Пожалуйста, попроси

      Му Цин совершенно неконтактный. Он не любит прикосновения, напрягается весь, хмурится и поджимает губы. Черты его лица становятся ещё острее, а линия подбородка такой чёткой, что кажется, будто она выточена из камня.              Он не отстраняется сам, но никогда не прикасается в ответ. Так и стоит изваянием в объятиях Фэн Синя, пока тот, уткнувшись лицом в его изгиб шеи, пытается насладиться несколькими мгновениями близости, которые ему позволены.              Му Цин не разрешает себя целовать. Не сопротивляется открыто, но всегда отворачивается и смотрит в сторону твёрдо и уверенно, всем видом показывая, что не изменит своего решения. Фэн Синю остаётся только сжимать зубы и довольствоваться тем, что есть: короткими прикосновениями и редкими моментами, когда он может окольцевать Му Цина руками, прижать к себе и вдохнуть аромат с его кожи.              Всё дело в том, что Му Цину нельзя. Выбрав свой путь самосовершенствования, он упорно следует ему, не желая слушать никаких доводов.              — Его Высочество, — говорит однажды Фэн Синь, поглаживая пальцами тыльную сторону белой ладони, виднеющуюся из рукава одежды, — не останавливает ваш путь.              Му Цин хмурится ещё сильнее и убирает руку, прячет и смотрит в другую сторону слишком сосредоточенно, чтобы действительно поверить, что его там что-то заинтересовало.              — Я не Его Высочество, — цедит он сквозь зубы.              — Но ты хотел быть на него похожим, — напоминает Фэн Синь. Он старается сделать голос мягче, чтобы это звучало напоминанием, а не укором. Сейчас Фэн Синь понимает гораздо больше, чем когда-то давно. И желание Му Цина дотянуться до солнца и хоть немного стать похожим на него тоже понимает.              Му Цин молчит слишком долго. Фэн Синь думает, что он уже не ответит, но Му Цин вдруг тихо бросает:              — Нет. Уже нет.              Вздыхая, Фэн Синь снова находит его руку, внимательно отслеживает реакцию на очередное прикосновение и сплетает их пальцы вместе. В этот раз Му Цин не сопротивляется. Его ладонь тёплая, узкая, изящная. Фэн Синь смотрит, как она лежит в его руке, и думает, что такие ладони могут принадлежать кому-то, кто никогда не держал ничего тяжелее палочек для еды и веера. Но он лучше всех знает, какой у Му Цина сильный удар, и как легко ему удаётся управляться и с оружием, и с проклятой метлой, и даже с иголкой.              Эти мысли почему-то заставляют улыбнуться. Фэн Синь склоняется к чужому плечу, кладёт на него голову и прикрывает глаза.              Многие столетия он жил без тяги к физическим удовольствиям. Женщины его пугали и вызывали воспоминания о собственных фатальных ошибках, к мужчинам не тянуло. А тут вдруг оказалось, что ему и нужен-то был всего лишь один человек, который был постоянно рядом и одновременно так далеко, отгороженный от всего мира высокой непробиваемой стеной. Фэн Синь думает, что он дурак. Точно такой же, как Му Цин.              Когда всё закончилось, когда Му Цин расписался в своей несостоятельности разговаривать прямо, а не ждать, когда его поймут без слов, а Фэн Синь признал, что и он перегибает палку, требуя слишком много, но мало что предлагая в ответ, казалось, что теперь всё будет в порядке. Но стена никуда не исчезла. И хоть Му Цин теперь приоткрывает ворота и впускает внутрь, этого категорически мало. Фэн Синю хочется большего. Впервые за долгое, очень долгое время ему хочется физической близости, касаться, вести носом по светлой коже, собирая запах парфюмированных масел и собственный аромат тела, обводить пальцами каждый изгиб, зацеловывать приоткрытые губы, чувствовать и снаружи, и изнутри. Лежать, согреваясь и согревая, и не отпускать до самого рассвета.              