Держаться за руки — это бесплатно

Три недели Антон не решается к нему подойти, а Арсений притворяется, будто не замечает этого. Три недели торчания в дальнем углу бара и дерьмового пива, затхлого, прокуренного воздуха и тихого джаза из охрипших колонок. Антон смотрит издалека, изучает каждое движение — пальцы у горлышка пивной бутылки, сигарета зажата в зубах; как он чуть запрокидывает голову назад, когда смеется, как хмурится или саркастично выгибает бровь, как из разу в раз чуть подаётся вперёд, отрываясь от сидения, чтобы что-то сказать бармену, и как кокетничает с очередным незнакомцем и исподлобья стреляет глазами не в Антона, а потом, ближе к ночи, неизбежно уходит, едва заметно покачиваясь на ходу, — каждый вечер с кем-то новым. Шастун набирается смелости на четвёртой неделе: подходит к барной стойке в противоположном от Арсения конце и заказывает ему бокал шампанского, как делали все мужчины, которые были до него. — Я уж подумал, ты никогда не осмелишься, — отпивая немного, вместо приветствия говорит Арсений, когда Антон опускается на соседний стульчик; его светлые глаза мягко мерцают, отражая неоновый свет вывески над баром, пока он любопытно рассматривает Шастуна всюду, куда может дотянуться взглядом. — Неужели я настолько страшный? — понизив голос, с легкой улыбкой спрашивает он и игриво склоняет голову набок, когда Антон быстро мотает головой. — Но с чего ты?.. Откуда?.. — только и может выдавить из себя Шастун. Арсений задумчиво мажет языком по губам, слизывая с них игристое, оглядывается через плечо и внимательно изучает посетителей. — Я знаю имена всех, кто бывает здесь чаще раза в месяц… кроме тебя, — наконец отвечает он, и лишь тогда его глаза возвращаются обратно к Антону. По телу пробегает волнительная дрожь — значит, он видел всё: и жадные взгляды сквозь всю комнату, и мучительные топтания на месте в попытке наконец подойти ближе. Голубые глаза хитро, таинственно взблескивают, будто бы соглашаясь с каждым словом в Антоновой голове. «Но дело ведь не только в том, что я заметил это, не так ли? — молча произносят они. — Главное то, что я не подавал виду — молчал и давал тебе смотреть, потому что мне было хорошо, мне было приятно знать об этом: о том, что тем же вечером ты ляжешь с женщиной или мужчиной, которым выпало разделить с тобой кровать, но думать будешь только обо мне. Мне нравилось молчать об этом.» Худощавая ладонь Шастуна выстреливает вперёд, как чёрт из табакерки: — Антон. — Арс, — довольно ухмыльнувшись, представляется мужчина и пожимает протянутую руку. Разговор завязывается сам по себе — Арсений оказывается отличным умельцем поддерживать беседу на любую тему. Он без труда говорит о театре и литературе, расспрашивает о жизни Антона, из разу в раз довольно хмыкая, будто что-то про себя подмечая, ловко выкручивается ото всех личных вопросов Шастуна, метко шутит и не упускает возможности козырнуть знаниями. А Антон не может оторвать взгляда. Как влюблённый пятиклассник, едва в рот ему не заглядывает, вслушивается в каждое слово, запоминает, что Арсений с детства хотел стать актёром, а любимый цвет у него — тёмно-зелёный, и видит, по играющей на губах улыбке и довольно, по-кошачьи прищуренным глазам — Попову и это тоже нравится. Он тает от чистого восхищения в глазах Антона: расслабленно откидывается на спинку стульчика, смотрит как будто сверху вниз, пусть и ниже ростом, да то и дело будто бы случайно касается Антона — то легко сжимает лежащую на барной стойке окольцованную ладонь, то невзначай пробегает кончиками пальцев по бедру. Антон видит веселье в пьяных голубых глазах, но не может перестать охать каждый раз, когда ощущает его прикосновение — лёгкое, почти эфемерное, посылающее крошечный разряд тока по коже. — Ты когда-нибудь кого-нибудь имел? — вдруг будто бы между делом спрашивает Попов и наслаждается ошарашенным выражением на лице Шастуна. Голубые глаза ловко подмечают нервно дёрнувшийся