Черная бездна

Светлую весть разнесите пошире. С вырванным сердцем, холодный, как лёд В золоте по неспасенному миру Русский Христос идёт! © Порнофильмы «Русский Христос»

Серебряная луна лила свой свет на все в округе: поляну, деревья, обрыв, с которого открывается вид на глубокую пропасть с рекой на дне. Ночь ужасно тиха. Даже, кажется, мыши не шелестят травой. Кажется, будто кто-то специально убрал громкость всего мира, чтобы слышать лишь то, что нравится ему. По всей местности разносился лишь звук чьих-то шагов. В свете луны этот человек светился. Этот мистический блеск был ему очень даже к лицу. Под подошвой его туфель будто все живое умирало, тут же завядая. По черным следам можно было проследить его путь от самого начала опушки этого леса. Падший ангел не может оставлять кристаллы за собой. Он может оставлять только смерть и гниль — гнев господский. На лице играла широкая улыбка, которая не сходила с начала создания всего мира. Этому человеку весело ужасно от происходящего на его глазах. Он еле сдерживался, чтобы не засмеяться громким, пронзительным смехом на весь лес. Сжимает в руках книгу, слегка стукая себя по лбу, как бы говоря самому себе, мол, молчи, ни слова не говори. Непонятная эйфория накатывает на душу его, когда он представляет то, что будет дальше. Всего сотрясает от накатывающего экстаза. Но человек быстро успокаивается, медленно идя к тому самому обрыву. В глазах его играет безумный, сжигающий все на своем пути. — Господь дорогой мой, как вы смогли поступить так со мной? Я Вас Любил, но даже несмотря на это, я Вас не простил, — бархатным голосом шепчет он себе под нос привычные для своего стиля общения стихи. Не писатель, не поэт, не певец, но стихи слагает на ходу. — Бальзак! Сукин ты сын! Что ты творишь?!

***

— Этот ребенок выглядит милым. Будущий наследник престола, — какая-то миловидная девушка рассматривает только родившегося и плачущего ребенка. Малыш родился крайне беспокойным. Даже мать не может успокоить дитя. Он плачет так уже долгое время. Рядом с девушкой стоял мужчина в возрасте. Он хмуро оглядел ее тяжелым взглядом из-под густых и толстых бровей. Она даже сжалась под ним, мысленно коря себя за то, что осмелилась открыть рот. Она ведь не забыла, кем является этот младенец и почему он так плачет. У него нет хранителя. Этих двоих никто не замечал, проходя сквозь. Будто бы их тут нет. Хотя прекрасные белые крылья, раскинувшиеся за спиной, и свечение над головами говорили, что их правда уже нет в этом мире. Они были белы и чисты, абсолютно безгрешны и послушны своему господину. Сказано было оставить ребенка одного — так и сделали. Каким бы он ни был милым. Его душа не нужна, а потому и охранять его не за чем. Но помимо двух белоснежных фигур в комнате находился еще один странный человек. Волосы его, одежды, крылья и сама аура его были черны, как сажа. И только кожа была цвета снега; только она служила напоминанием о том, что он тоже когда-то смотрел на людей с небес, как и те двое, что сверлили его взглядами. Бальзак улыбался мягко, а в слегка безумных глазах его не было видно радужки — была она под цвет зрачка. Как бы странно это ни было, он, будучи даже падшим, не мог оставить ребенка одного. Есть на то свои причины. Свои собственные нити разума, которые он запутал в своей голове еще с самого начала своего сотворения. Он не различал реальности и вымысла. Он, кажется, был сумасшедшим. Или гением. Никто этого не знал. Не знал и О’Риордан. Не знал парень, наяву все это происходит или всего лишь игры больного его разума. Подходит брюнет к нянечке, что пытается малютку укачать и руку свою тянет к чужому лбу, аккуратно касаясь. А сам ребеночку улыбается тепло-тепло, со всей возможной нежностью. Кажется, даже родная мама не способна на такое. — Тише-тише, Господь, не кричите. И без того услышат Ваше величие. Успокойтесь, отдохните, сладкие сны посмотрите. И ребенок ведь правда замолкает, прикрывая глазки. Нянечка не может нарадоваться тому, что беспокойное дитя заснуло наконец-то. Все в замке уже пугаться начали, что с ребенком что-то не то, иначе почему он постоянно кричит и плачет, даже у матери на руках? Но теперь, наверное, все хорошо будет, да? Бальзак смотрит на двоих ангелов, стоящих в стороне. Он хитро улыбается, щуря глаза и, наконец, концентрируя взгляд на двух фигурах. Эти двое вызывали у него лишь презрение и дикий приступ смеха. Слепцы и глупцы, идущие шаг за шагом вслед за своим Богом, даже не смея смотреть по сторонам. Его, вышвырнутого из Рая, словно псина, за неудобные вопросы, это жутко раздражало. Он найдет своего Бога. Того самого любящего Создателя, который от него не отвернется. То всемогущее существо, восседающее на троне из черепов принесенных в жертву людей — лишь фикция! Господь настоящий милосерден. Он добр к своим детям и ни за что не вышвырнет их из дома. Настоящий Бог отрицает, что он Бог. Он просто ведет людей к добру и свету, разве не так? Ведет и помогает им справляться с трудностями, а не посылает им эти самые трудности, чтобы посмотреть на мучения своих «детей». Что это за отец такой получается? — Под моей опекой он, а вы, господа, пойдите-ка вон. С моих глаз удалитесь вы долой, а иначе гнев будет страшен мой, — О’Риордан хитро зыркает, все расплываясь в улыбке, смотря на чужие сморщенные носы и глаза, наполненные беспомощной злобой. Они ему ничего не могут сделать. Он, черт возьми, безнаказан!

