Ионийский шёлк

Афелий теряется, когда пытается сосчитать, сколько дней провёл на чужой земле. Иногда он просит Алуну напомнить, но она молчит долго и называет примерно число в лунах. В этот раз их выходит пять. Пять месяцев на задворках бойцовской ямы. Он живёт почти как ручная игрушка Сетта, даром, что того самого зовут зверёнышем. К животному поведению партнёра привыкать оказалось удивительно легко, хотя в первую ночь, когда Сеттрих, опьянённый собственным ощущением всесилия и не одной выпитой бутылкой сомнительной браги, сжал его плечо так, что оно хрустнуло, было неловко. Что-что, а демонстрировать свою силу он любил. Сетт любит свою маму, сворачивать шеи, тонкий шёлк из Ионии и чувствовать свою власть над кем-то настолько хрупким. Он знает, что физически Афелий зависит от него — если лунари попробует сбежать, полувастайи лично его разнюхает в любой части Рунтерры, даже бросит ради этого все срочные дела. Но лунари, конечно же, не захочет сбежать, несмотря на то, что у него есть своё предназначение и свои дела. Сейчас ему не до этого, и даже возмущённые возгласы Алуны каждое утро не двигают его с места. Сестра иногда злится и говорит, что он сидит тут на поводке. Афелий хмыкает: этот поводок слишком короток и называется «взаимное притяжение». Взаимное притяжение срабатывает и в этот раз, стоит лишь Сетту заявиться после драки на балкон, где он обычно приветствует тех глупцов, что приходят к нему сразиться. Его приветствуют девушки, сопровождающие его, и Афелий, который молча сверлит зверёныша взглядом так долго, что Сеттрих не выдерживает и весело подмигивает. Знает, что это заставит лунари смутиться и опустить взгляд. Он всегда заглядывается на его разбитое лицо — явный знак демонстрации силы, которой хватило Сетту, чтобы вмазать наглеца в пол. Ночь начинается уже здесь. С жарких взглядов этого чёртового тихони, расслабленности и уверенности Сетта. Каждая его ухмылка, движение крепких мышц, которые он даже не пытается скрыть, подтёк крови на кулаках — всё это заставляет Афелия изнывать настолько, что иногда он не выдерживает и тянет босса за плащ, молча давая знак: пора уходить. Так случается и в этот раз. Сеттрих отвлекается от разговора, отвечает коротким смешком и треплет уложенные — боже, где он только находит для этого средства? — волосы, отправляя девушек начинать празднование очередной победы без него. К этому времени все зеваки, пришедшие сюда полюбоваться на прекрасное зрелище мордобоя, уже расходятся. Трибуны пустуют, и это значит, что сейчас можно без зазрения совести положить тёплую крепкую ладонь на тонкую талию и притянуть мальчишку к себе. — С чего хочешь начать сегодня? — гортанный шёпот звучит прямо над ухом, и Афелий впивается пальцами в его плащ. Даже, чёрт возьми, такая мелкая деталь, как манера разговаривать, умудряется его завести. Лунари упирается ладонями в его грудь и мягко давит — просит молча сесть в кресло. Сетт ухмыляется и занимает законное место, вальяжно хлопнув ладонью по колену. Но на сегодня у Афелия другие планы. Алуна стыдливо замолкает и закрывает глаза, хотя ей и самой приятно смотреть на крепкое тело мужчины. Когда лунари снимает накидку и опускается на колени, вопросительно глядя на Сетта снизу вверх, у него перехватывает дыхание. Ему хочется сказать какую-то глупую пошлость, назвать его хорошим мальчиком, погладить по голове или щеке, и рука сама тянется, но Афелий бьёт по его ладони своей совершенно неосознанно. Сеттрих понимающе ухмыляется и откидывается назад: за несколько месяцев он уже выучил, какие формы может принимать смущение у этого юнца. Тонкие бледные пальцы подрагивают, пока Афелий возится с большой пряжкой ремня, шумно сглатывая — голову сразу наполняют мысли о том, что он бы хотел, чтобы красные полосы от порки остались на его коже. И чтобы порола непременно крепкая рука Сеттриха. Он торопливо стягивает расстёгнутые брюки и горячо выдыхает, накрывая ладонью крупный член — ещё одно преимущество вастайской половины его любовника. Иногда ему хочется, чтобы в такие моменты Сетт скулил и ёрзал под ним, но он хорошо держится и только спокойно смотрит сверху вниз. Если бы не тяжёлое дыхание, его бы ничего не выдало. Афелий касается крупной головки кончиком языка, поднимает глаза и сталкивается со взглядом Сетта, только огромным усилием воли заставляя себя не отстраниться в смущении. Он плотно смыкает губы на головке и опускается вниз до того непозволительно медленно, что его любовник всё же давит крепкой ладонью на затылок, заставляя лунари торопливо расслабить глотку. Когда её задней стенки касается головка, Афелий вздрагивает и едва сдерживает кашель, утирая выступившие в уголках глаз слёзы. Слишком глубоко. И непозволительно горячо. — Тренировался? — насмешливо спрашивает Сеттрих и медленно качает бёдрами. Пока