Пять шагов навстречу

Говорят, что между тобой и другим человеком всегда ровно десять шагов навстречу, пять из которых — твои. От колес кэба до крыльца пансионата — ровно десять шагов. Примерно шаге на пятом Джо впервые сталкивается со Фридрихом. Не то, чтобы он тогда её заинтересовал (разве что внешне — прицепить ему усы и спрятать кинжал в сапог, и будет вылитый дон Антонио из её последнего рассказа), а если точнее — не заинтересовал совсем, но лицо в памяти отпечаталось. Вообще-то это было неудивительно — время от времени они встречались в коридорах пансионата, но Джо всегда была слишком занята своими мыслями, чтобы обращать на него внимание. До тех самых пор, пока, возвращаясь из очередного издательства (наша публика — серьезные люди, их не интересуют сентиментальные пописушки. Обратитесь в дамский журнал.) не сталкивается с ним на полпути к пансионатскому крыльцу. Джо теряет равновесие и взмахивает руками. Рукопись радостно вспархивает на свободу и опускается в раскисшую от недавнего дождя грязь. — Неужели так сложно просто смотреть куда идете?! — внутри у Джо все клокочет от ярости и бессилия, а глаза жжет от подступающих слез. Она знает, что маменька не одобрила бы подобной грубости, но сил на сдержанность уже не осталось. Прослывет грубиянкой, ну и пусть. Чертовы социальные установки. — Я прошу прощения, — он склоняется поднять листы. Джо принимает свою многострадальную рукопись и очень хочет надеяться, что он не замечает того, как у неё трясутся руки. Он замечает. — У вас все хорошо? У него странный акцент и цепкий, пытливый взгляд. Джо нет до этого абсолютно никакого дела — она чувствует себя чертовски уставшей и хочет только одного — чтобы её оставили в покое. Когда она уезжала в Нью-Йорк из Конкорда, она догадывалась, что просто не будет, но даже и представить не могла, насколько ей будет сложно. Она была уже в десяти нью-йоркских издательствах, но везде получала отказ. Видя перед собой женщину, редакторы сразу отсылали её даже не прочитав предложенный материал. В порыве отчаяния Джо сунулась было в дамский журнал, но их отказ был, на удивление, ещё омерзительнее чем в исключительно мужской продукции. — Это похоже на фантазии нездорового человека, дорогуша, — вот, что ей было сказано. — А ещё лучше — бросьте все это и выйдите наконец замуж. Там у вас не будет времени заниматься такими глупостями. Джо вышла от них с трудом удержавшись от того, чтобы плюнуть редактору в лицо. Она ненавидела свой пол, она ненавидела людей, она хотела бросить все и уехать домой, но было стыдно возвращаться как проигравшая. К тому же, семье были нужны деньги, а того, что платила ей миссис Кирк за уроки своим девочкам было недостаточно. — Все в порядке, — выдавливает она наконец, запрокидывая голову и быстрым движением руки стирая со щек предательски выкатившиеся слезы. — Я просто очень устала. Извините, мне нужно… — Чашка кофе? Джо открывает было рот, чтобы отказаться, но мысленно машет на все рукой и соглашается. Он наверняка начнет настаивать и выяснять причины отказа, как и те из проживателей миссис Кирк, кто пытался с ней познакомиться. Она слишком устала, чтобы спорить. У неё просто уже не осталось никаких душевных сил. *** … — Я сразу понял, что вы писатель, — говорит профессор Фридрих (Джо почему-то упорно кажется, что его имя Зигмунд) спустя какое-то время. Они сидят у него в комнате — небольшой, скромной, с большим количеством книг, и пьют кофе из побитых жизнью чашек с цветочным орнаментом. Джо невольно улыбается, вспоминая, что Эми тоже расписывала посуду. Она говорила, что её творчество выглядит бездушным, а у Джо всегда дыхание перехватывало, когда она смотрела как длинные, изящные пальцы Эми держат кисточку и кладут краску, постепенно соединяя воедино множество, казалось бы никак не связанных с собой мазков, из которых в итоге рождалось нечто прекрасное. В глубине души Джо всегда немножечко ей завидовала, ведь солнечная, выросшая в настоящую красавицу с манерами великосветской леди, невероятно талантливая младшая сестра всегда казалась ей ослепительно яркой и освещающей все одним только своим присутствием. Сама Джо никогда так не умела — она всегда была слишком невзрачной и неуклюжей. Разве что, сестре недоставало