***

— Артур Элрик, я Вас попрошу! Обратите внимание на беседу нашу! — Только если после уроков ты станешь раком передо мной! Бальзак улыбается, слыша смех юного хулигана, по совеместительству — одного из его подопечных в этой школе, в которую устроился он совсем недавно. Совсем недавно и непонятно откуда. Все гадали: кто он такой, откуда взялся, данные есть, но их слишком малое количество. О’Риордан принес лишь нужные документы, а от остальных открещивался, мол, сказано было нести только это, а остальное — не ваше дело. Но, как ни странно, никто не смог ускользнуть от слов его — приняли. Учителя-то нужны. Так еще и такому классу. Занимательно, что за классное руководство над этим классом доплачивали много больше, чем за другие. Конечно, брюнет не мог пройти мимо такого предложения.

Он не мог пройти мимо него.

Артур Элрик — местный хулиган, бабник, наркоман и прочие не самые лестные слова. Он без стеснения заигрывал с новым учителем, не боясь последствий. А чего бояться, когда родные твои не последние люди? Они всегда прикроют. Хоть трахни кого-нибудь на уроке — дела не будет никому. В такой-то школе. Противно ему было то, что Бальзак не отвечал так, «как должно». Он бесился, когда ответы молодого учителя шли вразрез с собственным сценарием. Бесился и, кажется, готов был громить все и вся. Чертов избалованный отпрыск богатой семьи.

