Girl from Melbourne

Hoping that you feel it too

Лучше бы лишился сердца, зрения, слуха, но не памяти. Память — болезненна, заставляет чувствовать жизнь и мелкие разряды тока под кожей, когда её тонкие аккуратные пальцы касаются струн. Я иду после поздней тренировки. Уставший, с опущенной головой и полным игнорированием звуков летнего вечера из-за рычания какого-то андеграундного рэпера в ушах.

I wanna big house, big cars & big rings.

В восемнадцать другое не слушают. В восемнадцать только попытки стать другим, отличным от остальных. В восемнадцать хочется жить по-своему, самоутвердиться, показать клыки обществу, лаять сквозь намордник и найти своё место в мире, которое заметят и одобрят взрослые дяди и тёти, отец оценит, мать подругам с гордостью о замечательном сыне расскажет. Мать-то похвастается, а вот отец не похвалит уже... Слóва больше не скажет. Но все смелые желания только в голове и только под мерзкие словечки других. Только с другими ощущаю себя стоящим чего-то большего, потому что когда один, чувствую, что исчезаю, становлюсь прозрачным. Слушая разговоры о чужих мечтах запоминаю и проецирую на себя, в надежде обрести мечту. Даже когда это не то, что от меня хотели бы эти взрослые дяди и тёти.

— Ты должен видеть разницу в том, чтобы быть богатым деньгами и богатым сердцем, Чонгук.

Отец... И до чего тебя довела твоя добродетель? В теории мы все космонавты, покорившие свой космос и успевшие залезть в чужой, а на практике... Я не хочу быть, как ты, отец. В остальное время я пытаюсь не остаться один, заполняя своё расписание большим количеством тренировок, репетиторством, работой. Только это не помогает. Я везде таскаю с собой груз, который давно утопить бы стоило. Но от такого так просто не избавиться. Себя так просто не выкинуть. Я резко выдыхаю и разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, когда слышу в трубке слёзную просьбу Югёма: «Чонгук-и, я не могу найти ключ от главного входа, выручи, а?». И я иду. Конечно, иду, ведь в пустую квартиру не хочется. Справляюсь с дорогой за полчаса, почти касаюсь дверной ручки, но замираю, когда настойчивый звук гитары, играющей неподалёку, нарушает качающую структуру модных битов. Поворачиваюсь на одних пятках, смотря с явным недовольством на нарушительницу моей атмосферы, но взгляд сменяется за секунду, наполняясь заинтересованностью, когда длинные девичьи пальцы с нежностью перебирают струны. Я загипнотизированно подхожу ближе, задеваю нескольких зевак, что, как и я, слетелись словно мотыльки на ярко сияющую тёплым светом лампочку. Хорошая музыка подползла ко мне украдкой, скрытно, как воришка. Но вот она и вот я — стою напротив. Впитываю, втягиваю эти ноты в голодный организм, и струны на кончиках чужих пальцев больше не кажутся скучными, сухими и стерильными. Настаёт миг, когда мелодия раскрывается внутри по-новому, так, как никогда раньше. У меня в ушах грязные словечки парней, считающих, будто уже познали всю несправедливую сторону жизни, а я о струнах думаю. Думаю, что эта девушка таинственно красива. Такая особая красота, которую мне не удалось увидеть раньше. Мягкий голос и карие глаза, что отражают бледную Луну в оттенках синего. Шоколадные волнистые волосы спадают на оголённые плечи. Только теперь я замечаю лучи заката, что стекают малиновым вареньем с её волос. В Пусане небо чаще пролив отражает, но не алые бутоны. В Пусане такие закаты — редкость, но у неё, видимо, заключён секретный договор с богами. Они дают ей лучи заката, в которых она выглядит невероятно, словно в свете прожекторов, а она им неземное пение и души наивных парней, вроде меня, и девушек, доведённых до слёз, которые готовы вознести её до звёзд. Этот порыв не удержать, не стереть, и что-то внутри разрывается на части. Мой гигантский космос разлетается на ледяные осколки, разрывая тёмную материю. Чёрт! Я никогда такого не чувствовал. Её переливающийся ледяными оттенками взгляд в сочетании с голосом заставляет моё сердце делать сальто, кульбиты и мёртвые петли, и я не знаю, как этому сопротивляться. Такая особенная, необычная, неизвестная. Неизвестное манит. Как сунуть пальцы в розетку, дотронуться до разогретого утюга, подбросить в воздух острый нож и попробовать поймать его голой ладонью. Исход одинаков и стоило бы посоветоваться со взрослыми. Они мудрее, у них опыта больше, они подскажут, что с огнём играться нельзя, со змеями, кстати, тоже не стоит, а девушку с Луной в глазах обходить за километр нужно. От непослушания шрамы остаются, ожоги и разбитые сердца.

