Девочка-зима

Брат говорил не подходить к этому лоскутному типу. Вообще ни с кем по возможности не контактировать. Хаку и сама не особо горела желанием. Они странные. Ей было бы вполне достаточно брата, теплого одеяла и места, чтобы танцевать. Брат говорил не подходить. Брат пошел сюда из-за нее. Ее потребовали, как приз победителю. Но какому именно? Тому человеку с кучей рук? Или девочке с клыками, которая постоянно вокруг нее мельтешит и облизывается? Или раздвоившемуся? Но точно не ящерице, тот на нее вообще не смотрит. Брат говорил не подходить. Но от того человека со шрамами исходит такое долгожданное тепло. - Можно? – Хаку тянет маленькие ладошки к его руке, но не дотрагивается до фиолетовой кожи. Может она зря это сделала? Все в комнате наряжено замерли. Девчонка тоже замерла, внимательно наблюдая за Даби своими молочными глазами. Тот на секунду теряется. Девчонка кажется совсем маленькой и прозрачной. Кажется, что если он прикоснется к ней, она растает, как ледяная скульптура. Он неуверенно кивает, и маленькие холодные ладошки сжимают его пальцы, даря приятную прохладу. Хаку жмурится, расплываясь в расслабленной улыбке. - Не смей ее трогать! – Гетен появляется неожиданно, утаскивая сестру за собой, не забывая бросать злобные взгляды на Даби. Брат шипел, как лед на сковородке. А Хаку замерзала, рисуя на окнах морозные узоры и выращивая ледяные цветы в комнате. А еще она танцевала в окружении своих ледяных созданий. Особенно много было птиц, которые буквально парили вокруг нее. Когда в общей гостиной появились большие алые крылья, глаза Хаку заблестели. Она выждала момент, пока брат куда-то уйдет, и незаметно подкралась к нему. - Можно потрогать? – кажется, она его напугала. Он смотрел на нее с нескрываемым интересом. - Конечно, - он широко улыбнулся, но на Хаку это не произвело никакого впечатления. Она зарылась пальцами в его перья. Тепло. Но руки Даби теплее. Девчонка загрустила. - Эй, ты чего? – Таками испуганно присел рядом с приунывшей Хаку. - Холодно, - буркнула девчонка, создавая в руках птичку. Она заметила проходящего мимо Даби. В голове промелькнула шальная мысль, что брат еще не скоро вернется. Штопанный видимо возвращался в комнату после задания. От него пахло гарью, и синие искры мелькали на кончиках пальцев. Хаку неловко помялась перед дверью перед тем, как постучать. Послышались громкие шаги и нецензурная брань. Лицо злодея, открывшего дверь, выражало крайнюю степень недовольства, которое тут же сменилось удивлением, стоило ему заметить белую макушку. Девчонка, не спрашивая разрешения, обняла его, прижимаясь к груди. Злодей в ступоре смотрел на холодную снежинку, доверчиво прижимающуюся к нему. Он посмотрел по сторонам, а потом затащил ее в свою комнату. Апокриф бесился. Шипел. Но ничего поделать не мог. Он не мог ничего сказать. Потому что именно Даби увидел ее. Потому что именно из-за него она здесь. А Хаку ластилась к штопаному как кошка. Тот усаживал ее к себе на колени и ласково гладил волосы, иногда собирая красивые косы. И где только научился? Даби и сам не понял, почему потребовал маленькую белоснежную во всех смыслах девочку. Не то, чтобы она была красивой фигуристой девушкой. Ее фигуру было сложно понять под мешковатыми кофтами и постоянно немного спутанными волосами. Он первое время думал, что она слепая, пока не заметил, что эти молочные глаза без зрачков внимательно за ним следят. Может, потому что она такая же холодная как и Апокриф, но тот, черт с два, позволит об него охлаждаться. Девчонка обнимает его и дышит прохладой в изгиб шеи, ерзая на его коленях. Даби мягко придерживает ее за талию. А Тога умиленно пищит где-то на фоне. Он не хотел ее пугать, хотел, чтобы она сама к нему пришла. Чтобы доверяла. Даби не хотел принуждать ее, хотя, по сути, привязал ее к себе насильно. В какой-то день Тога принесла наряды и потянула Хаку наряжаться. Девчонка вопросительно посмотрела на Даби, как бы спрашивая разрешение. Тот еле заметно кивнул, незаметно улыбнувшись. Тогда он впервые увидел в ней девушку. Хрупкую, легкую, по-своему красивую девушку. Хаку неловко переминалась и теребила юбку, не зная, куда деть взгляд. Все на нее смотрели, а ей хотелось спрятаться. Не придумав ничего лучше, она, зажмурившись, обняла