Another Time / Другой Раз

Лифт сломан. — Конечно, — Юнги стонет, перекладывая портфель на здоровое плечо, чтобы он мог взять сумку с продуктами в левую руку. — Конечно, блядь. Семь дней никогда не проходили так медленно. Клиент потребовал перерисовки после того, как его бюджет сократился, и нуждался в новых планах через два дня; когда Юнги моргает, он все еще видит панель инструментов AutoCAD. Как назло, по дороге домой он попал под внезапный весенний дождь, промокнув, и теперь рубашка неудобно липнет к коже, а с волос капает вода. Он ненавидит апрель. Все, чего он хочет - это принять горячий душ и находиться в горизинтальном положении в течение десяти с лишним часов, но бетонная лестница, находящаяся над ним, является гораздо большим препятствием до его квартиры на четвертом этаже, чем лифт. Он вздыхает, трет свободной рукой лицо и начинает подниматься. На втором этаже он останавливается, чтобы ответить на звонок, роняя свои продукты. Это его начальник Сонмин, спрашивает, не возражает ли он прийти завтра утром, чтобы посидеть на консультации. Вообще-то, Юнги против, но как скромный помощник архитектора, он никак не может сказать это человеку, который может уволить его по собственному желанию. Вместо этого он говорит ему "да" и заканчивает звонок, ворча, устанавливая будильник на шесть утра и кладя в карман свой телефон. В то время, как он выравнивается, чтобы снова начать поход, он слышит громкий крик. Пару раз он хлопает себя по лбу, взволнованно взглядывая на пожарную тревогу, и именно тогда с ним сталкивается ребенок. Столкновение - это преуменьшение. Ребенок бросается прямо в его колени, выводя его из равновесия и оставляя балансировать на верхней ступеньке. Рефлексы, о которых он и не подозревал, заставляют схватить ребенка за капюшон, чтобы он не полетел вниз по лестнице и не расколол голову; другая рука сжимает перила лестницы, когда он героически извивается. Ребенок с ликованием кричит, свисая с его рук, ноги которого плотно обернуты вокруг одной из его собственных, подобно какой-то голосистой желтой обезьяне. После нескольких напряженных моментов ему удается восстановить равновесие, рушась на лестничную площадку пока ребенок хихикает, полностью убежденный в том, что скоро у Юнги случится сердечный приступ. Причина вышеупомянутого сердечного приступа бьет ему по плечу и говорит: "Еще раз, еще раз!". Ее волосы собраны в два пучка, не поддающихся гравитации, закрепленных оранжевыми резинками. Ее желтый плащ сделан в форме головы утки. Все это ужасно прелестно и немного чересчур для него, чтобы обработать сейчас. — Кому ты принадлежишь?, — спрашивает Юнги ошеломленно. — Папе! Ох. Хорошо. В этом есть смысл. Ребенок принадлежит его родителям. — Где он? Маленькая девочка указывает вверх с безупречной синхронностью. Мужчина гремя спускается по лестнице на большой скорости, и если это не намекнуло Юнги, то это сделало облегчение на лице мужчины когда он завидел маленькую девочку. “Папа” возраста Юнги или младше, в неправильно застегнутой рубашке и в одном домашнем тапочке. Юнги думает о том, каково быть отцом в таком юном возрасте, и смутно чувствует головокружение. Иногда он едва ли помнит накормить самого себя. — Бина-я! — маленькая девочка отсоединяется (Юнги незаметно трясет ногой) и бежит к отцу, прыгая в его объятия. — Где ты была? — Он утыкается лицом в ее волосы, и Юнги, чувствуя себя незваным гостем, поднимает продукты и уходит, пока маленькая девочка болтает. — Я спустилась вниз, чтобы поздороваться с миссис Ли, но аджосси оказался на пути, и мы чуть не упали, но он схватил меня, как Супермен. И я такая “уиии!” — маленькая девочка свешивается с плеч отца; он издает удивленный визг. Только когда Юнги выходит с лестничной площадки, их голоса исчезают. У него