Две дороги одного пути

Из него выходит плохой сенпай. Пришли первогодки, но в них нет ничего особенного. Просто парни, которые умеют играть в волейбол. Один из них выше Тсукишимы, но в технике посредственный до тошноты. А у Кагеямы за плечами национальные юниорские сборы, весенний турнир и уже сейчас открывается множество путей. Они заставляют его стоять на месте, но он привыкает. — Это всего лишь очередной этап, — сказал он однажды Сугаваре. Еще два года он может постоять на этой ступеньке, а потом пойдет сразу через одну, перегоняя их всех. Школьная сумка с обедом и тренировочной формой тянет плечо. Рядом шагает довольный Хината, делая два шага на его один. Вот кто счастлив, когда четверо первогодок машут ему руками, едва завидев у входа в спортивный зал, и называют сенпаем. Он светится и в течение уже полугода время от времени замирает на площадке, забив с паса Кагеямы, и просит не смотреть так на него. Как именно — так — Кагеяма не знает. Ему кажется, он просто, как любой связующий, наблюдает, как нападающий разбирается с его пасом. Пока Танака во время тренировки не говорит Нишиное: — Слушай, у меня такое ощущение, что он его одним взглядом то ли сжечь пытается, то ли к небесам вознести. — Да вы на меня так же смотрите, когда с моего паса забиваете! — не выдерживает он. Те качают головой и улыбаются чему-то своему. Кагеяма думает, что имеет право смотреть на Хинату немного не так, как на других, потому что в конце концов только Хината может после потрясающего паса хватать его за руки и говорить, что они божественные. Те прикосновения отпечатались на коже с весны на первом году. Стоит только подумать, и он сразу чувствует горячие пальцы на своих руках, как они скользят по запястьям, сжимают кисти. Хината тогда полыхал во всех смыслах. А потом резко — нет, Кагеяма бы не сказал, что он потух — но стал рассчитывать силы. И сейчас они играют, а он явственно чувствует, когда Хината потирает колено и поднимает руку, просит подменить его на площадке. Уходя, хлопает Кагеяму то ли по спине, то ли по плечу — рука соскальзывает в естественном движении. Пока они находятся внутри прямоугольника между сеткой, лицевой и боковыми линиями — это самое привычное движение. Он не смотрит на Хинату, пока тот не на площадке. Пока Кагеяма сам остается в игре, он сосредоточен на том, чтобы идти вперед. Он учится понимать игроков, взаимодействовать с командой. Первым откликнулся еще тогда, на национальных — Хината. Бить «кулачки», давать «пять», хлопать по плечу. Волейбол стал для Кагеямы «касательным» спортом. Кто-то намекает, что связующий-первогодка насмотрелся на него, когда тот тоже начинает ерошить игрокам волосы, подставлять ладони для удара и слегка толкать в плечо. И это становится для Кагеямы открытием — ему подражают. И подражают в том, чего он сам толком не умеет. — Даже несмотря на то, что ты такой весь из себя буу и… — Хината просто вместо объяснений на своем языке звуков делает мрачное надменное лицо, — они все равно от тебя фанатеют! «У меня серьезно такое лицо?» — он разглядывает свое отражение в витрине магазина, мимо которого они проходят. — Не неси чушь, тупица, — беззлобно отмахивается. В отражении просто он. Ничего особенного, у него всегда такое лицо. — Как скажешь, Кагеяма-сенпай, — шутит Хината.

***

Его снова пригласили в расположение молодежной сборной на неделю. Губы сами собой расплываются в самодовольной ухмылке, а Хината рядом уже не спрашивает пригласили ли его. Он тихий, и лицо задумчивое. Всю оставшуюся тренировку Кагеяма думает, как там Коурай и пригласили ли Мию, а Хината думает непонятно о чем, но он так сосредоточен, что в итоге первогодки даже в составе с Танакой проигрывают им пятнадцать очков. Все забиты Хинатой. Последнее Кагеяма добивает подачей. Представляет, как будет подавать в спортзале, где тренируется сборная. После тренировки они вдвоем идут за булочками. По пути обсуждают матчи итальянской лиги, потому что Хината, оказывается, больше всего любит именно их. Кагеяма сам не замечает, как поддерживает разговор. И в конце концов они не спорят, а наугад называют фамилии известных игроков и в ответ про каждого говорят «да, он классный». Мысли непривычно лёгкие. Хината задумывается на пару секунд, вспоминая какого-то русского игрока. Кагеяма глубоко вздыхает и понимает, что не задумывается совсем. Не подбирает слова. Озвучивает мысли, и их разговор просто течет. Вот бы это повторить. Разговор без тяжести в висках от попыток понять, как донести до человека свои мысли. — Слушай, — Хината останавливается у магазина Укая, заглядывая внутрь через окно, — я зайду, мне с тренером поговорить кое о чем надо. — Ладно, — медленно проговаривает Кагеяма. — Пока. А что еще сказать. Уже когда дверь со звоном колокольчиков захлопывается за Хинатой, в голове рождаются вопросы. Но время прошло. У входа в магазин стоит прислоненный к стене велосипед, дует легкий летний ветер, отросшие пряди волос липнут к потной после тренировке шее. Ведь он может зайти в магазин следом. Притвориться, что надо что-то купить и как бы случайно пройти мимо кассы, чтобы услышать разговор Хинаты и Укая. Он качает головой и идет домой. Уже когда сидит в своей кровати и листает журнал, ему приходит сообщение. Два. Пять. Семь. Кагеяма перестает считать. После последнего открывает и смотрит: одно от Дайчи, одно от Сугавары и еще около десяти от Коурая. «Слышал, ты едешь на юниорский чемпионат. Потрясающе, порви их там всех. Удачи!» — сообщения выпускников выглядят идентично. Только слухи до них доходят не совсем верные. «Спасибо, но ты слышал неправильно. Меня просто пригласили на сборы» — нет, не так. «Спасибо, только я не еду на чемпионат» — тоже не то. «На чемпионат едет Мия, а не я» — он нажимает отправить. По крайней мере это проверенная информация. В сообщениях от Хошиуми хаос, Кагеяма едва улавливает смысл. Похоже на сообщения от Хинаты, если бы они были друзьями, но Хината ему дружеских сообщений не пишет. А вот Коурай заваливает с ног до головы каким-то сумбуром и в конце спрашивает: «Ну, ты же приедешь, ничего за полгода не изменилось?» «Приеду» — пишет он в ответ. Как это называется? Социализация? Вот в ней он проигрывает Хинате.