чуть-чуть ума, но ведь это не было слишком большой проблемой. Просто Эми была создана для общества, а Джо — нет. — И как же вы это поняли? — девушка интересуется чисто для поддержания беседы ради, не ожидая толкового ответа (у мужчин, по её мнению, вообще не очень хорошо в большинстве своем с подобным качеством), но… — Ваши руки. — Мои… — Джо переводит взгляд на свои пальцы, черные от чернил и, внезапно для самой себя, смущается. — А, ну да. Руки. — Я знал многих писателей, пока жил в Германии. Я преподавал в университете, но продал все, чтобы сюда приехать. — Почему? — кофе слишком крепкий и Джо добавляет себе ещё немного сахара. Теперь ей действительно становится интересно. А ещё — она начинает чувствовать себя лучше. — Германия уже совсем не та, что была когда-то. Она утратила то очарование, которое так часто воспевали Шиллер и Гете. Джо снова не может сдержать ностальгической улыбки. — Папа читал нам Фауста, когда мы с сестрами были маленькими. — Правда? — Ага, — настроение стремительно поползло вверх. — Знаете, какие строчки мне запомнились оттуда больше всего? Ты — то, что представляешь ты собою. Надень парик с мильоном завитков, Повысь каблук на несколько вершков, Ты — это только ты, не что иное… Профессор ничего не отвечает, даже не выказывает удивления, только смотрит на неё нечитаемым взглядом и улыбается, но эта улыбка — теплая, добрая, не обидная. Джо видит в его глазах искорки интереса и неловким движением заправляет за ухо выбившуюся из прически прядь волос. — У вас настоящий талант к чтению стихов, мисс Марч. — Спасибо, — искренняя похвала пробирается в сердце, согревая изнутри. Поддержка — то, чего ей так не хватало на душных и тесных улицах города, который так и остался чужим. — У нас с сестрами был свой театр. Я писала пьесы, а потом… — она замолкает, испугавшись собственной откровенности. — Вы скучаете по ним? — Да, очень, — чашка пустеет и Джо отставляет её в сторону. Теперь ей некуда девать руки и от этого она чувствует себя очень глупо. — И по Лори. Это срывается у неё прежде, чем она понимает, что сказала, но в сказанном нету ни капли лжи. Тедди Лоренс стал для них братом, которого никогда не было и ей действительно очень не хватало его общества. Тем более, что скорее всего их дружбе пришел конец. Любовь, как и брак, вечно испоганивает все хорошее. — Это ваша подруга? — Друг, — поправляет она его. — Он мне как брат. Извините. У вас столько книг… — Не смог распродать их, — Джо очень благодарна профессору за то, что тот поддерживает смену темы. — Тем более, что некоторые из них это как… возвращение домой. Если вы хотите, вы можете читать их. — Да, — чересчур поспешно говорит Джо. — Да, очень хочу. — Тогда, как насчет вот этого? — профессор ковыряется в стопках, а потом протягивает ей потрепанное издание Фауста. Джо взвизгивает от счастья и радостно хлопает в ладоши, словно маленькая. И дело не только в Фаусте, хотя, конечно же, в нем в первую очередь. Она ещё не до конца в этом уверена, но, кажется, у неё наконец-то появился друг. *** После того, как издательство Вулкан приняло к печати её творения, жить стало намного проще. Джо прочитала Фауста уже два раза, но пока так и не вернула — каждый раз, когда она открывала книгу, она снова оказывалась дома в Конкорде, рядом с папиным креслом у очага, в кругу сестер. Снова пахло маминой выпечкой и тем особым, волшебным запахом, который бывает только на рождество. А ещё — цветами в мамином палисаднике, дикими травами на холмах, речной водой. Детством. Ещё одной отдушиной оказались беседы с Фридрихом (ей все еще хотелось обозвать его Зигмундом). Его можно было спросить о таких вещах, как «как долго стрихнин растворяется в кофе, минут восемь?» и получить точный ответ, перемежающийся иногда какой-нибудь беззлобной шуткой. Они говорили о литературе, трансцедентальности, философии. Иногда Джо рассказывала о доме, а он слушал и улыбался. Но мог и высказаться. — …Эми не очень умна, — говорит Джо. — Почему же? — Она… — аргумент, так убедительно звучавший в голове вдруг показался ей очень глупым. — Не особо читает книги. И хочет выйти за богача. — Она должна выйти за бедняка, как ваша старшая сестра? Мэг, кажется. — Что? Нет, вовсе нет! Просто… — Разве