был акцент "Чолла", хотя Юнги не может точно сказать, откуда он. Странно. Большинство людей, которых он знает, что не росли в столице, бросают свой акцент в пользу стандартного сеульского диалекта; единственная причина, по которой ему это еще не удалось, это то, что все люди, с которыми он учился в колледже, и люди, с которыми он служил, тоже говорили на диалекте. Его дверь распахивается, открывая пустующую квартиру. Юнги сонно смотрит на нее. Ему нужно убрать продукты, пропылесосить пол, протереть кухонные поверхности и почистить холодильник. Но... Вообще-то, он едва избежал смерти из-за ребенка, не так ли? Он заслуживает выпить, принять душ и немного поспать, не обязательно в этом же порядке. В холодильнике осталась банка "Гангсео" с последнего раза, когда приезжал Сокджин, и она взывает его... — Какого хрена, — жалуется Юнги, два дня спустя. Кто-то стучится в его дверь в девять утра, как чертово животное. Сейчас воскресенье, его единственный выходной на этой неделе, и ну, это может быть только Сокджин или Намджун. Может быть, Чжоуми. Хончоль, в крайнем случае. Они единственные, кто отважились бы припереться до полудня. — Иду! — Он соскакивает с кровати. Стук продолжается, только тише. Юнги подумывает надеть рубашку и расчесать волосы, и приходит к выводу, что нет смысла, они все уже видели друг друга голыми, кому какое дело. Он дергает дверь с большей силой, чем это необходимо. — Хорошо, я здесь, я жив, что случилось - ох. — Это не Намджун, не Сокджин, не Чжоуми и не кто либо, кто достаточно печется о Юнги, чтобы прийти к нему домой. Это отец со вчерашнего дня, который вежливо игнорирует отсутствие на Юнги одежды (он пылко надеется, что в его трениках нет дырки на поясе) и бардак на голове. — Мин Юнги-ши? — Единственный и неповторимый, — Юнги выговаривает, когда шарит по вешалке за дверью, чтобы взять толстовку. Он натягивает ее, пока маленькая девочка изучает его из-за ног отца. Ее волосы сегодня распущены, их придерживает блестящая повязка с антеннами-бабочками. — Кто вы? — Приятно познакомиться! Я Чон Хосок. Он протягивает руку, чтобы пожать её. Юнги делает это безвольно, еще не проснувшись. Холодная полоса кольца прижимается к его пальцам. — Это моя дочь... — Маленькая девочка безмолвно смотрит на него. Ему интересно, куда исчезли все визги. — Давай, дорогая. Поздоровайся с милым джентльменом. — ...Бина. — Она прижимает лицо к бедру отца. Ее повязка для волос сверкает так же, как и ее имя. Юнги трет затылок и приседает. Она на секунду встречает его глаза, потом смотрит в сторону, видимо, немного испугавшись. Несмотря на то, что это противостоит всем инстинктам, сформировавшимся у него будучи крошечным пухлощеким болваном в кругу андеграундных рэперов, он старается выглядеть менее угрожающе. Он опускает плечи и расслабляет губы в что-то, как он надеется, приемлемое. — Приятно познакомиться, Бина. Сколько тебе лет? — После многозначительной паузы она поднимает четыре пальца. — Четыре? Она кивает. Он поглядывает на ее отца, который немного улыбается. Это чарующая улыбка, она открывает остальную часть его лица, достигает его больших глаз, таких же, как у дочери. — У Бины есть кое-что для вас. — Правда? — Ммм. Из ее сжатого кулака виднеется лист бумаги; она вкладывает его в руки Юнги. — Спасибо, что не дали мне упасть с лестницы. Я больше не буду по ней бегать. Юнги аккуратно разворачивает рисунок, только чтобы увидеть кляксы. Он прищуривается, и они постепенно превращаются в фигуры; человек в черно-белом, фиолетовый плащ, струящийся с плеч, с чем-то желто-оранжевым, свисающим с руки. О. Конечно. Это он, несмотря на то, что на нем не было плаща. Папа в углу, сидит на лестнице, рот открыт в форме розовой "О". — Спасибо. Он аккуратно расправляет бумагу. — Смотри, куда идешь