи во мне замену. Разочаруешься. Бинхэ смеётся почти безжизненно и утыкается обратно в ткань мягких штанов. Окно без штор пропускает в кухню лучи восходящего солнца, окрашивая половицы и бледные обои в мягкие оттенки, а птицы начинают свои приветственные серенады. С рассветом оживает жизнь, но мёртвое не воскресить, если то были в частности чувства.