кадык, кончик безнадёжно сухого языка, мажущего по губам, выцепляют из всех его выдохов тот, что получается самым рваным. Сам того не замечая, Арсений опирается локтями о край стойки и подаётся навстречу Шастуну. Антон почти рефлекторно зеркалит его жест и мысленно скулит, ощущая, как низ живота обжигает жаром, — точно, как в семнадцать. Он решает пока что списать это на бурлящий в венах алкоголь и медленно кивает. — Но не вот так, верно? — продолжает Попов. Зелёные глаза долго не отрываются от лица Арсения, пока из приоткрытых губ вырывается чуть сбитое дыхание, — будто пытаются сказать нет, не так, даже близко не похоже, у меня никогда такого не было и вряд ли когда-нибудь ещё будет, потому что это не я, потому что я так не поступаю и таким не занимаюсь, так что опережая твой вопрос, да, видимо, ты и вправду особенный. Антон вдруг вспоминает слова, так неосторожно слетевшие с губ его девушки в старшей школе, слова, что в той февральской ночью разожгли в его животе лесной пожар: «Это для меня впервые. Пожалуйста, будь со мной нежен». Должно быть, сейчас его собственные глаза шептали о том же. — Верно, — с придыханием отвечает Антон. Не колеблясь ни мгновения, Арсений наклоняется ещё ближе к нему, пока его дыхание, словно первый весенний ветерок, не касается щеки Антона. Ещё каких-то жалких десять сантиметров — проносится в голове парня — и их губы сомкнутся. Тело Антона инстинктивно дёргается, чтобы отпрянуть, но тут же застывает, ощутив на запястье ласковое, но уверенное прикосновение длинных, слегка прохладных пальцев. — Тебе понравится, — шепчет Арсений, нежно поглаживая кончиками пальцев чужую ладонь. Он на лишнее мгновение задерживает свой пьяный взгляд на губах Антона, прежде чем внезапно отстраниться. Пылающее от такой близости лицо парня зябко обдаёт холодом. Всё так же улыбаясь из-за абсолютной уверенности в том, что Антон по прежнему не отрывает от него глаз, Арсений поворачивается к лежащей в стороне пачке жёлтого «Кэмела», вытягивает одну, зажимает в зубах и несколько раз щёлкает зажигалкой, но огонёк так и не появляется. Он чуть перегибается через барную стойку, чтобы попросить у бармена огоньку, но так и не успевает это сделать — потому что Антон тотчас достаёт свою зажигалку и подносит поближе к Арсению. Не отрывая взгляда от его глаз, Арс неспешно погружает кончик сигареты в подрагивающий язычок пламени, а потом отстраняется и затягивается, втягивая щёки и кивнув в знак благодарности. И искренне хохочет, когда Антон шипит, случайно коснувшись кончиком пальца раскалённого носика зажигалки, и тут же по-детски кладёт его на язык. Антон ещё несколько дней будет счастливо улыбаться, вспоминая этот смех каждый раз, когда ранка на пальце будет давать о себе знать. — Знаешь, почему я был удивлён тому, что ты ко мне подошёл? — вдруг спрашивает Арсений, выдыхая дым через нос, и делает недолгую паузу, будто ожидая его версий. — Потому что я знаю мужчин. И такие мужчины, как ты, никогда не признаются себе в том, чего они хотят. Так что мне любопытно, почему ты вдруг решился? — Ты мне приснился, — немного смутившись, признаётся Антон. — О, Боже! Что, как вещий сон? — и не пытаясь скрыть весёлой, насмешливой улыбки, говорит Арсений. — Нет, — и самому невольно улыбнувшись, отвечает парень. — Я как-то увидел тебя здесь, в этом баре, и ты никак не выходил у меня из головы. Так что я пришёл снова, и снова… А потом ты мне приснился. — И что же тебе приснилось? — издевается, никак иначе. — Ты, — многозначительно повторяет Антон, и Арсений вскидывает брови в фальшивом удивлении. — Вот как, — понимающе тянет он. Самодовольная улыбка на его губах заставляет щеки покрыться нежным румянцем. Арсению вдруг до навязчивого зуда в ладошках хочется спросить, кончил ли он в том сне, лишь для того чтобы посмотреть, насколько ярким может становиться этот румянец. Но ему так не выпадает возможность произнести этот вопрос вслух, потому что Антон