***

На колени ложится пачка орехов с цукатами и небольшая упаковка молока. Усталое внимание медленно перетекает со звуков игры и кричащих трибун в сторону соседнего кресла. — Да плевать! — громко восклицает Хината, падает рядом и потягивается. На нем болтается футболка Кагеямы, которую он случайно надел в раздевалке и отказался отдавать. От него пахнет потом и антисептиком, которым обрабатывает ссадины на ладонях. Игра вышла ожесточенной. Хината два раза перелетал через ограждения, доставая мяч, а в последнем розыгрыше вместе с Нишиноей слишком жестко проехался руками по полу, стирая кожу. Кагеяма переводит на него вопросительный взгляд. — На проигрыш плевать, говорю. — Кагеяма хмурится, не понимая, что несет этот парень. Они слили последнюю партию шестнадцать — двадцать пять. — Господи, какой ты идиот! Мы же… — Мы выиграли по технике, — отвечает Хината. — Счет — не техника, придурок, — звучит как «не надо меня успокаивать». — Предпочитаешь выигрывать, пасуя с задержкой, пока судья на тебя не смотрит? — Кагеяма наконец выдыхает. Раздражение все еще пульсирует, но его приглушает благодарность Хинате. — Нет, — сквозь зубы отвечает он. Кричать уже не хочется, хотя обида от тупого проигрыша не проходит. Хината прав. Это не матчи лиги V1, не чемпионат мира, здесь нет возможности запросить видео-повтор и разобрать нужный момент по кадрам. Здесь на все воля судьи. — Хреново, конечно, что второй раз из-за какой-то тупости вылетаем. — О да, точно, ты у нас самая большая тупость. — Заткнись. — В плечо прилетает несильный тычок, а на одной из площадок команда взрывается победными криками. Там в четверть финал снова вышла Фукуродани. — Я вообще-то собирался сказать тебе спасибо, что вытащил нормальный пас с той доводки. — Ну разумеется вытащил, — говорит Кагеяма. — Связующий этим и должен заниматься. И учитывая ту подачу, удивительно, что ты вообще смог принять. — Скажи, прием у меня стал почти идеальный? — Он вдруг оказывается близко-близко к его лицу, смотрит янтарными глазами и вызывающе улыбается. Дышать ровно невозможно. Кагеяма легко выносит его на площадке, когда он приземляется рядом на блоке, толкая плечом в бок, когда хлопает по спине между лопаток, отправляя на подачу, когда хватает за плечи в почти-объятии после хорошего паса. Но в игре. За пределами площадки все воспринимается не так. — Скажу, когда перестанешь зарабатывать синяки с этих приемов, — бормочет, отстраняясь назад. — Договорились. — Хината снова садится рядом. Плечом к плечу. Кагеяма чувствует исходящее от него тепло. Не жар, как в прошлом году, когда прикосновения обжигали, а нездоровая энергия лила через край. Он просто слегка разгорячился после матча — ведь закончили полчаса назад — и, может быть, слегка вымотался после двух партий со счетом за тридцать. Поэтому Кагеяма прощает, что Хината устраивает голову на его плече и сопит весь матч между Инаризаки и Итачиямой. Кагеяма тоже прикрывает глаза. Это приводит его в состояние абсолютного спокойствия — спящий Хината после вылета с национальных на втором году. Он понимает, почему тот так легко принял неудачу. Хината воспитан на обидных проигрышах. На разгромных матчах, на полностью провальных, вся его жизнь — борьба с обстоятельствами. Следя за игрой на площадке, Кагеяма чувствует размеренное дыхание на шее и думает, что сейчас Хината немного впереди. В этот раз для него национальные — всего лишь этап. И он тоже, как Кагеяма, идет к определенному финишу. Только где он у них? И к одному ли финишу идут?

***

— Может, Кагеяма? — неожиданно произносит Ячи. Рядом давится вдохом Хината. Позади громко и ехидно хмыкает Тсукишима. Предложение действительно идиотское. Но Ячи не отступает, убеждает, что связующий-капитан — это самая что ни есть волейбольная классика, потому что связующий лучше всех знает игроков и может сохранять команду целостной. Только это не про Кагеяму. Он из другого типа связующих. — Тренер, а вы что думаете? — Менеджер обращается к авторитетному мнению. Укай с кривой усмешкой качает головой и утверждает, что участвовать в этом не будет. У них три кандидатуры. Кагеяма не понимает, как получилось, что среди них есть его имя. Он может представить капитаном Хинату. Первогодки смотрят на него горящими глазами и не отлипают с просьбами научить их таким же прыжкам. Или Ямагучи, который не блещет популярностью, но всегда находит правильные слова, чтобы вернуть команде боевой дух. Но себя капитаном он не представляет. Говорить какие-то речи перед игрой. Вдохновлять словами. Общаться с командой. Знать о проблемах каждого. У него и своих проблем по горло. Ему надо идти вперед, а не нянчить выводок воронят. Быть капитаном — значит привязаться еще сильнее. Прикипеть. Полюбить. Отставить в сторону самого себя. Нет, спасибо, это слишком для него. Хината подходит к нему в новой форме. Номер пять. Это должно что-то значить. Но все-таки не значит ничего. Просто цифра. — Ас — это ведь не номер, да? — улыбается он. — Конечно, нет, идиот. — Он качает головой. Плечо Хинаты тесно прижимается к его плечу. Как и должно быть. Вот с этим трудно будет расстаться после выпуска — с уверенностью, что всегда будет кто-то, кто безоговорочно тебе доверяет. С другого конца зала раздается громкий смех. Выпускники обнимают Ямагучи и шутят по поводу его новой должности в команде. Ни один из их сенпаев не стал профессионалом, они поступили в университеты, завели отношения и собирались по выходным на уличной площадке для ностальгической игры. У Кагеямы большие планы на этот сезон. Национальные среди школ. Юниорский чемпионат. Сборы. Между делом экзамены и занятия с Ячи по телефону, если у нее будет время. Ни минуты свободной. Контракты с сильными клубами лиги V1 уже не маячат призрачной надеждой, они периодически появляются прямо у него в руках, а Такеда советует не принимать поспешных решений. — Что будешь делать после школы? — спрашивает он у Хинаты, который задумчиво крутит мяч в руках, словно видит его в первый раз. — Тренироваться, — неопределенно пожимает плечами. «Или тренировать?» — переспрашивает у себя в мыслях Кагеяма, но вслух ничего не говорит. Предлагает по последнему пасу и домой. Последний пас превращается в двадцать последних пасов. Потом они еще лениво тянутся, открыв двери в спортзал, чтобы впустить прохладный весенний ветер. И болтают ни о чем. Вернее, больше говорит Хината. Кагеяме остается только слушать, как он и делает в последнее время. Он привыкает к нему, к его восторженным мыслях вслух и долгим рассуждениям об игре. Иногда вставляет пару комментариев, а потом снова превращается в слух. Потому что рядом с этим незатыкающимся идиотом хорошо. Никаких пояснений. Просто хорошо. В магазине Укая они расходятся по разным рядам, но встречаются у кассы. Хината таращится в чужой планшет с чересчур заинтересованным лицом, словно смотрит Олимпийские матчи, не меньше. Кагеяма выглядывает из-за плеча тренера, хмурится, но вопросов не задает. У этих двоих уже почти год какие-то свои разговоры. Укай частенько куда-то водит его с собой. И Кагеяма не спрашивает. Они же не друзья. Да даже если друзья — разве Хината когда-нибудь спрашивал у него, куда и зачем таскает его Такеда с кучей бумаг. Дела друг друга за пределами площадки они не трогают. Но если бы Хината спросил, то Кагеяма бы рассказал. И может, ему было бы интересно его мнение. Все это только вероятности, конечно. — Не проспи завтра. — Хината поднимает руку на прощание. Завтра снова тренировочный лагерь. — Ты тоже. — Он хочет добавить что-то вроде «идиот» или «тупица», однако молчит.