Уже тогда я чувствовал опасность. Собака — почти волк, дальний предок, отдавший свою свободу в определённые руки. Волчий нюх не подводит, если к нему прислушиваться, а я прислушался к неопытному щенку. И что я получил взамен?

С её улыбки мёд стекает, когда какой-то парень бросает алую розу в её раскрытый чехол из-под гитары, и она смущённо шепчет «спасибо», останавливает мелодию и привязывает цветок к микрофону атласной лентой. У меня кулаки чешутся, их жжёт с невероятной силой, на костяшках кожа пузырится от желания, хочется ему морду начистить от того, что нарушил нашу с ней связь, оборвал тонкую паутинку, что тянулась от моих глаз к её губам. Роюсь в карманах чёрного бомбера, хочу переплюнуть этого чудилу, дать ей что-то лучше, что-то больше, что-то существеннее.

Чувства принимаются?

Но не нахожу ничего, кроме брошюры кафе с надписью «Самый вкусный кофе и сладкие пирожные». На ней есть адрес и номер телефона. Не мой, конечно, рабочий. Но судьба же любит хитрые игры. Выставляя себя полным придурком, кладу кусок картона в её чехол, скрывая глаза за отросшей чёлкой, и ухожу.

Чувства? Хм... Нет. Что угодно, только не такая мелочь.

— Где тебя носит, Чонгук? Я уже час жду! — Югём возмущается, хватаясь за локти, когда я подхожу к дверям кафе. Уши покраснели, из носа течёт, и он шмыгает часто на протяжении всей дороги домой. Ким что-то говорит о задержавшейся доставке выпечки, неуравновешенном клиенте и ключах, за потерю которых вычтут круглую сумму из и так невысокой зарплаты. Я лишь киваю и мычу, хватая обрывки фраз. У меня в голове струны и её пальцы. Её пальцы на моих щеках, в моих руках, в моих волосах, перебирая, оттягивая и с такой же мягкостью касаясь их.

Кретин!

— Чонгук... — ключ поворачивается в замке два раза, когда я ловлю взволнованный взгляд Югёма, — ты снова слишком много думаешь, — он захлопывает за нами дверь, а я мысленно цокаю. Это слова Чимина, кстати. Самые частопроизносимые по отношению ко мне. Он недопсихолог. Больше слушает, чем говорит, но, если начинает, то его не заткнуть.

— Ты социально неловкий, Чонгук, слишком много думаешь, воображаешь, анализируешь. Пытаешься найти любезный способ в изучении человека, но теряешь самого себя, делая это.