сам читает его в подёрнутых мутной поволокой голубых глазах и отвечает не менее выразительным взглядом. То был взгляд преступника, пойманного с поличным, взгляд человека, чьё тело в тайне от всего мира, за закрытыми дверями и задёрнутыми шторами, отчаянно металось и извивалось на пустой кровати; человека, чьи пальцы в первых лучах рассветного солнца иступлённо хватали влажные от пота простыни, — но ощущали лишь короткие, тёмные пряди, те, которых он никогда не касался наяву, но уже успел скрупулезно изучить во снах; человека, чьё тело горело и пульсировало от всё ещё ощутимого на кончике языка вкуса удовольствия. И в тот момент, когда его взгляд встречается с глазами Арсения, признавая каждую свою слабость и порочное желание, не оставляя больше ничего тайного между ними, низ живота Арсения внезапно даже для него самого наливается неподдельным, тяжёлым и добела раскалённым, свинцом. Вздох нечаянно срывается с приоткрытых губ. Арс надеется, что Антон почувствовал его воздушное касание на своей щеке. — Уже поздно, — вдруг осипшим голосом без тени улыбки тихо произносит он. — Может, пойдём куда-то, где менее людно? — Могу я провести тебя до дома? — спрашивает Антон, и Арсению вдруг хочется расхохотаться — таким глупым и неуместным казался этот по-детски наивный вопрос от выпившего взрослого мужчины с щетиной и более чем выдающимся стояком в этом прокуренном баре. — Но я не вожу клиентов к себе домой, милый, — игриво чуть склонив голову набок, улыбается он. — А я похож на обычного клиента? — Ни капли, — немного задыхаясь, отвечает Арс. Настоящий мир встречает их мокрым асфальтом и землянистым запахом грозы. Антон молчит, Арсений считает шаги, но и этот проверенный способ из детства не помогает ему справиться с волнением: он не солгал, он и правда никогда не водил парней из бара домой. Он досчитывает до шестидесяти одного — до первого поворота, прежде чем перестать считать и позволить пасти дворового сумрака сомкнуть за их спинами свои стальные и острые, как бритва, зубы. «Темнота — друг молодёжи», — вдруг сплывает в голове фраза, которую любила повторять мама Арсения. И там, под надёжным покровом тьмы, Антон тянется вперёд и ласково, почти робко касается его руки — коротко пробегает кончиком пальца по ребру ладони, будто на пробу, некрепко сжимает её, чтобы Арсений при желании мог выдернуть руку, и нежно поглаживает большим пальцем её тыльную сторону. Арс вздрагивает, но не отталкивает его, а, напротив, сжимает руку Антона в ответ. — Что ты делаешь? — растеряно спрашивает он, провернувшись лицом туда, где едва различимо мелькала в темноте фигура парня. — Держу тебя за руку, — просто отвечает темнота. — Зачем? — Захотелось. И всё же Антон вправду был совсем не похож на его обычных клиентов. Все мужчины Арса держатся по меньшей мере отстранённо, стоит лишь покинуть безопасную, доверительную тесноту бара, и они уж точно не идут по улице с Арсением за руку. Арсений вдруг понимает, что ошибался на счёт Антона — он был единственным из всех мужчин и женщин, которых когда-либо встречал Арсений, который отлично знал, чего именно он хочет, и не боялся это признавать. Они не расцепляют ладоней до самого дома Арсения, даже тогда, когда выходят под пожелтевший свет уличных фонарей. И вот так, идя рука об руку, можно было глядеть вниз, на длинные, искажённые тени, которые они отбрасывали, и представлять, будто вот так выглядит любовь — рука в руке, молчание по дороге домой и свежий запах дождя и сирени в майском воздухе. Когда они останавливаются у подъезда, у Арса дрожат руки. Он с трудом нашаривает в кармане связку ключей и мучительно долго ищет нужный, а когда наконец справляется и, широко открыв дверь, отходит в сторону, чтобы пропустить Антона вперёд, встречается с ним взглядом и чувствует, как сердце срывается со своего привычного места и с пронзительным свистом летит куда-то вниз. — Дамы вперёд, — пытается отшутиться он, но выглядит