в следующий раз, ладно? — Да. — Она снова высовывает голову. — Аджосси, твой душ работает? Ты можешь воспользоваться нашим. Юнги поднимает бровь, больше на вопрос, чем на то, что к нему обращаются на “аджосси”; двадцать шесть - считается старым для четырёхлетнего ребенка. Хосок издает смущенный звук. — Да. Почему ты спрашиваешь? — На тебе рисунок. — Она хмурится. — Он карандашом? У меня есть очень хороший ластик, который ты можешь использовать. Он сделан в форме звезды. — Нет, спасибо, — мягко говорит Юнги. — Хотя это любезно с твоей стороны. Он должен там быть. — Можно рисовать рисунки на себе? — Бина изумленно глядит на отца, прося подтверждения. — Можно. Их называют татуировками. Они рисуются специальными чернилами, которые остаются на тебе, так что только взрослые могут это делать. — Юнги слегка впечатлён тем, как чётко это объясняет Хосок. Он любит своих родителей, но они редко что-нибудь ему объясняли; он сам должен был утолять свой многочисленный интерес, листая энциклопедии и учебники своего брата. — Бина-я, ты пойдёшь домой, чтобы папа мог поговорить с Юнги-ши? Я буду там через две минуты, а потом мы сможем собраться. — Хорошо! — щебечет она. — Прощай, аджосси. Она машет ему рукой и улетает на большой скорости, чтобы войти в квартиру через две двери, ту, что с растениями перед дверью. — Вы живете на этом этаже? — Юнги выпрямился, хотя его спина явно была против. Хосок немного выше. Он горько думает о том что, наверное, уже должен был привыкнуть к этому. — Ага. — Хосок смотрит, как дверь захлопывается за его дочерью. — Переехали в прошлом году. Юнги знает, что все квартиры на этом этаже с одной спальней, а Бина кажется слишком большой для детской кроватки. Он ничего об этом не говорит. — Откуда вы знаете мое имя? — Аджуммы в здании - ну, если ты правильно утилизируешь мусор и носишь за них белье для стирки, они расскажут тебе все, что тебе нужно знать. — Хосок прислоняется к дверной раме, уютная улыбка оседает на его лице. — Они как NIS в цветочных брюках и жилетках. Им было что рассказать о вас. — Правда? — Юнги, в принципе, старается держать всю информацию при себе, но, возможно, его молчание породило больше слухов. Это не его вина, что он выглядит таким пугающим, это единственный способ компенсировать его худощавый силуэт. — Они беспокоятся о том, какой вы бледный и худой. Они все сговорились выдать вас замуж за одну из своих дочерей, чтобы они могли правильно вас накормить. Юнги резко кашляет, смеясь. Глаза Хосока сверкают. — Ваша зарплата архитектора, конечно же, не имеет к этому никакого отношения. Хотите, я расскажу им о татуировке и отпугну их? Хосок до сих пор приятно улыбается, но Юнги задается вопросом, сделал ли бы он это на самом деле. — Все в порядке, — бормочет он. — Я просто найду парня и буду везде выставлять его напоказ. — О, они подумали об этом - тогда они попытаются женить вас на одном из своих сыновей. — На этот раз Юнги смеётся как следует; это застаёт его врасплох, заставляет его ребра заболеть. Улыбка Хосока расширяется. — Лучше пойду покажусь им, — говорит Юнги. — Прекращу слухи. Он делает паузу, и прежде чем передумать, добавляет: — Может, встретимся там внизу? — Может быть. Ещё раз спасибо, Юнги-ши. Простите, что разбудил вас. Иногда я забываю, что весь мир не работает по детскому времени. — Ничего страшного. — Правда. Теперь, когда он встал и проснулся, он может начать день пораньше, выделить немного времени для музыки. — Приятно было познакомиться, Хосок-ши. Он не смотрит на него уходящего; он возвращается в свою собственную квартиру, и думает, насколько она отличается от чоновой. Разбросаны ли игрушки по всему полу? Есть ли букет цветов на буфете? Прикреплены ли к холодильнику рисунки Бины? Кстати говоря. На холодильнике есть