Даби, надеясь раствориться в нем. На кончиках ее пальцев появилась легкая изморозь. Заметивший это злодей увел ее в комнату и стал растирать пальцы. Хаку неловко смотрела на него из-под челки. Даби осторожно отвел непослушные пряди назад. У самой кромки волос виднелось темное пятно. Девчонка испуганно дернулась, снова прячась за волосами, а после и вовсе вскочила и убежала. Хаку словно обратно оттаивала с каждым моментом проведенным рядом с Даби. Словно он плавил ее многолетнюю Арктику, которая была у них одна на двоих с братом. Это обморожение она получила маленькой девочкой. Когда на нее кто-то замахнулся, и ее причуда активировалась. После этого брат стал помогать ее ужиться причудой. Это и несколько маленьких темных пятен были напоминанием, что собственная причуда может уничтожить. Даби был живым напоминанием этого. Когда он увидел эту метку, Хаку испугалась, что он больше ее к себе не подпустит. Разумных доводов не было, но это не помешало девчонке накрутить себя. Она не выходил из комнаты два дня. Брат приносил ей еду, к которой она не притрагивалась, зарывшись в собственный кокон. За эти два дня она вспомнила, как ее дразнили во дворе паучихой и тенью. Как таскали за волосы, а после сторонились, когда она активировала причуду, которая стала защищать хозяйку. Хаку пряталась от своих кошмаров. На третий день сильная рука вытащила ее из этого своеобразного убежища. Даби закинул ее на плечо и утащил к себе в комнату, под раздраженный взгляд Апокриф, но тот не мог ему возразить. Штопаный опустил ничего не понимающую девчонку на кровать и серьезно посмотрел на нее. - Поешь, - он придвинул к ней тарелку с собой. - Я тебе нравлюсь? – тихий вопрос заставил напрячься. Даби сам не мог понять, что он к ней испытывает. Он словно заново учился жить. Он не чувствовал себя уродом, разрушенным собственной причудой, когда она едва касалась кончиками пальцев обожженных мест. Он не готов ее куда-то от себя отпускать. Вместо ответа он ласково поцеловал ее в лоб, в место обморожения. - Это единственный? – Хаку, прикусив губу, отрицательно покачала головой, а после, зардевшись, повернулась к нему спиной, сняв длинную рубашку брата. На спине словно кусочки вселенной были рассыпаны темные пятна. Даби осторожно соединил несколько. Девчонка вздрогнула, крепче прижав рубашку к груди. Немного помедлив, злодей осторожно прикоснулся к одному из них губами, притягивая маленькое тело за талию ближе к себе. Вокруг них начали вспыхивать всполохи снежинок, которые не таяли, оседая на его плечи и лицо. - Прости, это случайно, я не всегда…, - Хаку что-то забубнила, занавешивая лицо белыми прядями. Даби упрямо развернул ее к себе, убирая волосы назад и осторожно целуя бледные губы с потрескавшейся кожей. Снежинки закружились с новой силой. - Не извиняйся за это, - тихо усмехнулся Даби, поглаживая ее щеку большим пальцем. - Можно, Даби? – она неловко потянулась длинными пальцами с голубыми линиями вен. Злодея передернуло от этого прозвища, которое он сам себе придумал. Наверное, он впервые пожалел о том, что представился им. - Тойя, - он прижал ее ладонь к своей груди, - Тодороки Тойя, - он прикрыл глаза, - только никому не говори, будет нашей маленькой тайной, - Хаку кивнула, продолжая одной рукой прижимать рубашку к груди. Даби осторожно разжал тонкие пальцы, вынуждая выпустить рубашку. Сам он снял светлую футболку, давая простор маленьким ладошкам. Хаку восторженно водила ладошками по его груди, рисуя морозные узоры, на какое-то время забыв про то, что одежды на ней практически не осталось. Слегка шершавая ладонь Даби, нет Тойи, сжала ее небольшую грудь, заставляя судорожно выдохнуть, почувствовав какие-то расползающиеся по всему телу мурашки. Тодороки мягко потянул ее ближе к себе, вынуждая сесть к нему на колени. Кожа к коже. Ближе. Как можно ближе. Выводить узоры на бледной коже, оставляя новые отметки. Заставлять ее прогнуться в спине, тихо простонав, а после испуганно закрыв рот рукой. - Не бойся, - тихо на ухо прошептал Тойя, массируя кожу головы. Девчонка доверчиво льнула к нему, смотря прикрытыми молочными глазами. На его коже то и дело вспыхивали искры, не причинявшие ей вреда. Он контролировал собственную причуду ради нее. Он