это жалко. Когда, мягко помотав головой, Антон открывает рот, Арсений уже знает, что он скажет. — Прости. Я не пойду. Арсений чувствует себя ребёнком, которому пообещали мороженное за «пятёрку» по математике, а в конечном итоге разрешили взять только отстойный, водянистый фруктовый лёд. От досады хочется упрямо топнуть ногой. — Не глупи, Антон, — едва сдерживая отчаяние, просит Арсений. — Пойдём наверх. — Не могу, — напряжённо нахмурившись, отрезает Антон. — Ты меня не хочешь? — спрашивает Арс с плохо скрываемой обидой в голосе. Заявление это кажется Антону настолько абсурдным, что почти смешным, вот только на лице Арсения не было и следа улыбки. — Я никогда и не представлял, что можно хотеть кого-то так же сильно, как я хочу тебя, — пылко, искренне выдыхает парень, пристально глядя в голубые глаза напротив. — Тогда пойдём наверх, — почти всхлипывает их обладатель. — Я не могу, — беспомощно повторяет Антон и, чуть погодя, добавляет: — Обещаю, когда-нибудь я поцелую тебя, и уложу в свою кровать, и коснусь каждой части твоего тела, внутри и снаружи, и тогда всё будет так, как должно быть, но не сейчас. Не вот так. Он рывком подаётся вперёд и касается лица Арсения, нежно обводит большим пальцем его скулу и завороженно смотрит на то, как Арс, закрыв глаза, будто в забытьи, льнёт навстречу его ладони. А потом внезапно убирает руку, разворачивается, в последний раз взглянув на него, и уходит.

***

И снова бар. И снова бокал шампанского и хриплый джаз. И снова голубые глаза щурятся от сигаретного дыма. Снова быстрые, нарочито нечаянные прикосновения и взгляды чуть глубже расширенных зрачков, и низкие, урчащие голоса. И больше ничего — ни объятий, ни поцелуев. Раз за разом. Вечер за вечером: бар, сигареты и джаз, рука в руке и холодная подушка на другой стороне кровати. А потом, в один из них, Арс наконец произносит вслух то, что не даёт ему покоя каждый раз, когда Антон снова объявляется в дверях: — Зачем тебе всё это? — затягивается и добавляет: — Ты же знаешь, кто я. Знаешь, чем я занимаюсь. Антон молчит так долго, что Арсений уж мирится с тем, что ответа он не услышит, но тогда он вдруг произносит: — Я и сам не знаю. У Арса не получается убедить себя в том, что ответ его ни капли не задел. — А зачем ты это делаешь? — после ещё одной короткой молчанки спрашивает Антон. — Что «это»? — Занимаешься любовью за деньги. Изо рта Арса невольно вылетает смешок. — Любовью? — вскинув брови, переспрашивает он и снисходительно, даже немного сочувствующе наклоняет голову на бок, будто говоря: «Поглядите-ка, ты и вправду девственник!», — Сладкий, это едва ли можно назвать любовью. — И всё же? Арсений легко пожимает плечами: — Ты сам ответил на свой вопрос. Из-за денег. — Неужели ты не можешь найти другую работу? — настаивает Антон. — Здесь платят лучше всего. — Достаточно хорошо, чтобы терпеть это? — теперь и Антон спрашивает о том, что мучает его, и в его голосе сквозит чуть не отчаянием и едва заметными нотками отвращения. — Терпеть что? — с лёгким раздражением переспрашивает Арсений. — У меня есть работа, есть деньги, есть где спать и что есть. Мне никто не угрожает, никто не бьёт и ни к чему не принуждает. Каждый вечер я пью дорогой алкоголь, — тут он салютирует Антону бокалом, — беседую с кем-то, слушаю их комплименты, а потом — пусть и так — занимаюсь сексом. И что же в этом плохого? Или тебя оскорбляет то, что я занимаюсь сексом с другими мужчинами? — не сдержавшись, язвит Арс. — Дело не в этом! — слегка покрывшись румянцем, то ли от этой внезапной откровенности, то ли от возмущения, пылко произносит Антон. — Просто я считаю, что ты действительно достоен чего-то большего. Разве тебе самому не хочется этого? Получить хорошую работу, может быть, стать актёром? Самому покупать себе выпивку? Заниматься любовью? — едва не взмаливается он. — Конечно, хочется, но вот только жизнь — это не фабрика по исполнению желаний, — холодно отрезает Арсений. — К