***

***

И снова первогодки. Высокие, в волейболе почти с детства. Играют неплохо. После ухода Нишинои они получают взамен сразу двух либеро, но ни один из них не может стать тем самым Божественным стражем. Запасной связующий теперь второгодка. Он чаще выходит на поле, все больше игр проходит с заменами. Один раз злость на лице Кагеямы настолько явно видна, что Хината не решается даже прикоснуться к нему, провожая с площадки. Тогда Укай сажает его рядом с собой и долго говорит. Проходит сет. Ямагучи собирает команду на перерыв, они переходят на другую сторону. А тренер все говорит, придерживая Кагеяму за плечо. И когда счет становится семь-десять не в их пользу, в его ладонь ложится табличка с номером восемь — номер их запасного связующего. Укай учит его принимать возможность отдохнуть как должное. Кагеяма учится. Это сложно. Не находиться на площадке весь матч. Однако в какой-то момент, делая пас Тсукишиме, он замечает Хинату, расслабленно наблюдающего за игрой из квадрата запасных. Он не выглядит уставшим, спокойно зачесывает длинные влажные от пота волосы со лба и мелкими глотками тянет воду из бутылки. С самого первого года тот научился оставлять площадку на время. Тогда Кагеяма не задумывался об этом. Для него это было в порядке вещей: вот Хината обеими руками бьет снизу «пять» либеро и вот он стоит с запасными. Его интерес к игре, кажется, только подогревается, пока он бездействует. А потом снова выходит на площадку, занимает свое место и легко вливается в игру. Будто не было этих нескольких пустых для него розыгрышей. — Я останусь стоять на площадке последним, — говорил Кагеяма во время национальных на первом году. В этих словах нет смысла, думает он сейчас, вертя в очередной раз в руках табличку со своим номером. Нет никакой разницы, кто останется стоять на площадке последним, пока вы в одной команде. Побеждают ведь все — и те, кто на поле, и те, кто стоит среди запасных. Когда он снова выходит в игру, слегка восстановившись и вернув ясность взгляда, мимо проходит Хината. Их руки скользят по телам друг друга на мгновение, Кагеяма задерживает прикосновение, чтобы похлопать его то ли по бедру, то ли по пояснице. И получает в ответ тычок в колено. Губы сами собой растягиваются в едва заметной улыбке.

***

— До конца ваших жизней вы можете делать все, что вам по душе. Эти слова звучат после весеннего турнира для них уже третий раз. Но только сейчас, на третьем году, когда у них наконец вырванное буквально зубами третье место, слова обретают смысл. Чьи-то пальцы невесомо касаются плеча сзади, соскальзывают до локтя, и прикосновение растворяется в воздухе. Пот течет по лицу, между ними стоит Ямагучи и рыдает. Нет, это не те эмоции, которые способен сейчас понять Кагеяма. Но, кажется, он понимает, что чувствует Хината, когда, оттолкнувшись от пола, взмывает вверх, над блоком. Вся площадка как на ладони. Свобода. Перед ним открывается весь мир. Хотя он всего лишь занял третье место. Огромная площадка и тысячи зрителей остаются позади. В холле он дает свое первое интервью. Хината в стороне хватает за руку Ямагучи и что-то вопит на ухо. У Такеды, кажется, на глаза слезы наворачиваются. — Да, возможно, гений имеет место быть. Но дело не в этом. Только упорные тренировки смогут привести к победе, — отвечает Кагеяма на вопрос журналистки. Он не понимает, чего она ожидает, задавая такой дурацкий вопрос. Он тренируется всю свою жизнь. Можно ли назвать гением то, что однажды его просто взяли на тренировку и дали подержать мяч в руках? — Я люблю волейбол и этого достаточно, — говорит девушке напоследок и возвращается к команде. Тсукишима цокает языком и с усмешкой закатывает глаза. За три года в их отношениях заметный прогресс: из усмешки пропадает сарказм, Кагеяма на это уже не бесится по-настоящему, а только беззлобно машет кулаком у него перед носом. — То есть просто тренировки, да? — тянет Тсукишима. — Думаю, да, тренировок и дисциплины достаточно, — подает голос Хината, догоняя их. — Ты либо хочешь играть в волейбол, либо нет. И все. Он идет чуть впереди Кагеямы, куртка спортивного костюма едва заметно натягивается на его плечах. И его макушка все еще находится на уровне подбородка Кагеямы, потому что он вырос с тех пор почти на десять сантиметров. Рост по-прежнему смешной для волейбола. Но, побывав на международных соревнованиях, Кагеяма лично убеждается, что его собственный рост тоже не самый подходящий. Три года упорных тренировок отчетливо отразились на Хинате. И внешне, и внутренне. Кагеяма не может прогнать эти мысли из головы. И все из-за вопроса журналистки. «Трудно бывает управлять гением вашего аса?» — спрашивает она. Хината отлично справляется со своим гением сам. Взращивает его на ежедневных тренировках, общается с сильнейшими игроками, зовет их позаниматься вместе. И ему никто не отказывает. Каждый день, три года в средней школе, три года в старшей, без выходных — он упорно идет к своей цели. Человек из ниоткуда. Парень с широкими плечами и прямой осанкой, который умеет смотреть только вперед. Кагеяма чувствует себя непроходимым тупицей, потому что ему только сейчас в голову приходит очевидная вещь. Сейчас он едва ли на уровень выше Хинаты. Однако тот вырос из ниоткуда. У него не было ничего, кроме желания играть в волейбол. В то время как у Кагеямы было все — волейбольный мяч оказался в его руках, когда ему еще и года не было. У него всегда был зал и команда. Его шаг теперь шире. Походка увереннее. Все, что Кагеяма воспринимает как должное, для него когда-то было мечтой. В этом соревновании победитель точно не Кагеяма. Но ведь это — всего лишь этап. А встретиться им предстоит на финише. — Она спрашивала про тебя вообще-то. — Он обгоняет Хинату у входа в гостиницу и на пару мгновений сжимает его плечо.