казался ей каким-то античным созданием. Она казалась ему видением, которое исчезнет через мгновение. Он готов отдать все, лишь бы она так же продолжала доверчиво прижиматься к нему, хватаясь за плечи. Лишь бы только он один видел, как она закусывает губу, отчаянно краснея. Лишь бы он один видел, что она живой человек. Было что-то прекрасное в том, чтобы целовать ее тонкие пальцы, заставляя открыть смущенное лицо. Что-то полное щемящей нежность в том, чтобы соединять кусочки вселенной на ее спине своими шершавыми губами. И что-то до дрожи приятное, видеть собственные отметки на белой шее и понимать, что никто не посмеет притронуться. Хаку краснела при любом взгляде на свою шею, пряча счастливую улыбку в вороте свитера. Она бы очень хотела нравиться Даби. Очень-очень. Потому что Даби нравился ей. Потому что он топил и топил ее Арктику, заставляя вновь чувствовать себя живой и совсем немного особенной. Потому что ей можно касаться его кожи и рисовать любые узоры. - Конечно, ты нравишься Даби! – Ястреб хлопнул крыльями, улыбаясь ей. Хаку не нравилась его улыбка. Пустая. Не настоящая. Но ей нравились его крылья и моменты, когда Ястреб молчал, тогда он напоминал солнышко. Такой же золотой и яркий. Но совсем не теплый. Другое дело Даби. - Даже не сомневайся, - Таками протянул руки, чтобы ее обнять, но девчонка, что-то зашипев, ошпарила его холодом. Кожа на запястье потемнела. А Хаку смотрела как-то виновато и затравлено, прижимая ладошки к груди. - Прости, - тихо проронила она, перед тем, как быстро убежав. Кейго проводил ее непонимающим взглядом, потирая пострадавшее место. Апокриф, зашедший в комнату, как-то злорадно усмехнулся. А Ястреб мысленно посетовал, что такие сильные причуды достаются детям, не понимающим собственную силу и ее возможности. Даби не стоило идти на Старателя. Ведь он понимал где-то глубоко внутри, что Ястреб не на их стороне. Но сейчас он жалел об одном. Что больше не увидит свою девочку-зиму. Пламя собственного отца обжигало, принося боль, от которой он непременно бы загнулся, если бы не пережил когда-то давно в разы сильнейшую боль. Но детские обиды заставляли его вставать и снова кидаться на отца, что-то злобно шипя. Но вот его отбрасывает, тупая боль пронзает затылок и все, что видит Даби, это приближающиеся искры, которые похожи на солнечные лучи в глазах Хаку. Пронзительный вскрик заставляет его очнуться от наваждения. Огромные снежные валы погребают под собой обломки и не успевших сбежать героев. Даби видит маленькую пошатывающуюся фигуру и обожженные белые волосы. Он, не обращая внимания на слабость, поднимается и в последний момент успевает подхватить девочку-зиму, которая двигается совсем медленно. - Тойя, - она зовет его, водя пальчиками по лицу и шее, - я тебе нравлюсь? – она прикрывает глаза, медленно опуская руки, - я так хочу тебе нравиться, - она слабо улыбается. Тень Старателя нависает над ними, но Ястреб останавливает его. - Тодо…роки…Тойя, ты мне нравишься, - Хаку улыбается ему и, не успевая прикрыть глаза, рассыпается снежным вихрем, окружившим Даби. Он воет. Слезы испаряются почти сразу, не скатываясь по лицу. Он не поднимается с колен, продолжая сжимать ее платье, еще хранящее ее запах. - Я, - он смотрит на Старателя, которому снежный вихрь не дает приблизиться, совершенно безумными глазами, - ненавижу тебя, Тодороки Энджи! Ненавижу! – Кожа на его лице загорается. Кто-то из героев пытается его потушить, но это бесполезно. Он горит заживо. Ему не больно. Он хочет только к своей девочке-зиме. Ястреб создает огромный порыв ветра своими крыльями и валит его с ног, заставляя потерять концентрацию. Перед глазами все плывет. Последнее, что он видит, это лицо собственного отца, забравшего все, что ему было дорого. Он молчал. Молчал на суде. Молчал на допросах. Молчал на встречах с семьей. Когда к нему пришла Рей, он смотрел на нее пустым, безразличным взглядом. - Хаку, - он притягивает мать к себе, зарываясь в белые волосы, и бормочет что-то о том, что скучал, что рад ее возвращению. Но он больше никогда не называет ее мамой. Она для него только призрак ласковой девочки-зимы. Кажется, теперь ее Арктика поселилась в его груди, заморозив даже его синее пламя. Неужели Хаку всегда жила с этим холодом?