тому же, не всё так просто. — А ты, значит, боишься трудностей? — едко спрашивает Антон, но тут же решает обратиться к здравому смыслу: — Сам подумай, сколько лет ты сможешь здесь просидеть? Рано или поздно придётся уйти, и что будет тогда? — Знаешь что? — зло выплёвывает Арс. — Хватит лезть мне в жопу. — Правда? Почему это? — не сдерживается Антон; вся та горечь и непонимание, что копилась в нём с того момента, как впервые увидел Арсения уходящего из бара с незнакомцем, вдруг переливается за край. — Я думал, тебя это устраивает. Арсений вздрагивает, словно от пощёчины, дышит тяжело, как после пробежки, сердито и вместе с тем обиженно стреляет глазами, сжав челюсти, но молчит, разрешая Антону выругать себя больше, чем смог бы сам Арс. — Я тот, кто я есть, — после затяжной паузы наконец резко произносит он. — И лучше тебе не пытаться меня изменить — всё равно не сможешь. А теперь, если не собираешься покупать, убирайся и дай мне зарабатывать. — Если тебе нужны деньги, я заплачу, — тут же предлагает Антон. — Мне не нужны твои подачки, — шипит Арс. — Я здесь работаю, а не прошу милостыню, и хватит относиться ко мне так, будто я не могу о себе позаботиться. — Но что в этом такого плохого? — едва не вскрикивает Шастун. — Расскажи мне, потому что я правда не понимаю! — и добавляет после небольшой паузы: — Я же вижу, тебя просто бесит то, что я… что мне не всё равно. Арсения эта недосказанность просто выводит из себя. — Что ты что? Влюблён в меня? — не выдерживает он; эта мысль кажется настолько абсурдной, что из горла невольно вырывается смешок. — Как ты вообще можешь меня любить? Ты же ни черта обо не знаешь! — Я знаю достаточно, — возражает Шастун, и Арсений раздраженно фыркает. Опасно накренившийся пепел на кончике его почти догоревшей сигареты срывается и падает на столешницу. Он со злостью впечатывает окурок в дно переполненной пепельницы и едва не рычит, щёлкая зажатой в дрожащей руке зажигалкой в попытке поджечь новую сигарету. Антон порывается ему помочь, но все его попытки придержать зажигалку на месте Арсений лишь вырывает её из его пальцев. — Нет, ты думаешь, что знаешь всё, — наконец затягиваясь снова, отвечает Арс. — Но как только это станет правдой, ты уйдёшь. Исчезнешь, как все всегда исчезают, и просто забудешь обо мне. А ты подумал о том, какого будет мне? — глухо сипит Арс и раздраженно касается шеи — там, где вдруг завязался плотный, тугой комок слёз. — Сидеть здесь, смотреть на мужчин, которые хотят меня даже не на ночь, а всего на пару часов, которым похуй на то, чего я достоин и чего мне хочется. Сидеть здесь, зная, что может быть по-другому. Не подумал? Я расскажу тебе — это будет невыносимо. — Я не уйду, обещаю… — ласково заверяет Антон, и тот отворачивается, потому что губы вдруг начинают мелко дрожать. — Арс, я тебя… — Ты меня не слышишь?! — в отчаянии выкрикивает мужчина, до боли прикусывая внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать слёзы. — Мне не нужна эта любовь! Я её не просил! — всхлипывает Арс. — Больше никогда не говори об этом. Это жестоко. — Тогда мне придётся уйти, — говорит Антон, и его голос незримо меняется. Этот голос пугает Арса. Он судорожно вздыхает и по-детски обиженно поджимает губы. — Если хочешь уйти, никто тебя не держит. Шастун подрывается с места, как только слова срываются с языка Арса