***

После тренировки все выглядят поникшими. Не такой уж и повод грустить — последняя официальная тренировка в старшей школе. Кагеяме не грустно. Ему спокойно, будто завершается еще один этап, через который он прошел. У него есть конкретные планы после выпускного, и вот в предвкушении их он чувствует, как в груди жаром растекается волнение. А в этой тренировке есть только кислые мины сокомандников и воодушевленные прощальные речи тренера и сенсея. А потом фотография. Хината больше всех уговаривает сделать ее, будто это самое важное за все годы в старшей школе. Но Кагеяма сдается, когда тот тянет его за руку в кадр. Даже слегка улыбается на шутки Ямагучи и откровенно смеется, потому что Хината запинается и падает на пол ровно в тот момент, когда до срабатывания таймера остается три секунды. Кагеяма готов поклясться, что тот собирался обнять его. Конечно, он никогда не признается, что на самом деле надеялся иметь фотографию, где они с Хинатой обнимаются. Кажется, у Ямагучи на глазах блестят слезы, пока они вместе сворачивают сетку. Они впятером в оглушающе тихом спортзале, где пахнет потом и резиной, а под ногами скрипит деревянный пол, от которого у Кагеямы возникает неприятное чувство ностальгии, будто его ненавязчиво, но упорно тянут назад. Он хочет ощущать под ногами мягкий терафлекс, видеть уходящий вверх потолок и слышать шум трибун. Здесь тихо. Каждый звук отдается эхом. Шаги Ячи на балконе и ее грустное бормотание себе под нос. Болтовня Хинаты, подбирающего мячи — наверное, его любимое занятие после игры. — Ты это… — Кагеяма слышит голос Тсукишимы. Тот стоит, прислонившись к стене рядом с Хинатой. -… серьезно насчет пляжки? — Думаешь, я бы по приколу поехал? — Хината сидит, покачиваясь на носочках. — С тобой я бы не удивился, — хмыкает Тсукишима в ответ. Он все еще смотрит на Хинату сверху и покачивает в руках бутылку с водой. Даже не думает помогать с разбросанными по залу мячами. Из-за этого они с первого года грызутся, с тех пор, как к Хинате прилипло прозвище болл-боя. — Если вы с Кагеямой не будете оскорблять меня через слово, то умрете? — Не сравнивай меня с ним. Дальше Кагеяма не слушает. У него в голове так и вертится: п-ля-ж-ка. Пля-ж-ка. Пляж-ка. Пляжный? Волейбол? Нет, у Кагеямы были подозрения. Но напрямую никто ничего не говорил. И получается, он узнает последним. Ну, то есть, самым последним. — Ты тупой? В курсе вообще, что в восемнадцать начинать с нуля поздно? — спрашивает Кагеяма уже в раздевалке, когда они одни. Легкие в груди стали плотными, вдохнуть почти невозможно. — Посмотрим, что ты скажешь, когда я с нуля дойду до твоего уровня, а потом пойду и выше. — Хината смотрит с вызовом снизу вверх, но Кагеяма чувствует себя ничтожно маленьким. Его разрывает странное ощущение, будто прямо сейчас надо брать предельное ускорение к финишу, а он и с места сдвинуться не может, потому что внутри включается потайной тормоз. Взгляд застывает на отросших рыжих волосах, переходит на горящие янтарные глаза, и этот взгляд действует словно спичка, поднесенная к фитилю бомбы. У него внутри раздается взрыв, от которого хочется… чего-то грандиозного хочется. Чего-то вроде победы в пяти партиях со счетом больше тридцати. Когда на последнем розыгрыше пот мешается со слезами и непроизвольно кричишь, как только мяч касается пола. Он ухмыляется и отвечает. — Да черта с два. Это их предпоследняя встреча.

***

На выпускном они видятся последний раз перед тем, как расстаться на три года. Ноги сами несут их в спортзал. Они долго стоят на пороге, вдыхая запах деревянных стен и пола, мячей и сырости. А потом наперегонки срываются к кладовке, чтобы схватиться за мячи и самозабвенно бить по ним. Прямо в костюмах. В рубашках с закатанными рукавами и расстегнутыми верхними пуговицами. Пока галстуки и пиджаки валяются где-то на ступеньках спортивного зала, а сокомандники гуляют и вспоминают, что произошло с ними за последние три года. Кагеяма не из тех, кто цепляется за воспоминания. Потому что когда идешь к вершине, нельзя оглядываться назад. Он надеется, что Хината думает так же. Хинате идет волейбол. Настолько, насколько вообще вид спорта может быть к лицу. Даже в обычной одежде, с волейбольным мячом в руках он смотрится так, будто создан для этого. Кагеяме не слишком приятно это признавать, но тихо, пока никто не слышит, он бормочет себе под нос, что вообще-то Хината за эти три года старшей школы вел в их счете. А с завтрашнего дня счет обнулится. Для Хинаты — действительно, до самых основ. Для него — до новой команды. Контракт подписан три дня назад, и Кагеяма иногда забывает дышать при мысли о следующем дне. Он раскручивает мяч на ладони, второй придерживая сверху. Выдыхает. В груди что-то искрится, как пузырьки шампанского, которое они пили, когда праздновали третье место на последних национальных. Потом мысли стираются из головы, он подбрасывает мяч, разбегается и подает на пустую половину площадки по ту сторону сетки. Миг проходит — ровно столько летит мяч на подаче со скоростью несколько сотен километров в час. У стены раздается стук, падает на пол телефон Хинаты. А он сам оказывается ровно под мячом и принимает чисто. Если бы под сеткой стоял связующий. Если там стоял он сам, у него на душе потеплело бы от идеальной доводки. А здесь, за сеткой, у лицевой линии, у него перехватывает дыхание, пока Хината соскальзывает на одно колено, делает кувырок и приподнимается, оставаясь сидеть на корточках, касаясь кончиками пальцев пола. — Раскаты! Грома! — отдается в ушах голосом Нишинои воспоминание о первом курсе и восторженный вопль Хинаты. Кагеяма смотрит на него сверху вниз и улыбается. Просто не может сдержать улыбку, спохватываясь лишь в самый последний момент, придавая лицу самодовольное выражение настолько, насколько возможно, когда смотришь на человека, который за это время стал… близким? — Увидимся еще, — говорит Хината, когда пиджаки засунуты в сумки, а школьный спортзал навсегда остается позади. — …да, увидимся, — Кагеяма не сразу вспоминает, как дышать. И никак не может понять, почему легкие отказываются работать. Как в замедленной съемке, наблюдает за рукой, которая тянется к рыжим волосам и ласково — ласково? — ерошит их. Как во время игры: его руки будто лучше знают, что нужно сделать. Растерянный взгляд Хинаты и его широкая улыбка отрезвляют. — И постригись уже! — кричит он вслед. — Волосы во все стороны торчат! — Да я и сам собирался! — определенно не те слова, которые они должны были сказать друг другу перед тем, как попрощаться на пути во взрослую жизнь. Но сказанного не вернешь. Хината быстро крутит педали велосипеда, удаляясь. Искры оседают в груди мрачной тяжестью.

***

На Олимпийских играх они не выходят из группы. Кагеяме удается сыграть полностью только один матч, единственный матч, который они выигрывают. В остальных тренер выпускает его только на подачи, мотивируя тем, что у него недостаточно опыта в международных турнирах. Он знает, что опыта со сборной в международных турнирах он не наберется. Потому что это Япония. Не Италия, не Бразилия, не Америка и не Россия в конце концов. Но мысль об игре за другую сборную ему и не приходит в голову. В голову лезет всякая ерунда, когда он стоит в последнем матче на подаче. Раскручивает мяч на ладони, придерживая второй рукой сверху. И вдруг улетает воспоминаниями в прошлое. Представляет те короткие тренировочные игры, когда по ту сторону сетки на него снизу вверх, щурясь, смотрел Хината. Мысленно перемещает его по площадке из шестой зоны в пятую. И подает эйс навылет. Три подряд. Пока команда поздравляет его с отличной серией подач, он улыбается и задумчиво глядит на трибуны. Бразилия не маленькая, намного больше Японии. Какова вероятность, что на этой трибуне может оказаться Хината, зашедший посмотреть последний матч их сборной. После которого первые Олимпийские игры для Кагеямы закончатся. Перед отъездом домой он несколько дней подряд выходит гулять по Рио. Исходит его вдоль и поперек. Любуется видами, некоторые кажутся знакомыми. Открывает фотографии в телефоне и понимает, где их видел. Перед финальным матчем между Бразилией и Италией даже пишет в их диалоге «Хочешь посмотреть игру с вип-зоны?», а потом оглядывается вокруг, видит толпы туристов, знакомых парней из сборной Польши, развевающиеся флаги. И качает головой, понимая, насколько это глупо. Бразилия большая, помимо Рио, в ней куча городов. Откуда ему знать, может в каждом из них есть такие виды, как на фотографиях из диалога. Но именно Рио нравится Кагеяме. Он смотрит на ясное солнечное небо над городом, смеющихся людей, яркие дома. И думает, что Хината неплохо бы здесь смотрелся. Он слишком много думает о Хинате, пока идет Олимпиада. Почти столько же, сколько о волейболе.