неиспользованный магнит из последней поездки Сокджина в Японию, в форме металлической коробки Pocky. Юнги, после долгой паузы, разглаживает рисунок и прикрепляет его к двери холодильника. Он изучает его, буквы ее имени – 정 빛나 - очевидно выведенные направляющей рукой ее отца, но все равно неаккуратные. Почему-то щемит в груди. Он – младший своей семьи, поэтому ему никогда не приходилось иметь дело с маленькими детьми, и он никогда не задумывался о них, кроме тех случаев, когда он был сбит с толку, увидев ребенка в кампусе, или раздражался, когда застревал в автобусе с плачущим младенцем. Но Бина, он признаёт, милая. Вот что он рассказывает Намджуну, когда в следующий вечер он замечает рисунок на холодильнике и спрашивает его, решительно, что это за чертовщина. Юнги объясняет все, начиная с непредумышленного почти убийства его Биной на лестнице и заканчивая Хосоком, прислонившимся к его дверной раме, как будто он там и должен быть. — Милая? — Намджун выглядит совершенно запутанным, пока ухмылка не касается его губ. — Или это ее отец милый? Юнги издает пренебрежительный звук. Может, Чон Хосок и милый, но он утренний человек, и отвратительно жизнерадостный. Юнги не потерпит никого, у кого хватит сил быть таким живым утром воскресенья, как бы ему не нравилась их улыбка. — Не в моем вкусе. — Да, тебе нравятся жесткие парни. — И жесткие девушки, — добавляет Юнги, чтобы прояснить. — И все жесткое, между прочим. Намджун фыркает. — Никогда не меняйся, хён. Эй, разузнай день его рождения, и Сокджинни-хён может организовать его натальную карту и проверить, совместимы ли вы. — Юнги брызгает и кофе течет у него из носа. — Хён, это отвратительно. — Заткнись, Юнги задыхается, настойчиво вытираясь салфеткой что ему поспешно вручил Намджун. — Он верит в это дерьмо? — Не знаю, чувак. По его словам, это из-за его восходящего знака. — Я думал, что у людей есть только один знак? — Нет, там есть по одному на каждую планету. Мне кажется. Обычно я просто перестаю слушать его после Меркурия. — Как ты с ним встречаешься, — говорит Юнги, искренне интересуясь. Намджун улыбается той самой улыбкой, что значит, что он пытается не улыбаться, но ничего не может поделать, его ямочки предают его. — Хорошо, после дополнительных размышлений, я не думаю, что мне нужно знать. Ты хочешь, чтобы я помог тебе с тем миксом или нет? Его наушники ненавидят его. — Черт возьми, — ругается он, когда они отсоединяются от его телефона, наполняя спортзал сладкими тонами Orange Caramel. Юнги - самоуверенный музыкальный сноб, но по каким-то причинам он не может заниматься без музыки гёрл-групп. Сокджин теоризирует, что это пережиток от его двух лет службы в армии. Он безрезультатно тычет в экран своего телефона, пытаясь бежать, а не выкрикивать "oye hoi hoi!" одновременно и ужасно выполняя все три задачи. — Вот, — вздыхает он, когда его наушники кооперируют, заглушая середину припева "Catallena". — О, нет, мне вроде как нравилось, — шутя, говорит кто-то. Юнги чуть не падает, но у него как раз хватает ума, чтобы ударить по экстренной остановке, до того как сломать нос. — Чон Хосок-ши? — Доброе утро! — На Хосоке одеты полупрозрачная белая футболка и повязка на голову. —Наслаждаетесь пробежкой? — Не совсем, нет, — Юнги бормочет, хватая воду. — Я, ээ. Обычно не сталкиваюсь с вами здесь. — Ну да, Хосок переходит на гребной тренажер. — Мой старый абонемент в спортзал закончился на прошлой неделе, и я бы пошел на пробежку, но мне не нравится оставлять Бину одну, так что... — Он кусает губу. — Я имею в виду, если я беспокою вас, пока вы тренируетесь, я могу уйти. Я понимаю. — Нет, все в порядке. Вы платите за аренду так же, как и я. Я не настолько мудак. — Руки Хосока явно очерчены и мускулистые, и он смутно завидует. Юнги не любит