***

На улице второе июля, воскресенье и удушливо жарко. Время вот-вот должно перевалить за полночь, когда Антон врывается в бар. Арсений чувствует это ещё до того, как распахивается дверь, — пропускает мимо ушей бессмысленную болтовню потенциального клиента и с неясной тревогой всматривается в чёрно-белую мишень для дартса на двери, дротики для которой потерялись так давно, что никто уже не знал наверняка, существовали ли они вообще. И считает. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Девять дней — ровно столько прошло с их последней встречи. Арсений удивляется, что дверь не слетает с петель, когда Антон вваливается внутрь. Он не думает — бросается вперёд, к барной стойке, к Арсу, хватает его руку и дёргает на себя, заставляя чуть не упасть, слезая с барного стула. А потом, наплевав на удивленные взгляды посетителей и бармена, целует совсем не так, как мечтал все эти пустые ночи — грубо, жадно, стукаясь зубами и до крови кусая чужие губы, шаря руками по чужому телу и даже не пытаясь сдержать рвущегося наружу низкого, утробного рычания. Арсению в нос ударяет запах сигарет и водки, язык обжигает крепким алкоголем. Он едва поспевает за хаотичными движениями Шастуна, но только ему удаётся подстроиться под рваный ритм, как Антон отталкивает его от себя. Какое-то мгновение он смотрит в голубые глаза напротив, тяжело и часто дыша (и тот взгляд, сумасшедший, пылающий — и в то же время полный неясной скорби, пугает Арсения) — какое-то мгновение, но не дольше, потому что уже в следующий миг он снова тащит Арса за собой, словно провинившегося ребёнка, — в этот раз в уборную. Антон заталкивает Арсения вперёд себя, с треском захлопывает дверь и щёлкает замком. Секундная заминка — и Арсений первым тянется навстречу. Обхватывает ладонями лицо Антона, будто заключённый, что сквозь тюремные прутья тянет руки к солнцу, и прижимается к нему всем телом, почти касаясь чужих губ и растягивая момент сладкого ожидания, зарываясь кончиками пальцев в волосы за ушком, обцеловывая взглядом каждый сантиметр его кожи. — Слава Богу, ты вернулся, — бормочет Арс, прежде чем наконец податься вперёд. Но в тот миг, когда он уже готов ощутить на своих губах поцелуй, две крепкие руки грубо сжимают его плечи и рывком отворачивают его лицом к стене. Ладонь ложится между лопаток, заставляя его прижаться грудью к грязному кафелю тошнотворного больничного цвета. Арсений упирается в стену ослабевшими от шока ладонями, но у него не хватает сил, чтобы оттолкнуть будто бы озверелого Антона, чья свободная ладонь тем временем с силой надавливает ему на поясницу, заставляя прогнуть спину. — Можешь отпустить меня, Антон, я не собираюсь убегать, — пытаясь скрыть испуг, примирительно произносит Арсений в надежде, что это усмирит Антона. Но тот в ответ лишь нетерпеливо стучит носком кедов по лодыжкам Арса, безмолвно приказывая раздвинуть ноги шире, и раскатисто рычит, когда молния на ширинке брюк Арсения будто бы нарочно заедает. Мужчина осторожно накрывает его непослушные пальцы и помогает стянуть язычок застежки вниз. Как только им это удаётся, Антон рывком стягивает его джинсы вместе с бельём до колена; швы Арсеньевых боксёров опасно скрипят, но всё же не рвутся. — Может, я повернусь к тебе лицом? Я хочу смотреть на тебя, — снова пытается Арсений. Секундная пауза: шумное дыхание где-то позади, приятная прохлада кафеля под пальцами и напротив щеке, тихие рычащие ругательства тем же глухим, незнакомым голосом вперемешку с шорохом ткани, грохочущее в ушах сердце, зреющий в горле ком и, наконец, две широкие ладони на бёдрах… — Пожалуйста, Антон, давай… И вдруг — боль. Её ослепляющая, острая вспышка вспыхивает внизу живота и поджигает внутренности. Она заставляет колени подкоситься, а ногти беспомощно заскользить по глянцевой плитке. Она впечатывает этот момент в память навсегда: тусклый белый свет грязной лампы над заляпанным зеркалом, горячее дыхание над ухом и кинжалы, которые вонзаются в его тело с каждым ударом пульса. Антон застывает всего на мгновение — и снова толкается вперёд, заставляя крупно дрожащее тело в его руках крепко зажмуриться и поджать пальцы ног. Арсений вдруг вспоминает, что может кричать, так что это он и делает — вскрикивает. Он в панике копошится в голове в поисках слов и почти их находит, но новый толчок заставляет его захлебнуться ими. Антон больше не останавливается. Он раз за разом вколачивается в чужое тело, медленно, но уверенно подводя себя к кульминации. Его глаза застилает пьяная пелена, гулкий стук сердца