***

— Артур, миленький! — женский нежный голос ласкал слух. Был подобен он приятному летнему ветерку в разгар жары — приносил одно лишь удовольствие. Барышня грациозно вышагивала, подходя к сыну, который увлеченно водил глазами по буквам, целиком погружаясь в мир чужих фантазий. Артур всем своим сердцем любил читать. И был Элрик благодарен всем своим маленьким сердцем странному брюнету, который читать его и научил. Тот мужчина — младшему он казался именно мужчиной — привил любовь к путешествию по произведениям. Любовь к погружению в чужие миры. Это поистине прекрасно было малышу. — А? Да, матушка! Вы чего-то хотели? — блондин поднимает голову, смотря на мать большими голубыми глазками. Такими светлыми, что, кажется, отражается в них весь Господский свет. Ни люстры блестящие, ни зеркала, обрамленные золотом — ничто не затмит этой детской невинности и доброты, которой хватит на весь мир. — Тебе купить чего-нибудь, малыш? Мы с отцом в город едем. Может, тебе одежды какой-нибудь новой? — Элизабет не могла налюбоваться своим чадом. Такое вежливое и спокойное. Все это перерастет в свое время в благородство и чувство справедливости. Ни деньги, ни слава, ни власть не испортили его. Даже в свои пятнадцать лет он не стал жестоким и тщеславным, как его братья и сестра. Спасибо господу. Дай бог, он останется таким навсегда. Миледи была уверена, что именно этому ребенку муж ее отдаст свой престол. Он навлечет на себя гнев всесортный, нарушив традицию — Артур не является старшим сыном в семье. Но что Элизабет, что Альберт уверены — этот ребенок станет лучшим правителем этой страны. — Нет, матушка, спасибо! Разве что… Можно мне книжку, пожалуйста! Я эту почти что дочитал! Мне немного осталось! — мальчик спрыгивает с кровати и подбегает к матери, показывая, что осталось совсем немного страничек. И, конечно, не забывает обнять самого любимого и дорогого человека в своей жизни. — Конечно, малыш, как пожелаешь, — женщина улыбается и гладит сына, перед уходом целуя того в макушку. А Бальзак наблюдает. Наблюдает за своим подопечным не без довольной улыбки. Его усилия не проходят впустую. Человек растет хороший. Достойный не только трона своего отца, что слыл мудростью и справедливостью, но и своего звания Христа. Эти лицемерные мрази смотрят с небес. Они отправили Иисуса на землю в чужой облик ждать еще несколько тысяч лет решения Великого Суда. Но О’Риордан другого склада ума. Он сам обучит ребенка всему, что нужно знать настоящему Господу. Тому, кто должен повести за собой миллионы людей. Тому, кто должен положить конец всем войнам и распрям. А если что-то пойдет не так — Бальзак сможет все закончить и возьмет на себя роль палача. — Господь мой, почему не заказали Вы одежду? Неужели вкусу она Вашему не по нраву? — брюнет прячет крылья, выходя из угла комнаты и все на Артура смотреть пытаясь — концентрировать взгляд все еще сложно. Даже столько лет спустя. Маленький Элрик не может улыбки сдержать, видя столь знакомого и любимого человека, которому благодарен был за очень многое. Артур тотчас же откладывает книгу, бросаясь Бальзаку на руки и обнимая старшего за шею. Мальчик любил брюнета безмерно. Ему все равно было на странности его. А чужая манера говорить завораживала и вызывала у любопытного ребенка много-премного вопросов. Время, проведенное с этим чудаком — в хорошем смысле — было одним из лучших. Вместе они читали и даже рисовали. А еще О’Риордан рассказывал много историй, даже «Божественную комедию» она наизусть мальчику почти что пропел. Да все это было так реалистично, что создавалось впечатление, что Бальз везде побывал и все-все повидал собственными глазами. Это порождало еще больше вопросов, на которые старший моментально находил ответ. Удивительный человек. — Бальзак! Ты пришел! — младший целует его в щеку. — Сколько раз я просил не называть меня господом? Я ведь совсем не таков! — совсем по-детски дует губки. Но в тот же миг он прекращает дуться и рассказывать обо всем, о чем прочитал в последнее время. И о том, что читать ему нравится намного больше, чем примерять на себя модные одежды. — Знаешь! Я хочу, чтобы книги у нас были доступны всем! И знания тоже! Стану королем — сделаю так, чтобы каждый мог учиться и читать то, что ему нравится! А ты — будешь моей правой рукой! Ты ведь не против, Бальзи? — вопросительно смотрит на падшего Элрик. Он, определенно, любит Бальзака, но вот заставлять что-то делать против воли — это плохо. Разве любовь так показывается? Бальзак чувствует себя наставником, учителем, кем угодно, но не «паршивым падшим». Ему до ужаса приятно понимать, что его тут любят. Никогда не знавший любви, сейчас он ею упивается. Готов сделать он, что угодно, чтобы его не переставали любить. Готов сердца другим вырезать и приносить в знак своей бесконечной преданности и любви. Что угодно, только не оставляйте одного! Не заставляйте чувствовать себя вновь одиноко и холодно! — Воля Ваша — закон для меня. Я уже правая Ваша рука, — осторожно целует тыльную сторону чужой ладони.

***

— Какого хуя?! Я просил аккуратнее это делать! — раздается звонкий шлепок по щеке. Артур в ярости от вида сердца, которое притащил ему Бальзак в знак признания. Так криво и косо вырезанное! Совсем как и любовь этого сумасшедшего! Он не особенный, он не прожил все века на этой земле — он просто блядский шизофреник и фанатик, называющий Элрика богом. И самолюбие чужое это тешило. Чувство вседозволенности кружило голову, заставляя и правда почувствовать себя богом всего этого ебаного мира, который летит в тартарары! — Молчишь? И правильно делаешь! Посмотрим, как ты будешь молчать после этого… Младший берет зажженную свечу. Ему абсолютно плевать, что О’Риордану будет больно от горячего воска. Все равно, если тот будет кричать, моля о пощаде. Это только будет ласкать садистский его слух. Бальзак слишком глуп, чтобы противиться объекту своего обожания. Веснушчатый чувствует свое превосходство. Ударили по одной щеке — подставь другую. Бальзак терпит все, оставляя след кровавых ладоней на ковре. Терпит и воск. Ему не больно. О’Риордан не слаб. А этот человек — глуп. Час расплаты близок. Последние строчки в столбце грехов этого смертного заполняются стремительно. Брюнет уже знает, чем закончится вся эта история. Да сгорит он в аду за свой поступок, который он совершит и совершал! Гореть ему в котле за убийства! Но это все уже не имеет значения… Его Бог умер. А вот это время портит людей. Оно сожрало чистую детскую невинность того Господа, пред которым преклонялся Бальзак. Душа испортилась, став жестокой и тщеславной. И с этим жить придется всю оставшуюся вечность. Ведь в наказание тот старик даровал ему вечную жизнь на земле. Не будет этому падшему места ни в Раю, ни в Аду. Нигде его не примут. Остается неприкаянным ходить по свету, наблюдая за всем тем ужасом, что творит народ. Бальзак взрывается безумным хохотом.