Я молча закрываю дверь в свою комнату. Я же много думаю, мало говорю, значит имею право не отвечать. Не отхожу от канонов. Надеюсь, кто-нибудь считает моё постоянство за достоинство. Моя комната почти пустая. Когда не держит никакой хлам, распиханный по коробкам, дышится легче. Вся мебель, исключительно первой необходимости, размазалась по стенам, а в центре пустое пространство, куда изредка ложатся солнечные лучи. Я падаю на нерасправленную кровать прямо в верхней одежде, вызывая скрип ржавых пружин. Перед глазами тут же возникает её образ. Потолок окрашивается в малиновый. Яркий сочный цвет, вызывающий непонятное желание и обильное слюновыделение. Мое обоняние не слишком остро и чувствительно, но сладкий аромат роз щекочет ноздри. Я слышу этот голос, эту иностранную песню из её уст, когда никого вокруг. Такие, как она, ластиком не стираются, делитами не удаляются и порошками не выводятся. Да, так ванильно, по самой избитой классике, в толпе вижу только её лицо, слышу только её голос. Он усыпляет, словно колыбель, и я проваливаюсь в сон, в чёрную бездну, потому что никогда не помню своих снов. Утром Югём будит меня запахом пригоревшего к кастрюле риса и осознанием, что мы здорово опаздываем на работу. Мы бежим на автобус и несколько минут едем в толкучке, прижавшись друг к другу, но успеваем вовремя открыть кафе. Это субботнее утро оказывается самым важным в моей жизни, ради которого действительно стоило торопиться, потому что она впервые появляется в кафе. Появляется и задерживается на неопределенный срок.

Определенный, на самом деле. Она с самого начала знала, насколько здесь задержится. У неё часы тикают. Тик-так, тик-так. Не успел — проиграл. Тик-так.

Наблюдаю за ней неделю, как за зверьком из Красной книги, боясь спугнуть и больше никогда не увидеть. Выявляю особенности её поведения, разговоров, заказов и делаю вывод, что она особенная, когда приходит одна. Почти всегда в наушниках и покупает капучино с двойными сливками. Гитару кладёт на противоположный стул, наверное, так она предупреждает, что не хочет компанию из незнакомых парней, которые каждое утро хотят с ней познакомиться. Ещё одна деталь, которая сильно отличает её от всех остальных: у неё очень серьёзное выражение лица. Когда она говорит с кем-то по телефону, в редких случаях, с прохожими на улице, там всегда что-то дружелюбное, общительное, кокетливое. Приветливая маска для окружающих. Когда она одна, сложно даже предположить, о чём она думает. Я не пойму, даже если очень захочу. Она не позволит. Не позволит никому залезть глубже, чем она этого захочет. Ведь её боги, наверное, будут ревновать. Она каждый раз с интересом оглядывается и выбирает самый дальний столик рядом с большим окном, через которое я каждый день бросаю на неё мимолетные взгляды. Я не знаю, замечала ли она их на себе, но специально, играя на гитаре, садилась напротив него. Это столик Югёма, поэтому я всё ещё не могу найти повод заговорить с ней. А Югём находит. Находит повод и улыбнуться ей, и игриво засмеяться, и дотронуться до её руки, когда ставит заказ на стол. И сначала у меня в голове только: «Не разговаривай с ним, не смотри на него, не улыбайся ему» горит неоновой вывеской, а потом сразу же: «Почему ему, а не мне?». Ким отходит о неё, когда я с особым усердием и отдачей растираю моющее средство по барной стойке, стараясь не смотреть в её сторону. — Она милашка, правда? Я останавливаюсь на секунду и шумно выдыхаю, обводя брюнета поверхностным взглядом, но мысленно соглашаюсь. Хотя, я бы придумал комплимент получше. — Я попытался найти её в социальных сетях, но у меня не получилось... Такого человека не существует. — Ты уже успел узнать её имя? — ладони сильно щиплет. Предполагаю, это из-за не надетых перчаток, а не из-за внезапного желания ударить. — Ага... Пак Че...ён, — он щурится, считывая буквы, неаккуратно написанные ручкой на ладони. — Она наверняка соврала. Кто вообще захочет знакомиться с тобой? — Пошёл ты, Чонгук! — он пихает меня в плечо, вспыхивая. — Спорим она пойдёт со мной на свидание? — Ким тянет мне руку со слишком самодовольной улыбкой, которую очень хочется стереть кулаком, но я жму руку. — Прямо сейчас её приглашу. Югём резко разворачивается, направляясь к её столику, а я до хруста сжимаю деревянную столешницу и хмурю брови. До ушей доносится звон колокольчиков, указывающий на прибытие нового посетителя, но я продолжаю стоять, как статуя, надеясь, что на меня посмотрят, примут за кривой кипящий чайник и пойдут к следующему экспонату. — Таким лицом всех клиентов распугаешь, — Чимин улыбается, откидывая светлую чёлку назад, и садится за барную стойку напротив меня. — Ты же бариста, по таким как ты девчонки с ума сходят, задирая юбки выше, а ты их своей брызгающей во все стороны неприязнью убиваешь за километр. — Ты что тут делаешь? — игнорирую его пламенную речь, направленную на повышение моей самооценки и чувства собственного достоинства, но Югём всё ещё говорит с девушкой с шоколадными волосами, и жестикулируя, неловко чешет затылок. — У меня окно между парами, решил выпить кофе и увидеться с другом. — Кого ты надуть пытаешься? От твоего универа до кафе час на автобусе. Ты зачем припёрся? — Пак привык к моей открытой грубости и «поведению ребенка», у него иммунитет выработался, маленькие склизкие ящерицы с шипами на хвостах отбивают мои колкости, поэтому он, прищурив глаза, наверняка делает выводы о моём поведении, пока я протираю прозрачные стаканы. — Ла-а-адно, я решил прогулять и увидеться с другом, — он видит, к чему прикован мой взгляд, видит мою цель и, уложив светлую голову на ладонь, облокачивается на стойку, с интересом разглядывая ту же сцену. Мне не слышно, что именно говорит ей Югём, но она улыбается, опуская глаза, и кивает. Чёрт! Что? Она согласилась? Почему она согласилась? Такие девушки должны быть недосягаемы для таких простых парней. Может, я просто всё выдумал? И эта Чеён просто обычная девушка, живущая мечтой об идеальном парне? Стакан падает, разбиваясь о кафель из чёрно-белых плиток, рядом с носками моих кроссовок. Очень звонко, я чувствую этот звук где-то внутри, звук созвучный с её именем. Эти осколки, как маленькие когти впиваются в мою грудную клетку. Её когти. — У-у-у, — тянет Ким, — ты особо неряшлив сегодня, Чонгук-и, — Югём щёлкает пальцами, ехидно смотря в мою сторону.