Но у Му Цина глупый путь самосовершенствования и обеты, данные в юности сотни лет назад. Может, Му Цин и признаёт где-то внутри себя, что может отступить. Может последовать примеру Се Ляня, отпустить себя и позволить делать то, что по-настоящему хочется. Себе и Фэн Синю.              Но Му Цин упрямый. Поэтому единственное, что он позволяет Фэн Синю — это невинные прикосновения и иногда подержаться за руку.              Этого недостаточно. Даже для неискушённого Фэн Синя, у которого и опыта толком нет не только в постельных утехах, но и в отношениях.              — Прости, — говорит Му Цин, когда Фэн Синь снова к нему приходит. Му Цин сидит на краю небольшого озера, расположенного на территории его дворца, опустив ступни в воду, и снова смотрит куда угодно, только не на Фэн Синя.              Тому кажется, что он ослышался. Му Цин извиняется?              Фэн Синь смотрит в его спину, напряжённую, ровную, спрятанную за слоями одежды и грузом неизвестных мыслей и забот, которые Му Цин на себя зачем-то взвалил и никому не сказал.              — Я думаю, тебе лучше не приходить, — продолжает Му Цин. — Лучше найти кого-нибудь другого.              Моргнув, Фэн Синь делает несколько шагов к нему и садится рядом, скинув обувь и тоже погрузив ноги в прохладную воду. Это немного успокаивает. Он молчит, пытаясь понять, почему Му Цин просит именно об этом, но тот слишком сложный для него. Фэн Синь не умеет читать его мысли. Не умеет распознавать оттенки его голоса. Но очень хочет научиться. А пока приходится спрашивать.              — Почему?              — Потому что я не могу тебе дать то, чего ты хочешь.              — А что я хочу? — Фэн Синь поворачивает голову к нему, но видит только часть щеки и кончик носа — Му Цин снова отворачивается.              — То, что происходит между Его Высочеством и Собирателем цветов, — отвечает он, и его голос звучит глухо.              Фэн Синь медленно выдыхает и старается сосредоточиться на ощущении прохладной воды вокруг щиколоток, а не на горечи, разрастающейся жгучим и обидным между рёбер.              — Возможно, — говорит он наконец. — Возможно, ты прав. Но мы не они, и у нас так никогда не будет.              Он не ожидает, что Му Цин резко развернётся к нему и со вспыхнувшей в глазах требовательностью спросит:              — А как? Как у нас будет? Я не стану жертвовать своими силами ради… — он заминается, пытаясь подобрать правильные слова. Но не находит, поэтому только кусает губы и снова отводит взгляд.              Фэн Синь тянется к нему. Осторожно, на пробу касается пальцами щёк и, не замечая сопротивления, кладёт ладони на них полностью, удерживая лицо Му Цина. Он склоняется ближе — так низко, что может почувствовать тёплое дыхание Му Цина. Ресницы у того дрожат, а взгляд изумлённо и испуганно мечется, пока не останавливается на Фэн Сине. Тому кажется, что он сейчас нарушит чужие запреты и поцелует его. Коснётся искривлённых в удивлении и непонимании губ, почувствует их жар, скользнёт языком внутрь и, прижав Му Цина крепче, не отпустит, пока не насытиться им полностью. Хотя бы один раз.              Но вместо этого он только касается губами его лба и едва слышно говорит:              — Я знаю.              Конечно, он знает, что Му Цин, так много времени потративший на самосовершенствование, не станет жертвовать собой только ради низменных желаний и удовольствий. Наверное, Фэн Синю немного обидно и завидно. И хочется такой же всепоглощающей любви, как у Се Ляня и Хуа Чэна, чтобы просто наслаждаться друг другом. Но он честен с самим собой в этот раз: они другие. У них свой путь.              