***

Бальзак стоит на коленях, склонив голову, пред Ним. Его Господь. Его Король. На троне восседал Артур со все той же мягкостью смотря на своего самого верного поданного, на правую свою руку. Уже столько лет прошло с их первой встречи. Столько воды утекло. Но зато эта вода пошла в долину, где ею жажду утоляли животные, где растения росли здоровы и со вкусными плодами. — Бальзи… Верный мой друг, — мужчина встает с трона, подходя к старшему — за все эти годы, к слову, О’Риордан ни на год не постарел. И не скажешь, что он старше Артура. — Ты верен был всегда мне. Не предал не раз. Клянешься ли ты и дальше спутником моим по жизни быть? Обещай, что пойдешь за мной всюду, куда бы я не пошел. Король опускается на колени рядом с брюнетом. Он не сомневается в чужом ответе, но спрашивает всегда — так его научили. Нужно учитывать чужое мнение. Бальзак был чудной и именно поэтому он зацепил Элрика. Король, а точнее тогда еще принц, влюбился. — Король мой, мой Господь. Если Ты в пекло, я за Тобой, — О’Риордан даже на «ты» к нему научился обращаться. Падший поднимает голову, глядя в чужие глаза. Такие голубые, словно ясное небо. Аккуратно берет чужое лицо в свои руки, поглаживая большими пальцами. Он позволяет губам Артура накрыть свои. Так тепло и так мягко… Блаженство.

***

— Бальзак! Сукин ты сын! Что ты творишь?! Чужой голос бьет молотом по голове. Но это совсем не противный удар. Горячая кровь из дыры в башке согревает все тело, пока течет. А что может быть лучше тепла в такой промозглый день, когда ветер играется с верхушками высоких деревьев, грозясь сломать их? Правильно, ничего. Бальзак смотрит на человека, отчаянно хватающегося за край обрыва. Какое же это блаженство. Теперь его очередь смотреть за чужими страданиями. А человек боится.Брюнет чувствует страх, питаясь им. У Артура страх невероятно вкусен. — М? Что Вы имеете в виду? Вы сами видите, что я творю. Пришел покарать Вас за все Ваши грехи. Хочу сделать так, чтобы увидели Вы все Ада круги. Вы столько бед натворили, стольких погубили. Грехов таких Вергилий и Данте не видели! — глаза брюнета горят. Кажется, он и сам не обычный падший ангел, заключенный на веки на этой грешной земле, а сам посланник Сатаны, чья миссия — убийство Христа. Но этот парень не Бог. Он не может быть преемником Христа. Раньше, может, мог, но никак не сейчас. О’Риордан готов вынести вердикт. Виновен. Приговаривается к казни. А сам Бальзак… провалился. Кто бы мог подумать, что в это алчное время так трудно взрастить достойного человека, праведного, который повел бы за собой всех. Но парень попытается еще. И еще. И пока не сможет сделать, будет пытаться. Ведь так он сможет не только вырастить того, за кем и сам пойдет с удовольствием, кому мир к ногам бросит, но и сможет доказать, что необязательно родиться избранным. Что если не приложить никаких усилий к воспитанию — все, черт возьми, тщетно. Старший поджигает свечу. не может он упустить возможности накапать воском на лицо чужое. Рыки и крики Элрика ласкали слух юноши. Книгу, конечно, жалко было поджигать, но пришлось. Библия так красиво горит. Невозможно. — Вот мой вердикт! Казнью своей ниспосылаю вас, где раскинул стены свои город Дит! Небеса увидят Ваш истинный лик — своей зверской мордой лжебог увидит их! — парень перекрикивает даже грозу и хлещущий по всем листьям, создавая будто барабанную дробь трибунала. Со всей своей силой Бальзак ударяет по чужому лицу горящей библией. Артур не выдерживает этого, отпуская край и, крича от боли, падая вниз, в черную бездну, что рада была смотреть на него, на О’Риордана и небо, затянутое тучами. Брюнет рад. безумным взглядом смотрит он на дно, где уже исчезает пламя. Он должен был сделать это, несмотря на привязанность к мальчишке. Долго еще свет не увидит истинного Христа. Но самое вкусное вино — долго выигранное, не так ли? — Давно Вам пора было в пекло. пускай концом Вашей истории станет это.