Пошёл ты! Пошёл ты! Пошёл ты!

Югём уходит раньше, видимо, забирая Чеён с собой, потому что я не вижу её поющую на площади за окном. Чимин остается со мной до закрытия, успевая посидеть за каждым столиком и протестировать все диванчики и стулья, задаёт мне глупые вопросы и сам же отвечает на них. — Кто ты по темпераменту, Чонгук? — Пак начинает всё заново, когда я выключаю свет в кафе и направляюсь к выходу. — Не знаю, — звучит безэмоционально и слишком отрешённо, потому что в его голове уже давно сформулировались все мои ответы на его вопросы. — Я, скорее всего, сангвиник, а ты на холерика похож, — он задумчиво касается подбородка, когда я закрываю помещение и направляюсь в противоположную сторону, натягивая капюшон сине-серой толстовки на голову. Чимин оказывается рядом через пару секунд, стараясь делать шаги больше, чтобы идти со мной наравне. — Ага. — Чем ты недоволен, Чонгук? — его голос звучит серьёзно и уже не так дружелюбно. Это не раздражительность, нет, он всегда чересчур волнуется обо мне, и я поджимаю губы, осознавая это. — Всё нормально. — У тебя на лице всё написано. Выкладывай, — природное желание заботиться и защищать. — Я к психологу на приём не записывался, — я бросаю на него мимолётный взгляд, пока Чимин рассматривает носки своих ботинок, которые запылились от быстрой ходьбы. — Я ещё не психолог, я только учусь, но уже хочу применить знания на практике. — Применяй их на своих психах, в моей башке копаться не нужно. — Психи это к психиатру, Чонгук. А я нужен, чтобы выслушать, совет дать, по головке погладить и выпустить в мир полный несправедливости, чтобы через полгода встретить их снова с той же проблемой. Я усмехаюсь. Кажется, впервые за этот день на моём лице что-то наподобие улыбки. — Это из-за той девушки? — он возвращается к старому вопросу, бесследно стирая ухмылку с моего лица. — Она подруга Югёма, да? — он внимательно наблюдает за моей мимикой. У холериков она же активна и выразительна. По моим вскинутым бровям он делает вывод: — И тебе не особо это нравится.