Афелия чарует его голос, любовник меняет положение: теперь он держит лунари за подбородок, крепко фиксируя голову, и сам задаёт неспешный темп. Для кого-то с таким взрывным характером Сетт удивительно сильно любит неторопливые ласки. Юноша прижимает горячим языком его член к нёбу, стараясь осторожничать с собственными зубами, любовно оглаживает кончиком языка каждую вену. — Эй, я ведь так подумаю, что ты любишь его больше, чем меня, — он мягко смеётся, но в этот момент Афелий снова позволяет головке коснуться горячего горла, и смех переходит в утробный рык. Когда Сетт запрокидывает голову, Афелий жадно смотрит на него, пользуясь этой возможностью. Он действительно чувствует себя влюблённым в этот момент, хотя многие уверены, что любовь и секс чаще всего идут в противоположных друг от друга направлениях. Юноша удивительно быстро обвыкается с неторопливым темпом, расслабленно закрывая глаза. Сетт смотрит на него, самозабвенно отсасывающего полузверю на каменном открытом балконе, и это вызывает у него ухмылку. И желание сбить расслабленность с этого хорошенького личика. — Потише, — он тянет за мягкие пряди волос — в голове на секунду проскальзывает неуместная ассоциация с тем самым тончайшим ионийским шёлком, — и не сдерживает довольный оскал, когда растерянность на чужом лице сменяется недовольством. Афелий щурится и пытается снова опустить голову, но Сетт держит крепко. Голос, мягкий, низкий и вкрадчивый, отдаёт единственный приказ. — Попроси как следует. Ты как раз в удобном положении для этого. Афелий чувствует, как низ живота предательски тянет от этого тона и самого приказа. Горло болит — от только-только сходящего действия яда, от минета, от того, что его сдавливает собственная накрывающая похоть, столь несвойственная ему в обычное время. До появления Сетта в его жизни лунари даже не задумывался о том, что его кто-то может возбуждать настолько, что он практически терял свою привычную осмотрительность, выработанную в путешествиях. Он знает, как нужно просить. Отстраняется, послушно складывает на коленях ладони, вытерев перед этим губы, блестящие от собственной слюны, тыльной стороной, смотрит исподлобья. Сначала шепчет одними губами, будто репетируя или пробуя эти слова на вкус, затем наконец-то позволяет хриплому тихому голосу прорезаться. — Пожалуйста, позволь мне отсосать тебе. Лицо Сетта озаряет ухмылка победителя. Он чувствует, как на него накатывает очередная волна возбуждения, заставляющая короткую шерсть на звериных ушах встать дыбом — обычно так он предчувствует начало драки, но в этот раз предстоит что-то куда более интересное. Впрочем, схожую реакцию легко объяснить: и на арене, и сейчас Сетт упивается своей абсолютной и безграничной властью. Только на арене его молят о пощаде, а Афелий обычно, задыхаясь и беспорядочно кусая крепкое плечо любовника, просит брать его глубже. Сетт не церемонится. Пальцы снова сжимают пряди, в этот раз грубее, надавливают на затылок, заставляя Афелия уткнуться носом в чужой пах. Он чувствует — лунари задыхается от того, насколько ему становится невыносимо от этого обращения. Невыносимо горячо и жарко. Афелий жмурится и снова направляет член за щеку, издавая тихое скуление. Скорее всего, из-за того, что ему самому нужна разрядка, но Сеттриху нравится думать, что из-за того, насколько обычно тихий юноша обожает сам процесс. Афелий жмурится и двигается быстрее, шумно сглатывая слюну, которая всё равно стекает по подбородку. Его дыхание становится тяжёлым, будто Сетт привычно перехватывает его поперёк груди, а затем чужая ладонь давит на макушку неожиданно резко, заставляя опуститься до конца и замереть. Лунари невыносимо медленно сглатывает, сжимая крепкий член узкими мышцами горла, и Сеттрих гортанно рычит, изливаясь в него. Как любой послушный мальчик, Афелий сглатывает сперму. На несколько мгновений для Сетта в этом мире не остаётся ничего, кроме собственного тяжёлого дыхания, лёгкого, но приятного онемения тела и заполняющего его ощущения какой-то звериной нежности. В такие моменты ему хочется посадить этого мальчишку на цепь. А ещё лучше — связать целиком. — Умница, — он тихо хмыкает и чешет лунари за ухом кончиками пальцев, подхватывая его под локоть и легко поднимая на ноги — это тело для него всё равно, что перо, хотя он никогда не признается, что побаивается этого странного оружия, которое берётся из ниоткуда. — Тобой теперь тоже надо заняться, правда? Сетт льнёт ближе и зацеловывает чужую шею, проходясь по ней языком широкими мазками. Афелий показательно фыркает, но с удовольствием открывается, покорно подставляя кожу нехитрой ласке. Сеттриху кажется, что его кожа — это такой же тонкий ионийский шёлк. Потому что как-то иначе объяснить, почему этот чужеземец вызывает в нём непривычное щемящее в груди чувство, он не может.