закладывает уши, не позволяя услышать ни стонов, ни вскриков. Толчки выстраиваются в единый быстрый, неровный ритм, а воздух наполняется мокрыми шлепками и сухими вздохами, и Арсений растворяется в этих звуках. Это ведь всё ещё работа, верно? …верно? Так же, как и сотни раз до этого, он заводит руку меж бёдер, касается своего члена и тут же начинает резко надрачивать себе сухой рукой. Так же, как он делает каждый вечер, он закрывает глаза и оказывается где-то вдали отсюда. В том мире всё это: и боль, и грубость, и рассыпанные по телу синяки — это лишь часть игры. В нём каждый взгляд, поцелуй и прикосновение пропитаны нежностью и заботой и ещё чем-то, чему не хочется искать название, и нужно лишь расслабиться и двигаться навстречу. — Да, сладкий, вот так, — как и сотни раз прежде, томно выдыхает Арс. — Только не останавливайся… Антон чувствует, как от этих слов к горлу подкатывает тугой ком тошноты. Ему хочется закричать. Хочется приказать Арсу заткнуться, вырвать эти слова из его рта, стереть с лица дежурную ухмылку, не дать ему думать, что Антон такой, как все остальные его мужчины, хочется сделать ему больно, показать, каким Антон умеет быть, хочется трахать его, как шлюху, раз уж решил эту шлюху полюбить. Антону хочется повернуть Арса к себе лицом и целовать его губы, и упасть на колени, и просить прощения, пока его голос его не предаст или пока все звезды на небе не погаснут. Ему хочется подхватить его на руки и унести его отсюда, из этого бара, из этой жизни, и отдать ему всё, что у него есть и даже чуть больше, лишь бы Арсений был счастлив. Но вместо этого он, поддавшись внезапному порыву, подаётся чуть вперёд, оборачивает руки вокруг желанного тела и прижимает его к себе, входя особенно глубоко — точно как видел во сне. Впервые он проникает в Арсения так, как хотел всё это время, — размашисто, но плавно, прижимаясь к нему всем телом, переплетя свои пальцы с его и зарывшись носом в короткие волосы за ушком. В лёгкие пробирается, устилая их вязкой, приторно-сладкой патокой, запах его тела — лёгкий, свежий со сладковатыми цветочными нотками. Запах, совсем не подходящий ни к этому месту, ни к этим грубым, звериным толчкам. Антону бы чувствовать этот запах каждый день — а большего он никогда не попросит: лишь только вдыхать его поздно ночью и первым делом с утра, позволить ему впитаться в постельное бельё, подушки, любимую чайную чашку, вазоны на подоконнике, бетон панельных домов и весь остальной мир вокруг. Ему бы вдыхать его всю жизнь, полюбить этот запах всем сердцем и любить его до последнего вдоха. Только вот Арсений не занимается любовью. Он трахается. И сейчас он трахается с Антоном. Эта мысль горькая и сухая, как полынь, но в этот миг Арсений под его руками мягко, тихонько стонет и едва заметно подаётся навстречу, и она растворяется в воздухе, как утренний туман в рассветных лучах. — Вот так, Тоша, — вздыхает Арсений, и Антону окончательно срывает крышу. — Я тебя… Я… Я так сильно тебя… — входя в него так глубоко, что низ живота опасно то и дело скручивает сладостной судорогой, раз за разом шепчет Шастун прямо Арсу на ушко, пуская стада мурашек вниз по его позвоночнику, но не может найти в себе силы, чтобы закончить. А Арсений готов зарычать от бессилия, готов плакать и кричать, лишь бы не дать ему сказать это, лишь бы заткнуть себе уши или рот Антону. Что угодно, лишь бы не услышать это хриплое, до боли честное люблю. Лишь бы в это не поверить. Так что когда Антон, так и не решившись, выдыхает: — Я так тебя хочу, — его коленки едва не подкашиваются от облегчения. Дрожащие пальцы ныряют в короткие волосы на затылке Шастуна и тянут его ближе, в глазах собираются противные слёзы, а с губ, словно ответ на так и не произнесенное вслух признание, слетает, растерянное и тихое: — И я тебя. Антон на плече рвано вздыхает, жмурится и шепчет: «Я хочу тебя» — снова и снова, как эхо под куполом собора или на дне высохшего