Ты, как всегда, точен, Пак Чимин! Прямо в яблочко!

Я отворачиваюсь. — Опиши мне её. Какая она? — блондин впитывает сияние звёзд, а я слышу, как его защищающие ящерицы, хлюпая и шурша чешуёй, бегают по позвоночнику в нетерпении добраться до сладкой правды. Я высказываю ему всё, чтобы не захлебнуться в собственных чувствах. Самая неблагодарная смерть. Никто не скажет спасибо за то, что я вытатуировал её в своих мыслях. Глубоко и болезненно. Говорю о том, насколько она особенная, насколько необычная, подбираю еще тысячу синонимов, как играет на гитаре и, наверное, любит розы. И как мне до неё не дотянуться. — Ты влюбился? — он улыбается и щурит глаз. Фраза звучит с сарказмом и усмешкой. Зачем это спрашивать? Это так необходимо? Жизненно важно? Я мотаю головой, рассматривая бетонный пол в подъезде, ожидая, когда кто-нибудь откроет дверь в квартиру. Под смешавшийся взгляд Чимина, понимаю, что он бы, конечно же, открыл эту дурацкую дверь, но квартира не его и ключей у него нет. — Если ты чувствуешь, что она не такая как все, то ты влюблён в неё, — добавляет он, когда я скидываю рюкзак в прихожей и прохожу в свою комнату. Пак идёт за мной, осматривая комнату. Он здесь впервые. Бьюсь об заклад, он приехал удостовериться, что я не живу в коробке на берегу пролива. Или его попросила моя мать? Точно одно из двух. Чимин подходит к письменному столу и замирает. Я не понимаю, дышит ли он вообще. — Зачем ты хранишь это? — он указывает на небольшой игрушечный цветной вертолёт на пружине, который начинает колебаться, имитируя полёт, после того, как парень задевает одну из лопастей указательным пальцем, проверяя, что ему не кажется. — Мать хранит целую комнату с его вещами, а мне нельзя чёртову игрушку? — я зажигаюсь с одной искры, смотрю на друга убийственным взглядом, самым ненавистным из тех, которые имею. В его глазах сожаление и стыд за то, что залез туда, где ещё не зажило, бессовестно пальцем ткнул в свежую рану. Я вижу это, читаю по его глазам, что он не хотел, не имел потребности обидеть меня, укорить в чём-то. Он не отвечает, потому что знает, что на любое слово будет сотня, пропитанная моим отборным ядом. Даже ящерицам сложно будет, не выплывут. Я расстилаю себе на полу покрывала, потому что оба не горим желанием ночевать в пустой комнате Югёма. Чимин молча плетётся на кухню, пока я иду в душ, чтобы смыть этот день. Мы ужинаем его стряпнёй и ложимся спать. Пак долго ворчит о том, что хозяин должен спать на кровати, а не на полу, что я застужу себе спину, простужусь, а он не может приезжать ко мне каждый день и лечить. Я не прошу, мне не нужна нянька. Чёрт, Чимин говорит даже во сне. Бормочет что-то о мягких облаках, несправедливости и о том, что хлопья с молоком на завтрак — полная дрянь. Я засыпаю с улыбкой. Утром Пак уходит раньше, чтобы успеть на автобус, а я дохожу до кафе быстрее обычного и удивляюсь, когда слышу шорох за барной стойкой. Тихо закрываю дверь, стараясь не шаркать кроссовками. Мне становится не по себе. Сжимаюсь и напрягаюсь, как пружина. Это может быть обыкновенная кошка, забравшаяся в помещение, но может и вор. Я беру в руки длинный зонт, оставленный одним из посетителей, и крадусь к источнику шума. У меня в голове уже сцены с полицией, разборки