Фэн Синь столько лет жил и понятия не имел, что обладает таким бесконечным запасом терпения. Особенно, когда дело касается Му Цина. Раньше он взрывался моментально, сейчас даёт себе несколько мгновений, чтобы осмыслить и сдержаться. Му Цин — колючий и категоричный, а Фэн Синь проделал огромную работу для того, чтобы иметь то, что у него сейчас есть. Он не может всё перечеркнуть одной неосторожной фразой. Скорее всего, у него просто не будет сил начать заново. Потому что и у него имеется предел.              Это выматывает — любить кого-то, но без возможности вкусить все чувства целиком. Без отдачи, которой хочется. Без надежды, что что-то изменится.              Фэн Синь разрешает себе думать, что, может быть, Му Цин был прав, когда говорил, что ему не нужно больше приходить, и сам пугается этих мыслей. Заглядывает к Пэй Мину, хотя до этого никогда с ним не общался за пределами советов и редких встреч на улицах Небесной столицы. Пэй Мин ни о чём не спрашивает, только подаёт ему чашу с вином и рассказывает обо всём на свете. Наверное, считает, что сможет так отвлечь.              — А как бы ты поступил? — задаёт вопрос Фэн Синь, однажды не выдержав. Ему не с кем советоваться. Идти к Се Ляню с такими вопросами — неправильно и стыдно. Се Лянь знает их двоих слишком хорошо и, может быть, даже даст хороший совет, но Фэн Синь умрёт от его пронзительно-понимающего взгляда и жалости на дне глаз. А ещё Фэн Синь до смерти боится, что Се Лянь скажет: «оставь его, так бывает, не мучай вас обоих». И тогда Фэн Синь точно сдастся, потому что Се Лянь почти всегда оказывается прав.              Пэй Мин долго молчит. Пьёт вино и задумчиво смотрит, подперев ладонью подбородок.              — Я не знаю, — наконец говорит он. — Вряд ли я бы оказался в такой ситуации.              — Почему? — Фэн Синь спрашивает больше рефлекторно, чем действительно интересуется ответом.              Пэй Мин всё равно отвечает:              — Он трудный. Я не люблю трудное.              — И правда, — Фэн Синь мрачно усмехается и опрокидывает в себя остатки вина из чаши. Он тоже не любит трудное, но его угораздило влипнуть в Му Цина.              Му Цин — трудный. С этим не поспоришь. Фэн Синю кажется, что он уже на пределе. Он перебирает волосы Му Цина, наматывая концы прядей на пальцы, и смотрит на белую кожу шеи, открывающуюся под воротом одежды. К ней тоже хочется коснуться, и Фэн Синь тянется, дотрагивается, не скользит ниже положенного, просто гладит ту полоску, доступную взгляду, чувствуя, как Му Цин снова каменеет. Даже дышать перестаёт.              — Не надо, — говорит он, низко опуская голову и поднимает ладонь. Замирает на мгновение, будто раздумывая, а после осторожно вытаскивает хвост из пальцев Фэн Синя, аккуратно убирает его вторую руку с шеи и прикрывается волосами.              И Фэн Синя накрывает. Наконец накрывает осознанием, что так больше не может продолжаться. Что он сойдёт с ума от собственных мыслей, от несказанных Му Цином слов, в которых он так сильно нуждается, хоть от чего-то, что успокоит его мятежное сердце и даст уверенность, что он нужен так же сильно. Что только данный когда-то очень давно обет мешает. Но мешает не он. Обет не распространяется на слова, прикосновения, на самый обыкновенный сон под одним одеялом. Мешает упрямство Му Цина, вбитые в его глупую голову принципы и все та же стена, за которой он продолжает прятаться и не даёт никому ключей от ворот.              Фэн Синь сгребает его в объятия и вжимается грудью в спину. Утыкается носом в затылок и закрывает глаза, пытаясь успокоиться, призвать терпение, но, кажется, его лимиты исчерпаны.              — Посиди немного так, — шепчет он. — Хотя бы один раз, ладно? Я больше не стану тебя тревожить.              Ему кажется, что Му Цин вздрагивает, но, скорее всего, ему просто хочется, чтобы он отреагировал именно так. Заволновался, попросил остаться, откинул свою ненужную сейчас гордость. Просто расслабился и позволил себе — и Фэн Синю — хоть немного из того, что может им быть доступно, несмотря ни на какие обеты.              — Хорошо, — отвечает Му Цин, и Фэн Синь жмурится до боли. От этого спокойного согласия и нежелания понять почти физически больно.              — Я так больше не могу, — бормочет он. — Это слишком сложно для меня. Ты слишком сложный. Я не знаю, что дальше делать. Я сдаюсь.              — Хорошо, — повторяет Му Цин и забивает последний гвоздь в крышку гроба надежды Фэн Синя.              Фэн Синь рассчитывает, что его отпустит. Он избегает встреч с Му Цином, почти не выходит в сеть духовного общения, исполняет молитвы своих прихожан с таким рвением, которого не было, даже когда он только вознёсся. Продолжает ходить к Пэй Мину и хмуро наблюдает за тем, как тот собирает вокруг себя женщин и купается в их внимании. Фэн Синь даже спускается к Се Ляню, но ему почти сразу становится тошно от чужого счастья, которое ему недоступно.              Постоянно преследует мысль, что он сдался слишком рано. Фэн Синь напоминает себе, что он сдался слишком поздно. Надо было сдаться с самого начала, тогда бы сейчас его внутренности не оплетали колючие ветки, впивающиеся в лёгкие при каждом движении. Тогда бы сейчас он не встречал рассветы, смотря в окно своей спальни, а крепко спал в кровати. Тогда бы сейчас он не был бы знаком со столькими сортами вина, которыми его угощал щедрый Пэй Мин.              Фэн Синь снова сдаётся, когда проводит очередную бессонную ночь в компании с кувшином с вином. Терпкий вкус алкоголя оседает на языке, а в голове бьётся только «надо попробовать ещё раз», «я должен лучше постараться» и «это же Му Цин».              Но он не успевает даже толком выйти из своего дворца. Только распахивает двери и делает шаг на улицу, когда видит прямо перед собой Му Цина — бледного больше обычного и растерянного, потому что вряд ли он ожидал, что двери откроются так резко.              Замерев, Фэн Синь открывает рот, но не знает, что сказать. Он сам хотел к нему прийти, решился, уговорил себя, а о том, какие слова произнесёт, когда встретит, не подумал. Му Цин тоже молчит. Но первый шаг навстречу делает именно он. Оказывается близко, меньше, чем на расстоянии вытянутой руки, кладёт ладони на плечи Фэн Синя и застывает.              — Я… — Фэн Синь говорит просто, чтобы нарушить тишину и сказать хоть что-то. Ему кажется, что ладони Му Цина жгутся даже сквозь одежду, что на плечах останутся следы, что Фэн Синь будет нарочно оголять кожу, чтобы все видели — Му Цин дотронулся! Не ударил, его не заставили, он сам захотел и сам прикоснулся.              Он чувствует себя полным идиотом из-за таких мыслей, но ничего не может поделать. А потом и вовсе задыхается, когда Му Цин кончиками пальцев накрывает его рот и качает головой, заставляя проглотить остаток фразы и снова замолкнуть.              Му Цин снова шагает и теперь становится совсем близко, почти вплотную. У Фэн Синя ощущение, что он слышит, как стучит чужое сердце. И он ясно видит, как тяжело вздымается грудь Му Цина. Как дышать самому Фэн Синь забывает в тот же момент, когда его губ касаются в лёгком, почти неощутимом поцелуе. Фэн Синь надеется лишь на то, что он не перепил вина и ему это не снится.              — Мне нужно время, — почти неслышно говорит Му Цин. И не отодвигается. Остаётся на месте. Обдаёт дыханием.              И смотрит, смотрит, смотрит.              — Дай мне время, — просит он.              Тело Фэн Синя действует раньше, чем он понимает, что хочет сделать. Мгновение — и он уже притягивает Му Цина за пояс, привычно утыкается в изгиб его шеи и обещает себе, что больше не отпустит.              Он даст ему время. Сколько угодно.              Время, силы, сердце — всё отдаст. Главное, чтобы Му Цин попросил.