***

Ту фотографию Хината ему не отправляет. Хината весь год шлет ему кучу фотографий из Бразилии, рассказывает о каких-то мелочах, по которым невозможно составить никакое представление о его жизни на другом конце света. Кагеяме интересно, как он там и что у него происходит, но все, что получает на свой тайный интерес — фотографию кошек с подписью «Их тут так много! Какой-то кошачий рай». И еще десятки ничего не значащих фотографий моря, неба, узеньких улочек с кучей народу, волейбольной сетки на фоне залитого солнцем пляжа. Очень красиво, но пусто. Поэтому Кагеяма все его сообщения оставляет без ответа. Иногда набирает в поле для ввода: «Как твои дела?». И не отправляет. Иногда пишет: «В нашем новом зале наконец-то нормальное освещение». И не отправляет. Один раз сдается и пальцы сами выводят: «Ты лучше бил мои пасы». И так же случайно нажимает «отправить». Однако быстро успевает опомниться и удаляет сообщение. Если не брать в расчет команду и семью, Хината единственный, чьи сообщения Кагеяма не пролистывает бездумно по пути на тренировку, а читает, разглядывает каждое фото. Хотя никогда не отвечает. Как не отвечает многим из тех, кто пишет ему. Его круг общения начал расти с национальных сборов на первом году старшей школы. Странным образом его номер оказывается у Атсуму, у Коурая, у всех парней из Некомы и Фукуродани, даже у некоторых из Шираторизавы, а потом у ребят с других сборных. И, черт бы их побрал, они ему пишут. И девчонки всякие пишут. Каждое утро начинается с удаления нескольких десятков сообщений. Сначала, конечно, он читал их все. Было неловко. Потому что писали и те, кто был не просто знакомым, а в какой-то мере другом. Писал Дайчи, Сугавара, и он отвечал им. А потом в один день оказался настолько загружен, что смог ответить только тренеру и матери. Сообщение от бывшего капитана, которое он обнаружил только через три дня, висело непрочитанным неделю. Потом он решился его удалить. Неловко отвечать спустя столько времени. Хорошо, что Хинате можно не отвечать. Он никогда ничего не спрашивает. Только скидывает фотки. — Да он меня уже завалил этими видами из Бразилии, даже завидно, — смеется Ямагучи, когда они случайно встречаются у магазина. И показывают друг другу одинаковые фотки. — О, а вот таких у меня нет, — говорит тот, листая галерею в телефоне Кагеямы. Приходится стиснуть зубы, чтобы сдержать довольную улыбку. Однако ту фотографию Хината не отправляет. А она мельтешит в ленте инстаграма, в новостях. Кто-то скидывает ему ее в личку. Кагеяма долго недоуменно таращится в экран, будто от этого что-то изменится, и не верит в то, что видит. Вокруг звучат голоса, парни собираются в раздевалке на тренировку. Он протягивает руку к проходящему мимо Вакатоши и хватает за рукав, разворачивая экран телефона к нему. — Ты ведь тоже это видишь? — на всякий случай уточняет. Голос едва не отказывает ему в последний момент. — Да. Вижу, — напряженно отвечает Ушиджима. Они переглядываются, качают головами и переодеваются в задумчивости. После трехчасовой утренней тренировки Кагеяма со странным комом в горле находит в инстаграме аккаунт Ойкавы и чувствует… что хочется быть сейчас на площадке и выносить раздражающего соперника эйсами или бежать с Хинатой наперегонки к школьному спортзалу. Такое знакомое и одновременно новое чувство, от которого сердце слишком агрессивно бьется в груди. Браслет на руке показывает пульс девяносто два. Когда последний раз там была цифра больше шестидесяти? На последней фотографии в профиле Ойкавы — Хината. Слегка повзрослевший, с широкими плечами в майке без рукавов, улыбается и протягивает мяч, словно приглашая поиграть. С вызовом во взгляде, как раньше звал только Кагеяму.

***

Атсуму подкрепляет слова кивком головы в сторону выхода на площадку и разворачивается. Секунду Хината смотрит ему в спину задумчивым взглядом, а потом прикрывает глаза и усмехается, едва приподняв уголок губ. — Мне очень повезло, что я встретил тебя, — говорит Хината перед тем, как пойти на разминку. Он делает шаг к Кагеяме, его рука вдруг оказывается на сильном плече поверх белой мастерки. Если бы мы однажды не оказались в Карасуно — скрывается в этих словах. Мне было бы сложнее идти к вершине, — подразумевает он. Мой путь туда мог бы вообще оборваться, — это понял бы любой. Если бы я не научился той быстрой атаке. То не побывал на национальных. И не встретил бы столько хороших игроков. Мой путь начался с тебя — Хината вкладывает этот смысл последним из всех, но Кагеяма понимает только его. — Разумеется, — отвечает он. И Хината опускает руку с его плеча. Это разочарованное движение, будто в увеличивающемся расстоянии между рукой Кагеямы и кончиками пальцев Хинаты появляется досада.

***

— Долго же ты, — выдыхает Кагеяма, когда судья отдает очко Шакалам. Трибуны громко приветствуют Хинату. И тот весь светится, машет болельщикам. А потом разворачивается к сетке, отыскивает взглядом между ее ячеек лицо Кагеямы и бросает вызывающую улыбку. От этой улыбки Кагеяме хочется бежать наперегонки, вколачивать эйсы в площадку, играть по-настоящему, в тот волейбол, от которого дыхание перехватывает. От этой улыбки хочется побеждать.