с хозяином кафе и расчёты, куда сначала стоит ударить. Глаза, горло, живот... Нужно оглушить или обездвижить, поэтому лучше ударить сначала по ногам, а если он вооружён? Я замахиваюсь, когда из-за барной стойки появляется сонная лохматая голова Югёма, пытающегося оттереть крем со щёк. — Чонгук? Ты чего? — он замирает, видя мой настороженный взгляд и руку с зонтом, замеревшую в воздухе. — Я думал вор... — облегчённо выдыхаю, опуская плечи, и возвращаюсь к вешалке, оставляя на ней зонт. — Ты рано сегодня, — он ничего не отвечает, пока я снимаю бомбер. До меня постепенно доходит, что ушёл он раньше, дома не появился, соответственно ночевал в другом месте. Сразу же говорю себе, что не у Чеён, потому что он не пришёл бы так рано, мы это уже проходили. — Подожди-ка, ты ночевал в кафе? Он прожёвывает вчерашнее черничное пирожное, приглаживая лохматую чёлку в отражении витрины. — Ну да. — Почему? — я всматриваюсь в его недовольное лицо, стараясь казаться незаинтересованным. — Как...свидание? — ожидаю пламенной речи, потому что Ким делает слишком глубокий вдох. И я сгораю внутри от любопытства, поджимая пальцы ног. — О, — восклицает брюнет, — тебе интересно? — он смотрит на меня в упор с малой разъярённостью в глазах и я заторможено киваю, хоть и понимаю, что вопрос риторический. — Она заказала самый дорогой десерт! Он стоил в шесть раз дороже, чем весь мой ужин. Молчала всё свидание или односложно отвечала на мои вопросы. И знаешь, что потом? — Югём сжимает кулаки от злости и надувает вены. — Сама вызвала себе такси и уехала! Ты представляешь? Отныне, столик за который она садится — твой! Я не подойду к ней больше, — он уходит в подсобку, чтобы переодеться, а я всё ещё стою, как истукан, переваривая всё, что он сказал. Я слишком плохо о ней думал. Она не особенная. Она невероятная. Приходит тем же вечером, когда людей на улице становится слишком много. Садится на своё место, разглядывая тусклые фонари за окном. И я медлю. Думаю, что я совершенно никто в её присутствии. Восхищался издалека, потому что был слишком плох, слишком посредственным для неё и её сердца, а теперь, когда у меня появляется неожиданный шанс выйти под солнечные лучи, чтобы она заметила меня тоже, я не заслуживаю этого. Я готов сейчас стать ничем, стать белой пылью под тяжестью небосвода, чтобы встретиться с ней в более удачный период моей и её жизней. Приближаюсь медленно, не отводя от неё взгляд. Она сидит такая красивая, а я правда желаю выглядеть немного лучше, но этот фартук всё портит. — Мне капучино с двойными сливками, — произносит она, услышав мои шаги. — Хорошо. Она резко поворачивается и, кажется, немного пугается, услышав незнакомый голос, ожидала увидеть Югёма на моём месте. Её глаза такие тёмные, как небо в безлунную летнюю ночь, а ресницы чёрными лучами звёзд устремлены вверх, как стрелы. Её длинные ресницы отбрасывают голубые тени на светлое лицо, а в глазах появляются искры тёплой улыбки, когда она видит имя на моём бейджике. Она неописуемо прекрасна. Мои щёки вспыхивают, как маковое поле, и я спешу развернуться и уйти на свою территорию, к барной стойке. Во мне ураганы, сносящие и разрывающие все мои внутренности. Бабочки садятся на останки, пачкая их сладкой пыльцой.

