холодный пол ванной и тёплые объятия.

Боль колотит во всём теле: в висках, в дрожащих кончиках пальцев, истерично сжимающих спутанные пепельные пряди волос, в загнанным зверем бьющемся каким-то чудом сердце. Кажется, боль прошивает саму душу Юнги, если таковая вообще имеется. Как же он, блять, устал. Как же с него хватит всего этого дерьма. «Я хочу, чтобы это закончилось», — единственная мысль, навязчиво проигрывающаяся в сознании, словно заевшая пластинка. Ему так хотелось быть сильным. Сильным ради своей семьи, ради ребят, ради себя. Сильным ради Чимина, в конце концов. Какое-то время выходило обманываться и обманывать, но вот, где он сейчас — на холодном полу одной из ванных в общаге, а рядом валяется схваченный в порыве складной нож, ожидающий, когда владелец воспользуется им последний раз в своей жизни, оборвав эту самую жизнь. Ему так стыдно за то, что ничего не вышло. Мина окружили заботой и любовью со всех возможных сторон, поддерживали, как только могли, но этого оказалось недостаточно. Даже не так, всего как раз было впрок, просто сам Юнги живое воплощение определения «недостаточно». Он не всемирно известный рэпер-айдол. Сейчас, жалко согнувшись в три погибели на светлом кафеле, он лишь безнадёжная и отчаявшаяся пародия на человека. Шуга подтягивает нож к себе, оглаживая его с каким-то нездоровым трепетом. Находит в себе силы разогнуться, но не подняться, так что просто опирается спиной на ванну. С нажатием кнопки срабатывает механизм, являя лезвие. Мин прокручивает его в руке, даже не задаваясь вопросом, стоит ли. Почему-то сейчас парень вспоминает одни из самых светлых моментов в своей жизни, ради которых боролся всё это время. В памяти всплывают душевные разговоры с Хоби глубокой ночью, сопровождаемые баночкой пива. Мони, хлопающий его по плечу после релиза микстейпа, говорящий, как сильно он гордится своим хёном. Готовка какого-то экспериментального блюда из кулинарного шоу с Джином. Выпускной в школе Куки и «вы — моя семья», читающееся во взгляде каждый раз, когда тот оборачивался на них. ТэТэ, засовывающий карты себе под повязку для волос, пытающийся обыграть их в UNO с безуминкой азарта во взгляде. Первый поцелуй с Минни, спешный из-за страха быть пойманными и неловкий, но правильный и нужный. Боже, Чимин. Как же Юнги рад, что сегодня тот решил остаться спать у себя, вымотавшись после тренировки и отработки хореографии, и видит десятый сон, пребывая в блаженном неведении. Они вместе так долго, что некоторые пары не выдерживают такой срок и в браке. Пак умудрялся быть достаточной причиной, чтобы Шу продолжал жить день за днём. Его солнечный мальчик, сумевший озарить своим светом насквозь пропитавшуюся тьмой жизнь, вытаскивавший старшего со дна столько раз, сколько требовалось, чтобы сероволосый был тут, с ним. Не всегда здоровый, но хотя бы живой. «А с остальным мы разберёмся», — так тот всегда говорил ему, улыбаясь уголком губ и целуя в висок. Сильнее всего Мин подвёл своего ангела. Он приставляет остриё к бледной, почти призрачной, коже и нажимает, делая первый надрез, а вместо ощущения рукояти в руке представляет мягкие пряди выкрашенных в нежно-розовый волос, шёлком растекающиеся под его пальцами, когда Юн перебирает их ранним утром несколько дней назад, пока Чим ещё спит. Вот только сейчас Пак не спит. Подрывается с кровати с тяжело вздымающейся грудью, пытаясь успокоиться и очухаться после кошмара. Жалеет, что не пошёл спать к своему парню. Сейчас бы Мин заботливо сгрёб его в объятиях, уложил рядом с собой и шептал бы о том, что он всегда с ним и не даст в обиду бабайкам. В горле Сахара жуткая, даже губы потрескались. Юноша встаёт с кровати, тихо отворяет двери комнаты и так же тихо прикрывает их за собой, создавая минимум шума из уважения к сожителям, и намеревается отправиться на кухню за стаканом спасительной водицы, но неожиданно для себя замечает льющийся из-под двери ванной свет. Ему думается, мол, ну, ладно, может, кто-то из ребят тоже вышел по своим ночным делам. Но, возвращаясь обратно к себе, Чимин отмечает всё ещё наличествующий свет во всё той же ванной, а ещё слышит едва различимое, сдавленное мычание. Так, кто бы из мемберов там ни был, ему явно сейчас не супер-пупер. Минни прислоняется к двери и прислушивается. — Эй, тебе нужна помощь? — с ноткой обеспокоенности шепчет розоволосый, даже не уточняя, кто конкретно там. Сейчас это не так уж важно, поскольку кто бы из парней там ни был, он готов прийти на выручку любому из них. Мин вздрагивает