***

Привычный шум игры. Ревут трибуны, не умолкают комментаторы, тренер коротко дает какие-то указания на английском, и Шакалы ведут какую-то свою игру. Мозг перегружен потоком информации. Но это… спустя столько лет… привычно. По-другому не назовешь. Кагеяма не задумывается о том, что вокруг. Мысли текут сами собой. Он спиной чувствует удар мяча о сложенные вместе запястья, пока выходит на свою позицию. Мяч вращается в воздухе прямо над ним — доводка идеальная. За спиной — сетка. За сеткой — три блокирующих, среди которых Хината. Кагеяма готов поспорить всей своей безупречной волейбольной карьерой, тот ему ухмыляется. Мяч жестко касается шести пальцев, пас летит к нападающему. — О чем ты думаешь, когда пасуешь? — Он ожидал этого вопроса от Хинаты все три года старшей школы, но получил его только на третьем году от первогодки. И ответ оказался даже для самого Кагеямы не самым простым. Это не подача, когда думаешь, как будешь атаковать, если ее примут. Это не прием, когда думаешь о том, как будешь с него атаковать. Это пас. Здесь важен каждый вдох и каждый шаг всех нападающих. Пас — это здесь и сейчас. Кто именно в этот миг находится в нужном состоянии, чтобы забить? Взлетев над блоком, Коурай бьет прямо в Бокуто и, приземлившись, рычит от досады. — Играем-играем, все окей, — бросает он, не оглядываясь. Сквозь ячейки сетки он как в замедленной съемке он наблюдает, складывающуюся комбинацию из трех касаний. Когда смотришь такой энергичный матч по телевизору или с трибун, когда не стоишь на площадке, то кажется, что все это происходит за две секунды. Но пока ты в игре, она для тебя как вся жизнь. Она длится и длится, видишь каждое движение, считываешь его. И пытаешься противостоять. Атсуму пасует вдоль сетки, и Кагеяма мысленно прикидывает траекторию полета. Обманывается сначала, да, он признает это, но хотя бы не прыгает. А ноги Хиругами рядом успевают оторваться от пола. — Вторая! — Кагеяма тянет за полу футболки, смещая всех троих во вторую зону. Напротив него в воздухе зависает лицо Хинаты, и в его глазах горит азарт и счастье. Ощущение, что перед ударом они висят в воздухе несколько часов, ухмыляясь друг другу и упиваясь этим противостоянием. А потом раздается звук удара по мячу. Кагеяма знает его — столько раз слышал во время нападения Ушиджимы. Этот пушечный звук. Потом Кагеяма не слышит почти ничего, только чувствует боль. Сперва в пальцах правой руки. От кончиков и до локтя. Затем ноги касаются пола, и все ощущение, будто внутри него что-то резко рвется, переходит в лодыжку. Возможно, он кричит. Или рычит от боли. Парни из команды сразу толпятся над ним, он видит снизу их встревоженные лица и ослепляющие лампы на высоком потолке. Перед глазами плывут круги от боли. Свет в зале становится слишком ярким, шум слишком громким. Всего слишком много, его внимание не успевает и раздражение от этого, от боли, от беспомощности растет и растет. В квадрате запасных разминается второй связующий, бросая на Кагеяму беспокойные взгляды. Хотя никакой команды еще не прозвучало. Все уже известно наперед, когда врач команды стаскивает с него кроссовок вместе с носком и осматривает болезненно отекшую лодыжку. Приоткрывая глаза, Кагеяма ловит взгляд Хинаты между тросами сетки. В этот раз он проиграл. Вот что должно быть в этом взгляде, однако нет. Хината смотрит обеспокоенно и слегка раздосадованно, как ребенок, которого мама забрала с прогулки в самый разгар игры. Ему жаль? Николас и Ушиджима помогают ему подняться и доводят до скамьи. Взгляд Хинаты упирается ему между лопаток, вызывая чувство дежа-вю, болезненно отдающееся в груди. — Я останусь стоять на площадке последним. Я победил, — слышит он из далекого прошлого Хинаты, глядя на то, как тот медленно, но предельно решительно шагает на сторону их команды. Между ними нечасто случалось, чтобы Кагеяма смотрел на Хинату вот так, снизу вверх. Сейчас Хината кажется таким взрослым. Будто именно он всегда шел на шаг впереди. Его зубы стиснуты, как будто от боли, но Хината не то, чтобы улыбается, но одним движением уголка губ будто бросает вызов. — Я буду ждать тебя. — Кагеяма смотрит на протянутую руку с короткими пальцами и мозолистыми ладонями, и чувствует себя ничтожно маленьким рядом с ним. Однако это не чувство проигрыша — понимает он, сжимая крепкую кисть.

***

У них действительно случается несколько раундов в армрестлинг после матча. Но сначала они медленно шагают до кафе через две улицы от волейбольной арены, чтобы фанаты не приставали с просьбами сфотографироваться. В двадцать два года Кагеяма наконец понимает, как тяжело известным актерам и музыкантам. У него только один вопрос — он ведь просто волейболист, какого черта столько болельщиков мечтают, чтобы он расписался на их футболке? Оказавшись на улице, они почти стартуют наперегонки до выбранного места, а потом Кагеяма резко останавливается. Болтовня Хинаты, его присутствие отвлекают от того, что вообще-то он получил травму во время матча. Хината успевает пробежать пару метров, а потом тоже останавливается, как вкопанный, и медленно оглядывается назад. — Обиднее было бы, если б на тренировке, — улыбается он, когда они уже сидят за столиком. Еда отставлена в сторону. Они держатся за руки, ладонь у Хинаты широкая, пальцы короткие с ухоженными ногтями, а кожа сухая, мозолистая, слегка потрескавшаяся на складках. — Каким нужно быть идиотом, чтобы поломаться на тренировке? — Кагеяма чувствует, как невольно стискивает зубы от напряжения. Почти все его мысли сосредоточены на правой руке, пока он рассматривает мускулистое плечо Хинаты. Тот выглядит так, будто это для него совсем не сложно. Однако их сцепленные в замок руки не отклоняются ни в одну сторону. — Ха, помнишь Льва? — Кагеяма быстро кивает. — Вот он же на три месяца вылетел из сезона, когда на тренировке локтем о судейскую вышку ударился. — На втором году? — Ага. — Вот идиот. Они смеются. Первый раунд выигрывает Хината, укладывая его руку прямо в тарелку с рисом. Второй, третий и четвертый остаются за Кагеямой. Он чувствует, что неплохо бы сделать перерыв и поесть, потому что голодная боль в желудке дает о себе знать все сильнее, но просто не может прерваться. Не тогда, когда пятый и шестой раз выигрывает Хината. Это седьмой решающий раунд. Они рисуются друг перед другом. Кагеяма свободной рукой пытается хотя бы немного поесть, победная ухмылка появляется на его губах, когда Хината, не донеся стакан до рта, опускает его и упирается ладонью в столешницу, потому что вдруг начал терять преимущество. А потом его телефон пару раз коротко звенит в кармане, и он спокойно достает его и читает сообщения. Сопротивление из его руки в это время никуда не пропадает. Его пальцы все так же сильно сжимают кисть Кагеямы и не дают ему победить. Второй рукой он листает что-то на экране и, улыбаясь, пишет сообщение. — Кто тебе там пишет? — интересуется он с какой-то ревностью в голосе. — Тоору, — от звука знакомого имени у него дергаются пальцы, ослабляя хватку. И Хината не теряя времени в очередной рай опускает его руку в его же тарелку. — Ха! Я победил! — широко улыбается и повторяет, поднося телефон поближе к губам, чтобы записать голосовое сообщение. — Я победил! Второй раз за день! Кагеяма смотрит на него широко распахнутыми глазами, не особо понимая, что происходит. И насколько близки отношения Хинаты и Ойкавы. Имя «Тоору» срывается с его губ легко и непринужденно. Привычно, как будто было произнесено уже много раз в самых различных ситуациях. Мягко. Кагеяма слышал от Хинаты похожие интонации только, когда тот говорил о своей сестре или Кенме. И в ответном голосовом, которое Хината прослушивает, сбавив громкость, Кагеяма слышит певучее «Шоое». Короткие ногти впиваются в ладонь, чтобы приглушить неприятное ощущение в груди от бешено бьющегося сердца. — Тоору, — опять, — обещает приехать на нашу следующую игру с вами, так что тебе лучше больше ничего себе не растягивать, — «Шоое» усмехается слегка угрожающе, но это выглядит не так, будто он обещает расправиться с ним, а… заигрывает? Это ведь так называется? — Где он сейчас играет? — В Аргентине, — отзывается Хината. Телефон снова падает в карман его куртки и больше не издает звуков. — В этом сезоне его приглашали в бразильский клуб, но он отказался. Говорит, уедет из Аргентины только если в Италию пригласят. — Хм, в Италию… Сдались кому-то японцы в Италии, — хмуро отвечает Кагеяма. — Тебя в какой-нибудь «Модене» или «Перудже» с руками бы оторвали, — Хината пожимает плечами и кладет подбородок на ладонь. — И меня тоже, наверное. — Естественно, тупица. — Это не сарказм. Черт, это даже не сарказм. Он забывает, что в этой фразе должен быть сарказм, потому что Хината улыбается ему и смотрит прямо в глаза.