колодца, раз за разом, с каждым словом и каждым толчком бёдер подталкивая себя к краю, жадно, на все лёгкие вдыхая запах любимого мужчины. И вот, после одного из таких толчков он хрипит, словно от удара в живот, замирает, войдя ещё глубже прежнего, и кончает внутрь Арсения, прошептав, почти беззвучно, одними лишь губами: «Я люблю тебя.» Стоит его вздоху коснуться кожи Арсения, как он тут же изливается следом, распахнув пересохшие губы в немом крике и уперевшись пустым, бесчувственным взглядом в написанное на кафеле чёрным фломастером «ПЕДИК». Вместе с послеоргазменной лёгкостью приходит тугой ком под горлом и желание закричать. Но Антон за спиной дрожит, словно в лихорадке, и тяжело пыхтит куда-то в воротник футболки, и мажет губами по часто пульсирующей венке, и Арс не может произнести и звука. Собравшаяся в уголке его глаза слеза срывается и течёт вниз по щеке. Покачнувшись на ватных коленках, Антон наконец расцепляет объятия и отступает назад. Его взгляд, глухой и бесчувственный, сбегает вниз по прибитому к стене телу Арсения, от непривычно взъерошенных, вьющихся от пота волос к силой выгнутой пояснице и большой, густой белой капле его собственной спермы, вытекающей из него. Внутри на миг загорается крошечное, гадкое желание слизать её, и Антон то ли улыбается этому, то ли кривит губы, будто говорит: «Ты только погляди, во что я превратился.» Он отступает ещё на шаг и, уперевшись лопатками в кафель, застегивает штаны непослушными руками, откидывает голову чуть назад и наблюдает за тем, как Арсений одевается и моет руки в умывальнике, старательно избегая своего отражения в грязном, забрызганном зеркале. Мокрые пальцы Арса на несколько мгновений касаются его шеи и лба, слегка приводя в чувства, прежде чем щелкнуть щеколдой и лечь на ручку двери. Тогда-то Антон и хватает его руку, молча прося остановиться. Волна облегчения накрывает Арсения так внезапно и с такой бешеной силой, что сдержать судорожный вздох не представляется возможности. Он чувствует вкус Антоновых губ, крепость и надежность его рук вокруг своего тела, слышит торопливый шёпот: «Я не солгал. Я люблю тебя, буду любить всегда. Пожалуйста, только дай мне быть рядом, и мы с тобой обязательно что-то придумаем. Мы обязательно всё решим.» Но когда он оборачивается, в руках Антона — бумажник, а на лице — выражение скорби. И внутри Арсения всё летит к ебеням. В его ушах звук бьющегося стекла, пока грузовики в его голове переворачиваются и взрываются в замедленной съёмке. В его горле немой крик, а на месте сердца — зияющая темнота пустой ячейки. Антон вытягивает несколько купюр по-крупнее, несколько мгновений думает, не докинуть ли ещё, и протягивает деньги Арсу. И едва сдерживается, чтобы не отшатнуться, когда встречается взглядом с голубыми глазами напротив. Потому что в них плещется и кипит смесь всего и сразу: обиды, неверия, боли и горечи, смесь, что поджигает внутренности не хуже коктейля Молотова и заставляет возненавидеть самого себя всем сердцем. Антон вдруг думает, что прежде никто ни разу не смотрел на него вот так — наверное, потому, что он ещё никогда не делал кому-то настолько больно. — Убери это, — только и хрипит Арсений. — И больше никогда сюда не приходи. Он уносится прочь, прежде чем Антон успеет снова его остановить, а слёзы — хлынуть из глаз, и Антон остаётся один. Он с трудом заставляет себя отлипнуть от стены, подойти к умывальнику и посмотреть на себя в зеркало. Взъерошенные Арсеньевой рукой волосы, мешки под глазами на заросшем щетиной, неестественно осунувшемся лице, замутненные алкоголем и недавним оргазмом расширенные зрачки. Антон встречается глазами со самим собой и не может выдержать и секунды этого взгляда — слишком, невыносимо пустой, словно взгляд в глаза мертвецу. Антон набирает в ладони сизоватую, тянущую хлоркой воду из-под крана, умывается ею и выходит из бара, чтобы исполнить последнюю просьбу Арса — уйти и никогда больше не вернуться.