всем телом, роняя орудие в уже образовавшуюся небольшую кровавую лужу. От голоса младшего нечто леденящее прошивает насквозь. Или, быть может, это уже от кровопотери. — Открой дверь, — настойчиво, но всё ещё тихо, требует Пак, когда нечто увесистое со звоном прилетает на кафель. Сероволосый, кажется, чувствует обжигающие дорожки, оставляемые стекающими вниз по щекам слезами, и зажимает ладонью пока ещё нетронутой руки себе рот, чтобы никоим образом даже случайно не идентифицировать себя для Чимина. Тот просто не заслуживает видеть эту ужасающую сцену. Ответа Чим не получает и спустя несколько минут бесплодного ожидания. От стояния начинают болеть ноги, а стрелочка на показателе терпения угрожающе колеблется в красной зоне. Молодой человек тяжело вздыхает и уходит за связкой запасных ключей от некоторых комнат их общаги, в том числе и этой. Ключ в замочной скважине проворачивается, а Юнги сжимается весь, подтягивая колени к груди и обнимая их трясущимися руками. Жмурится от резкой боли, провоцируемой порезами, которую в каком-то беспамятстве он раньше не замечал, и больше всего желает исчезнуть прямо в эту секунду, лишь бы не встречаться с разочарованным взглядом любимого. Это будет последней горсткой земли сверх крышки его гроба. Мин абсолютно к этому не готов, так что жмурится ещё сильнее, до разноцветных пятен под веками, будто в этом есть какое-то спасение. Парень не видит того, как Пак поражённо застывает на пороге злосчастной ванной и не может осознать то, что видит перед собой. Лишь слышит потерянное «господи, Юнги» и спустя несколько секунд чувствует, как донсэн опускается рядом и обнимает его так крепко, словно ловит за руку падающего с обрыва. Слёзы с подбородка капают на кафель, и душить всхлипы больше не выходит. Чимин не спрашивает свои сотни «почему», проносящиеся непрерывным потоком в голове. Его и самого мелко потряхивает от кома в горле и подступающих слёз, неприятно жгущих глаза. Одной рукой он зарывается в волосы Мина на затылке, поглаживает и даже не надеется успокоить старшего, но дать понять, что он сейчас здесь, с ним, Чим просто обязан. Это всё, что в его силах. Возможно, всё это время только это и было единственным, что он по-настоящему мог сделать для Юнги. Ощущение течения времени абсолютно теряется. Может, они сидят так всего ничего или уже несколько часов, кто знает. Дыхание и сердцебиение выравниваются, а слёзы высыхают. Раны перестают кровоточить, покрываясь коркой засохшей крови. Юнги, наконец, решается посмотреть на Чимина. В любимых глазах нет ни капли разочарования, отвращения или унизительной жалости. На дне пленяющих карих омутов лишь плещется желание защитить и капля горести от осознания, что действительно мог потерять. Чимину всего лишь свезло вовремя проснуться, и от этого ещё больнее. — Надо обработать, — от долгого молчания и рыданий голос Пака звучит ниже и осекается. Он касается губами солоноватой щеки сероволосого и поднимается на ноги, придерживаясь за ванну. Замечает открытую настежь дверь, и это просто чудо какое-то, что никто ещё не проснулся и не заявился сюда. Юноша всё же от греха подальше запирает её, после этого выуживает из шкафчика над раковиной аптечку и возвращается обратно на своё место рядом с Юном, садясь на колени. Старший же, наконец, меняет своё положение, отклеивая руки от коленок. С наслаждением выпрямляет ноги и протягивает возлюбленному руку, когда тот просит жестом. Чим сдерживает себя от пораженных охов и ахов, видя порезы во всей красе, и вместо этого просто предупреждает, что будет действительно больно. Пак не врёт — перекись жжёт так, что Шуга шипит и непроизвольно сжимает зубы, а Чим пальцами сжимает его запястье в тиски, чтобы тот не вздумал вырвать руку. Боль возвращает мужчине остатки здравого смысла, и он осознаёт, что собирался сделать. Точнее, что он почти сделал. Вина и стыд перед Минни захлёстывает с новой силой, и Юнги кривится, но уже не от смоченной в антисептике ватки. — Мне жаль, — только и может выдавить из себя сероволосый, смотря на Пака, как побитый, провинившийся щенок. — Мне тоже, — абсолютно искренне отвечает Чимин, доставая бинты из аптечки. То, насколько виновато звучит голос юноши, выбивает Юнги из колеи. Чёрт, да почему всё так? Он ведь совсем не хотел заставлять младшего чувствовать себя погано из-за того, что у самого крыша уехала, пожелав счастливо оставаться. Видимо, удивление и непонимание настолько красноречиво говорят за самого Мина, что Чимин отвечает и сам, без дополнительных