Пыль в шестерёнках

             У Джин три крохотных шестеренки на ключице, — грубые, совсем неподходящие девушке, — горят огнём, полыхают больно, когда она слышит осторожные обрывки разговора пирата, скрипящего старой дверной петлей, с кем-то из команды, умирающим отголоском к ней долетающие: о грязном плане, о неслыханных богатствах и её, как оказалось, своевременно проснувшейся наивности и ненужности.       И дрожит на палубе в чужом потрепанном пальто, пропахшем небом и машинным маслом, ловит глазами слишком знакомую взгляду тень искусной механической лапищи, и старается не вспоминать, как её собственный отец улетал, не протянув ей руки, — и запрокидывает голову к сияющим многогранными оттенками синего и лавандового пышной ватой облакам, уносящимся далеко вверх, так, что Джин даже запрокинув голову, не может твердо уцепится взглядом за отдельные звезды, но упорно смотрит только на них, не обращая внимания на режущие глаза до слез блики.       А ночью она приходит к нему: неловко в дверь каюты царапнувши, да так и замерев, — шестнадцатилетняя девочка с гордо непролитыми слезами в глазах и дрожащими губами, сжимая кулаки в страхе, но скрестив руки на груди, всем видом выражая твердость намерений, — и здесь она только чтобы вернуть пальто.       — Малышка?..       — Я все знаю. Слышала, — голос в конце срывается до жалкого писка, захлебнувшись в едва сдерживаемом плаче, и Джин отступает на крошечный шаг назад, и тихо молит, чтоб пират понял, о чем идет речь, ведь во всей её смешной выдержке не наскребается более ни одного слова, — и вторит с усталым вздохом ей упоительное молчание и освобожденный дверной проход.       Дверь тяжело смыкается за её спиной, мнимым сквозняком одаривая струящиеся по плечам волосы, и Джин вздрагивает, испуганно встречая внимательный взгляд Сильвера, и старается не оглядываться затравленно.       — Надеюсь, ты понимаешь, что все сказанное мной неправда? На твой счет.       — Так вы еще и предатель.       Пират долго молчит, лишь щурится, словно взвешивая как много сегодня она из того что услышит, принять сможет, а Джин старается не бросать на него лишнее взгляды, беглой тряпкой проскальзывающие по пространству, и вздрагивает, сжимая пальцами ткань на горящей болью ключице, молясь чтобы кровь не просочилась сквозь бинты.       — Привязанность... может серьезно мешать в этом деле. И если бы эти старые псы что-то пронюхали — убили бы нас двоих.       Джин понимает, что не может стать по другую сторону баррикад против того, за кем украдкой подглядывала вечерами с тяжелой кружкой в руках.       Не зря же у Сильвера ряд крохотных созвездий под рубашкой жжёт который уже день.