***

Услышав долгий вздох, Кагеяма поднимает голову и встречается взглядом с Ойкавой. Тот приветственно взмахивает рукой и смотрит на поле, где в поразительной близости от них — всего шагов десять — разминаются Хината и Бокуто, переговариваясь о чем-то очень веселом. — Так и не восстановился, значит? — спрашивает Ойкава. Он не сводит взгляд с Хинаты, ловит каждое его движение, отчего у Кагеямы медленно утекает терпение. Ему тоже хочется. Хочется иметь возможность смотреть так на Хинату. Он вздрагивает от новой мысли. Это первый раз, когда может сформулировать, чего ему хочется. Подумать только, для этого снова понадобился Ойкава. — В следующем матче уже буду играть, — говорит Кагеяма. На площадке Хината стягивает свитшот, и у него есть пару мгновений перед тем, как тот наденет футболку. Оценить его спину от коротко стриженного затылка до линии шорт на поясе. Годы ежедневных тренировок очень ярко отпечатались на его теле, рельефные мышцы перекатываются под кожей, напрягаясь и расслабляясь. После двух лет игры на солнце у него ровный бронзовый загар. И больше ни одного синяка. — На следующий матч я уже приехать не смогу, — задумчиво тянет Ойкава. — У нас самих финал чемпионата на носу. Хотелось бы выиграть. — Да… — Какой-то ты совсем растерянный стал после этой дурацкой травмы. — Ойкава смотрит с хитрым прищуром, потирая собственное травмированное в прошлом колено. Это было в средней школе. Кагеяма помнит, как сенпай выпал из сезона на семь месяцев после неудачного приземления с блока. — Куда там тебя на следующий сезон пригласили? — Идиотские слухи, — фыркает Кагеяма. Ему бы и самому хочется, чтобы клубы из других стран обратили на него внимание. Но предложение поступило только одно и на совершенно невообразимых условиях. — Значит, никуда… Они отвлекаются на первый розыгрыш, где Хината забивает четыре по четыре в минус-темпе. Сквозь радостные крики болельщиков Шакалов Кагеямы слышит тихий смех Ойкавы рядом, когда Атсуму обнимает Хинату за плечи и треплет по волосам. И еще на несколько розыгрышей до конца партии. Игра оказывается важнее каких-то разговоров. Ойкава периодически собирается что-то сказать, однако его внимание снова и снова захватывает волейбол. Как и должно быть, когда соревнуются сильные команды. Перед третьей партией Хината подходит к ограждению и с улыбкой протягивает вперед два кулака. По одному ласково ударяет Ойкава, и он опускает руку. А правую так и держит на весу, посылая Кагеяме нетерпеливый взгляд. Тогда он тянется и бьет сильно, как будто они только провернули отличную комбинацию. — Поздравишь его от меня, — хлопнув его по плечу, говорит Ойкава, когда Хината забивает победный мяч. И уходит.

***

Когда их история становится не про волейбол, Кагеяма не улавливает. Сезон заканчивается, начинается весна, приближается чемпионат мира, в расположении сборной огромная команда, из которой потом наберут два состава. А пока это несколько десятков человек. У них тренировки круглые сутки. Кагеяма не жалуется. Ему это нравится. Однако эти сборы становятся историей не про волейбол. — Давно хотел тебе сказать, что ты ужасно играешь на камеру. — В холле гостиницы Хината падает рядом с ним на диван. В руках у него планшет, где по второму кругу начинается реклама с Кагеямой. Он сам никогда ее не смотрел. — Я же не актер, — отзывается он. Хината тихо посмеивается, пытаясь удобно устроиться на диване. Наконец укладывается головой на подлокотник, а ноги складывает Кагеяме на колени. Оба делают вид, что никакого возмущенного «Эй!» не прозвучало. Между ними что-то происходит. Не так, как в школе, когда полное понимание друг друга исчезало, как только они покидали площадку. Здесь они наоборот, оказываются вместе на площадке достаточно редко, чтобы окончательно вспомнить, как на ней взаимодействовать. И даже по разные стороны сетки их не ставят. Тренера будто специально кроят расписание, чтобы они никогда не совпали. Между ними происходит что-то вне волейбола. Сначала Хината просит автограф для его сестры. Потом Кагеяма смеется, пряча лицо в ладонях, потому что ну что за тупая ситуация, такое происходит только когда рядом этот тупица. Просто его собственная сестра просила автограф Хинаты. И они, как полные идиоты, обмениваются своими фотографиями и подписывают их. Потом в кафе Хината платит за Кагеяму, потому что тот забывает в номере бумажник. А в следующий раз Кагеяма готовит ужин для Хинаты, потому что на утренней пробежке всплывает разговор о том, кто из них умеет готовить. Просто попытка убедить упертого тупицу, что он готовит лучше. Хината съедает все, просит добавки, а потом, нагло глядя ему прямо в глаза, заявляет: — Готовишь еду ты лучше, чем ее рекламируешь, но все равно не так хорошо, как играешь. Так эстафета готовки переходит к Хинате. — Пришлось научиться, пока жил в Бразилии, — рассказывает он, пока Кагеяма сидит на кухне в его домике. — Сосед не умел пользоваться кухней вообще, а заказывать дорого. Зарабатывал я мало, и выбора особого не было. Он увлекается, рассказывает про тренировки в Рио, про работу, мелкие происшествия, вспоминает Педро и их занятия языками, Эйтора и как Нис сама сделала ему предложение. В красках расписывает первую свадьбу, на которой побывал. Эти истории бесконечные, Кагеяме нечего на них ответить, но он не может перестать слушать. Он сидит, перевернув стул задом наперед, чтобы удобно положить голову на скрещенные на спинке руки. Хината смотрится у плиты уместно, не так органично, как на волейбольной площадке, однако его отсюда не хочется прогнать. Только продолжай говорить, думает Кагеяма. Потому что стоит Хинате замолчать, у него самого начинают появляться мысли. Мысли, от которых становится не по себе. Пусть этот вечер длится вечно, просит он неизвестно кого. Ему просто хочется, чтобы Хината был вот тут. Вот таким. В его жизни. Ему хочется Хинату. — Придешь завтра ко мне? — спрашивает он, когда они закончили ужинать. — Надо бы сразу попроситься в один домик жить, — качает головой Хината. — Мы же в разных группах. — Да им похер должно быть. Хината смеется, выглядывая с кухни. В гостиной никого, чего и стоило ожидать, когда с тобой живут Ушивака и Сакуса. У Кагеямы в домике такого не бывает. Все сборы в его гостиной стоит ужасный гомон из-за Бокуто, Коурая и Тсутому. — Нас возьмут в сборную, — уверенно говорит Хината. Он стоит, опираясь спиной о стол. Между ними всего пара шагов. Длинной руки Кагеямы хватит, чтобы дотянуться до него. Но он этого не делает. Все еще не может привыкнуть. — Да, — выдыхает в ответ. Потому что было бы прекрасно, если бы они вновь оказались в одной команде. И к черту все соревнования, когда есть хоть одна призрачная возможность снова и снова вместе строить комбинации атак и побеждать. — Кстати, ты готовишь вкуснее, — произносит он на крыльце. Хината выходит проводить его, но прощаться почему-то не спешат, стоят и тупо смотрят на окрестности лагеря. А потом Хината вдруг хмыкает, поворачивает голову и со смехом утыкается в плечо Кагеямы. И никакого волейбола между ними. Только тепло и беспричинные улыбки.