вопросов: — Я не должен был допустить, чтобы подобное повторилось, — тихо поясняет Чим, опуская взгляд и отводя его в сторону, а в голове всплывает схожая картина, кажется, уже пятилетней давности, но тогда всё не зашло так далеко. — Не надо, — старший качает головой, — это никак от тебя не зависело. Ты чудесно справлялся, Минни, а вот я облажался. — Я не знаю никого, кто был бы сильнее тебя, хён, так что не смей так говорить, — почти угрожающе произносит парень, наматывая бинт вокруг чужой руки. — В конце концов, ты всего лишь человек. Людям свойственно оступаться, и вот, ты оступился сейчас. Просто пообещай мне, — розоволосый поднимает глаза на него, заглядывая, кажется, в саму суть любимого, — пожалуйста, что ты больше не станешь. Тебе рано уходить, Юнги, а мне рано прощаться с тобой и становиться вдовцом, — младший надломлено усмехается, и Мин невольно зеркалит его усмешку. — Я обещаю, — настолько твёрдо, насколько может, отвечает Шуга, кивая, надеясь, что кивок придаст его обещанию больше веса. Вдвоём они разбираются с беспорядком в ванной, вытирают попавшимся под руку полотенцем кровь с пола. Чимина мутит от одного вида злосчастного ножа, так что его Мин отмывает и вытирает самостоятельно, мысленно добавляя в свой список дел на завтра избавиться от него. Истощённые и морально, и физически, молодые люди проваливаются в сон, стоит только их головам коснуться подушек на кровати в комнате старшего. Утро встречает Шу головной болью от недосыпа и пережитого эмоционального потрясения. Чим чувствует себя ничуть не лучше, так что какое-то время они просто валяются в постели, греясь в объятиях друг друга. Лишь услышав голоса остальных за дверью, они всё-таки стягивают свои туши с нагретого местечка. Когда парочка показывается на кухне, приведя себя в божеский вид, Сокджин уже во всю колдует над завтраком, раздавая сонному самому младшему мелкие поручения и попутно веселясь с Тэ, который строит такую недовольную мину, слизав соус с кончика ложки, что, кажется, там минимум крысиный яд. — Я же говорил, что он острый, — Джин тихо посмеивается и тоже пробует соус, смакуя и убеждаясь, что всё, как надо. — Мне было любопытно, — просто отвечает Ви, пожимая плечами, и в его случае большего объяснения и не нужно. Он решает больше не мешаться под ногами и заняться делом, так что, чмокнув Сокджина в уголок губ, уходит сервировать стол к завтраку. — Утречка, завтрак уже на подходе, — Хосок первый замечает появление двух сонь и салютует им, в ответ получая вялые улыбки. — Я, конечно, всё понимаю, парни, впереди вас ждал выходной и всё такое, — Хоби смеётся, с явным намёком поиграв бровями, — но могли бы уделить сну больше двух часов. — Нахуй иди, — устало, но не без усмешки отвечает Мин, а Чимин театрально закатывает глаза и, показав хёну-дурачку язык, убегает помогать лучшему другу с декоративной частью утреннего приёма пищи. Весь завтрак Юн молчит, колупаясь в тарелке без особого интереса, и постоянно ловит на себе взволнованный взгляд возлюбленного. Кажется, впервые за долгое время сероволосого посещает действительно правильная мысль — поделиться своими проблемами с остальными, но ему страшно. Хоть об этом и так все присутствующие знают, он никогда не озвучивал тему своих ментальных расстройств вслух. Говорил об этом только лишь с Паком, и то в критических ситуациях, когда уже просто не выдерживал нести этот груз в одиночку. — Эй, ребят, — впервые за эти полчаса подаёт голос Юнги, привлекая к себе внимание всех присутствующих. — Я хотел бы поговорить со всеми вами. Шесть пар удивлённых глаз смотрят на него в нервном ожидании, понимания, что подавленный тон Мина не предвещает ничего хорошего, но вместо каких-либо слов, в которых парень далеко не всегда хорош, он задирает рукав своей кофты, оголяя руку и демонстрируя бинты. Хоуп роняет вилку. Тэхён прикрывает рот ладонью. Кук чуть не давится апельсиновым соком. Состраданию во взгляде Намджуна позавидовала бы сама Мать Тереза, а Джин в неверии таращится на него, не зная, что сказать. Один Чимин выглядит не слишком удивлённым происходящим. Когда шестеро почти синхронно подрываются со своих мест, что делает и сам Мин, поддаваясь какой-то панике и стадному инстинкту, и обнимают его гурьбой, сероволосый теряется на пару мгновений, а после прикрывает глаза и обнимает в ответ всех, до кого дотягивается ручонками. Кто бы мог подумать, что удушающие объятия от шести мужиков, в основном больше его по комплекции и выше, могут подарить такое облегчение?