Хорошо.

Я растворяю своё сердце в её кофе и несу ей. Почему-то довольный до невозможности, даже подёргивает от необъяснимой радости. Чеён улыбается, не поднимая взгляд, что-то записывает в свой блокнот. Я стараюсь выглядеть в её глазах лучше, чем есть на самом деле: выпрямляю спину, откидываю чёлку назад и несу чашку в одной руке. Но я слишком переоценил свои возможности, потому что молочная жидкость разливается на её бежевый свитер, как голубые волны ударяются о скалы, выбрасывая пену вверх, пачкая также желтоватые листы блокнота. Она не вскакивает, не начинает кричать, ругаться, просто замирает, и я поражённо на неё смотрю. Я бы руки себе оторвал на её месте, но она лишь закрывает блокнот и спокойно встаёт напротив меня непозволительно близко. — Покажешь, где уборная? Я киваю, веду к двери под удивлённый взгляд Югёма и жду. Слышу, как льётся вода и как она шепчет ругательства. Через ровно семь минут, я засекал, она выходит в одной кружевной майке, что выглядывала из-под её свитера некоторое время назад, и выбрасывает этот самый свитер в урну около барной стойки со словами «Его уже не спасти». Я успеваю догнать её у дверей и отдаю свою толстовку, предлагаю проводить её, потому что на улице прохладно и я, вроде как, виноват. Чеён соглашается с такой же улыбкой, с какой улыбалась Югёму сутки назад. Минут пятнадцать мы идём в полной тишине. Я не знаю, с чего начать, должен ли я вообще это делать. Она прячет ладони в рукавах моей толстовки и резко поворачивает голову в мою сторону, пронзительно смотрит. Это неприятно. Чувствовала ли она то же самое во все разы, когда я разглядывал её? — О чём ты мечтаешь? — мне нравятся неожиданные вопросы ведром холодной воды с этажа под крышей. Они прерывают нескончаемую, давно известную дорожку мыслей и позволяют свернуть и задуматься. Это не обычные вопросы об образовании, зарплате, авторитетности и влиятельности, которые так любят те самые взрослые дяди и тёти, от которых зависит моё будущее. И я не знаю ничего страшнее их. «Может, о тебе...» — проносится в моей голове с космической скоростью, но я знаю, что не такого ответа она ждёт, не ответа, закрученного на космических законах. — О престижной работе... — выдаю самое первое и самое банальное, что возникает в голове. — Скукотища... Парни должны мечтать о девушках. У тебя есть дама сердца? — Пак щурит глаза, также игриво и скептично, как делал это Чимин.

Да, ты.

— Нет, — она поджимает губы и отворачивается. — А ты? Бабочки стараются улететь прочь, заранее зная, что такие разговоры заканчиваются безответной любовью или сильной односторонней влюблённостью, но они просто падают, сгорая, в глубину моего живота. Чеён возвращает взгляд ко мне, изучая моё лицо, закусывает губу, решая, стоит ли произносить свои мысли совершенно незнакомому парню. — Наверное, это полный бред, но я была бы абсолютно счастлива, играя всю жизнь мелодии на гитаре в разных уголках планеты. По-моему, я только что озвучила лучший способ сойти с ума, — она смеётся, и я не могу не поддержать её. Чеён так сияет, что звёзды начинают мерцать ярче, чтобы хоть немного приблизиться к ней. Им не удастся. Чеён смотрит на меня в упор несколько секунд, а я хочу спрятаться, раствориться в этой летней ночи, вырвать, наконец, большой огненный шар, который пылает где-то с левой стороны моих рёбер, и сказать: «Посмотри же, это интересней, это вся загадка, что есть во мне. Это уже принадлежит тебе. Забирай!». — Тебе нос целоваться не мешает? — Пак произносит это с той же неожиданностью и неподдельным интересом, который заставляет меня остановиться от возмущения и прокрутить фразу в голове ещё раз, полагая, что найду другой смысл. — Что?! Я не замечаю, как мы оказываемся у невысокого кирпичного здания за хлипким забором. И не замечаю, что мой вопрос остаётся без ответа. Не в последний раз. — Это мой дом, — Чеён останавливается у калитки, поворачиваясь ко мне лицом. — Спасибо, Чонгук, — она протягивает руку для рукопожатия, — теперь мы точно подружимся. Я натянуто улыбаюсь и пожимаю руку. Когда она скрывается за деревянной дверью, я жду, пока в одном из окон не загорится свет, и думаю, что уже свернул не туда, я не хотел себе друга в её лице, я не другом её видел. Видимо, я где-то что-то упустил. Любви не следует держаться за руки с дружбой.