тренироваться, но его врач порекомендовал ему это, чтобы помочь с реабилитацией плеча, которое до сих пор болит восемь лет спустя. (Единственным преимуществом его травмы было то, что она устроила ему легкую военную службу; они поставили его управлять артиллерийскими системами наведения. Юнги бы обменял все это на то, чтобы иметь возможность поднимать тяжелые вещи, не находясь при этом почти при смерти). Возможно, Хосок сможет ему помочь. — Вы умеете мотивировать, вообще-то. Хосок комично ухмыляется и немного напрягает мышцы. Юнги фыркает, засовывает наушники обратно в уши и снова запускает беговую дорожку. Хосок на самом деле не отвлекает, хотя Юнги не может устоять перед случайным взглядом на него. Он тоже слушает музыку, напевая что-то подозрительно похожее на SISTAR. Его лоб, открытый повязкой (которую Юнги считал глупой, но теперь скорее завидует), блестит от пота. Глаза вперед, Мин Юнги. Он смотрит на экран своего телефона, который радостно сообщает ему, что у него осталось всего десять минут тренировки, прежде чем ему нужно будет готовиться к работе. Он продолжает бежать, сходит, когда закончил, желает Хосоку хорошего дня и больше не думает об этом. Пока Хосок не приходит на следующее утро, и на следующее, делая и скручивания, и приседания и бёрпис, и поднимая на двадцать килограмм больше, чем может он сам. Юнги проглатывает свою гордость и просит советов. Он получает их, и еще больше, и, не успев опомниться, у него есть приятель по тренировкам, Чон Хосок, с бесконечной коллекцией повязок на голову и заботливыми руками, которые удерживают его на месте, когда он делает становую тягу, и энциклопедическими знаниями о танцах гёрл-групп. Me Gustas Tu - личный фаворит Юнги, исключительно благодаря тому, как уморительно выглядит Хосок, когда он пытается прыгать и улыбаться привлекательно, а также установить зрительный контакт и доставать до высоких нот одновременно. Однако танец, собственно, впечатляет, если только немного резкий как для хореографии гёрл-группы. Это потому, что Хосок - профессиональный танцор; он преподает в студии в Гангнаме. — Это удобно, — говорит он ему, подтягиваясь. Его костяшки белеют от напряжения. — Я знаю Шиа и Джунсуна из колледжа, и они разрешили мне приглядывать за Биной, пока я преподаю. Дети любят ее. Бину трудно не любить. Хосок говорит о ней, как Юнги говорит о сне - с бесконечной, необъятной любовью. Каждую неделю у него появляется новая фотография, на которой она изображена, в качестве обоев на телефоне – одна, где она мятежно грызет сельдерей, другая где она засунула пальцы себе в нос, а сейчас фото, где она делает то, что Юнги может описать только как разобщение, смотря на фотоаппарат в состоянии, которое он видел только на фотографиях солдат Корейской Войны. Это является сбивающим с толку и забавным по причинам, которые он не собирается понимать. Тем не менее, за все часы, проведенные в спортзале, Хосок ни разу не упомянул о матери. Юнги ненавидит совать нос не в своё дело, но с каждым “добрым утром” Бине, когда они с Хосоком возвращаются в свои квартиры, ему становится все любопытнее. Хосок так молод - по подсчетам Юнги, ему не могло быть более двадцати, может двадцати одного, когда она родилась. Когда Юнги был в этом возрасте, его большее беспокойство состояло в поиске чистой одежды которую он мог бы надеть каждое утро. То, что Хосок принял решение иметь ребенка - или помимо этого, оставить этого самого ребенка в таком юном возрасте до сих пор поражает его. Ведь безусловно, он не принял это решение один? Он думает о том, что на нем было кольцо при первой встрече, но нет никакой гарантии, что это было обручальное кольцо, и с тех пор он его не носит. Ушла ли она от него, не справившись с ответственностью? Или она вообще не была замешана?