***

— Я взял твое полотенце, — доносится из дверного проема. Кагеяма поднимает туда взгляд все еще не веря ни своим глазам, ни своим ушам. Хината выходит из душа в одних трусах, капли воды еще стекают по его коже, он сушит волосы полотенцем и, отбросив его на кресло, с размаху падает на кровать по другую сторону от Кагеямы и залипает в телефон. Это так интимно. Так легко и свободно, вот прямо сейчас, лежит здесь как ни в чем ни бывало. Словно для них в порядке вещей, словно он, например, каждые выходные остается у него ночевать. А потом по утрам нежится с ним в одной постели. Правда ли это? Можно протянуть руку и коснуться его лодыжки, получив доказательство, что все это было, что все это правда. Но Кагеяма не решается. Было так просто наклониться к его губам прошлым вечером, пригласить к себе, выпить с ним чаю в первом часу ночи, разговаривая о какой-то ерунде, а потом поцеловать его еще раз и ответить «Пойдем покажу» на вопрос «А где у тебя тут кровать?». — Ну блииин, — недовольно тянет он, читая что-то в телефоне, и поясняет, не поворачиваясь к Кагеяме. — Тренировку сдвинули на два часа, скоро уйти придется. У Кагеямы нет слов. Хината Шое на его кровати, в промокших от влаги на коже трусах, с мокрыми волосами, одна его нога свешивается с кровати, другая периодически в покачивании касается запястья Кагеямы. Это все реально. Не как в прошлый раз, когда они были слегка по-подростковому пьяны, праздновали свое буквально зубами выгрызенное третье место на национальных. Он до сих пор и не знал, привиделось ли ему это в пьяном бреду, или было это на самом деле. Какие-то неловкие движения, блуждающие по телам руки, неумелые мокрые поцелуи и кружащаяся голова. Наутро он был один, Хината никак не показывал, что что-то произошло. И пришлось об этом забыть. Но сейчас все точно было. Он даже видит в зеркальной поверхности на задней панели телефона Хинаты свое отражение с прокушенной губой. Как доказательство. — Мне тоже через час надо уходить, — говорит наконец Кагеяма. Его пальцы скользят по лодыжке вверх, к крепкой икре, доходят до колена. Он с замиранием сердца ловит взгляд Хинаты, и тот улыбается. Так расслабленно и лениво. — Ммм… еще целый час. — В его голосе притягательная хрипотца. Такой Хината, похожий на притаившегося дикого зверя, нравится Кагеяме. Он ничего не делает, только смотрит из-под опущенных век, не настойчиво и жадно, а как-то… счастливо? От этого взгляда у Кагеямы в груди медленно поднимается огромная волна. Как будто лопаются сотни мелких пузырьков из шампанского, все искрится, призрачно покалывает тело до кончиков пальцев. — Всего час, — грустно говорит Кагеяма. Потому что понимает (от этого понимания даже появляется ощущение тяжести на плечах, как невидимый груз): они из разных команд, у них разный график игр, они соперники, и эти отношения уже сейчас обречены. — Нам хватит, — отвечает Хината. Он, похоже, ни о чем таком не думает, и протягивает ему руку, словно говоря «иди сюда». И Кагеяма идет.

***

На построении Хината стоит далеко от него, если повернуть голову, можно увидеть его рыжую макушку на другом конце. Он определенно рад. От его энергии вся команда будто вибрирует в предвкушении матча. Команда напротив — высокие, мощные парни. Против них нет шансов, однако все игры на чемпионатах для Кагеямы становятся воплощением борьбы против всех «но». Перед матчем, пока они с Хинатой идут из отеля к волейбольной арене, тот вдруг останавливается, поднимает голову к небу и делает вдох полной грудью. — Знаешь, что? — спрашивает он, когда Кагеяма подходит так близко, что затылок Хинаты прижимается к основанию его шеи между ключиц, а волосы щекочут губы. — Да? — Я не волнуюсь, — говорит Хината и запрокидывает голову. Они встречаются взглядами. В янтарных глазах уверенность и жажда, тот самый голод, который всегда возникает перед игрой — желание побеждать. Может, не побеждать в самом матче. Оказывается, это не обязательно. А побеждать в маленьких действиях. Прыгнуть выше, чем нападающий в другой команде. Сделать идеальную доводку. Провести удачную комбинацию с нападением. Не коснуться сетки, приземляясь с блока. Даже проигранный с разгромным счетом матч может быть полон мелких, но значительных побед. — Это ведь всего лишь этап, да? — спрашивает Хината, и у Кагеямы на миг останавливается дыхание. Его слова из далекого прошлого, с того момента, когда он начал слишком быстро идти вперед и вверх, звучат сейчас голосом Хинаты. Тот держит его за руку, пока их никто не видит у служебного входа. А пальцы у Кагеямы дрожат. Едва заметно, мелко, ему даже кажется, что это просто ощущение. Волнение. А он давно не волновался. Будто боится проиграть. — Куда мы идем? — спрашивает у Хинаты. — Ты не про арену, да? — хмурится тот. Кагеяма качает головой. — Думаю, тогда на следующий уровень. Это же игра. Перед объявлением стартового состава они собираются вокруг тренера. Хината вбрасывает какую-то шутку на португальском, переводит ее на английский, понимает, что вокруг вообще-то все японцы и сам над собой смеется. На его игровой футболке первый номер, и когда его имя комментатор называет первым, Кагеяма поворачивается к нему, поднимая руки вверх. Он в прыжке отбивает ему «пять» и вылетает на площадку. Кагеяма выходит за ним. Их номера всегда идут по порядку. Так заведено. Они еще успевают посмеяться над чем-то перед объявлением начала игры, согласовать первую атаку и посоветоваться, куда лучше подавать. Перед свистком на подачу Кагеяма уже раскручивает мяч на ладони, но взглядом еще не отпускает приближающегося к нему Хинату. — Если проиграешь, с тебя ужин, — шепчет он быстро, потянув его на себя на край футболки. Ах, да, они же сегодня поспорили, кто возьмет больше эйсов. — Я не проиграю, — отвечает он. И глядя на спину удаляющегося Хинаты, на то, как он встает у сетки, прикрывая затылок сцепленными в замок руками, Кагеяма чувствует, что спокоен. Это ведь всего лишь этап. Как в игре. В любой момент можно начать с нуля. У Хинаты же получилось.