ум заключается в книгах, Джо? Разве вы не помните Фауста? Я богословьем овладел, Над философией корпел, Юриспруденцию долбил И медицину изучил. Однако я при этом всем Был и остался дураком. В книгах заключаются знания, да, но не все люди любят именно книги. А некоторые просто не могут читать. Но разве это делает их глупыми? Ведь знания можно получать и по другому, а житейскую мудрость — только из жизни, никак иначе. — Но… — Не стоит ставить себя выше сестер только потому, что вы читаете много, а они — нет. Джо возмущенно фыркнула, назвала его надутым, ничего не понимающим индюком, и ушла к себе, хлопнув дверью. Правда, на следующее утро поостыла и даже пришла к выводу что он прав, устыдившись самой себя. Пришлось идти и просить прощения. *** — … Конституция отрицает права женщин и чернокожих! Фридрих (она уже почти не хочет назвать его Зигмундом) пригласил её присоединиться к его гостям. Китти и Минни убежали по своим делам — их уроки на сегодня были закончены, ответ на письмо из дома был отправлен. Джо то и дело порывалась вернуться домой, но родители и Бет убеждали её, что все не так уж и плохо. Не то, чтобы она им верила, но и уезжать пока не стремилась. Как и думать о причинах, побуждающих её остаться — в последнее время она слишком часто писала родным про Фридриха и время от времени её это напрягало. Но не сильно — ведь разве писала бы она реже, будь на месте германского профессора их милый Тедди? Тедди, который стал им как брат. Тедди, которому она разбила сердце и который теперь обречен страдать всю жизнь, потому что вряд ли такой как он способен полюбить другую. Тедди, который не отвечал на её письма, так что после пятого послания ушедшего в никуда Джо просто перестала писать ему. Но её утешал тот факт, что по хотя бы в Нью-Йорке она встретила человека, видящего в ней исключительно дружеское лицо. И теперь она сидела в его комнате, в небольшой компании его знакомых мужчин и пила вино (просто так, а вовсе не потому, что простужена, как это бывало обычно), ведя разговор на равных. Конечно, её сначала пытались вытеснить из разговора, но Фридрих дал понять, что он этого не потерпит. Джо внезапно подумалось о том, что его кудри напоминают баранью шерсть. И на ощупь, наверное, жесткие. Девушка подавила внезапный порыв дотронуться до мужской головы и переключила внимание на разговор. — … к тому же, уже приняли пятнадцатую поправку! — Но зачем даме голосовать, если у неё есть муж? — Потому что они милы по натуре. Лично я полагаю… — Я не вижу никакой логики в том, что женщина должна голосовать из-за своих хороших качеств, — перебила его Джо. Её щеки раскраснелись, а глаза засверкали. Эмоции били в голову так, что дыхание перехватывало. — Разве мужчины голосуют потому, что они милы духом? Женщины должны голосовать потому, что они такие же люди! У нас тоже есть мысли, и таланты, чувства... И теперь, когда рабство наконец-то искореняется, а человечество благодаря этому делает огромный шаг вперед, вы ставите женщин даже ниже, чем чернокожих! Это просто… отвратительно! Вино слегка кислит на языке, и, если честно, оно абсолютно дрянное, но Джо нравится спорить на равных (и побеждать) рядом с другом, который с фирменной ободряющей улыбкой говорит, что у неё есть задатки на блестящего адвоката. И пить вино тоже — нравится. С Фридрихом вообще очень просто быть самой собой, и это здорово. Потому что именно в такие моменты Джо чувствует себя живой. *** — Выходи за меня, — говорит Фридрих. Джо все еще считает брак не более, чем выгодной экономической сделкой. Но теперь, после всех тягот разлуки с родными и невосполнимой утраты Бет, после исподтишковых наблюдений за Мэг с Джоном и Эми с Лори; после открытия в себе своего собственного чувства, такого сильного, что при надобности она умерла или убила бы за него без раздумий, ей вдруг начинает казаться, что всё это не так уж и страшно если ты выбираешь действительно своего человека, который не будет мешать достигать поставленных целей, но будет опорой и поддержкой. Как и ты будешь такой же опорой и поддержкой для него. Говорят, что между тобой и другим человеком всегда ровно десять шагов навстречу, пять из которых — твои. Джо почему-то думает, что этим предложением Фридрих закончил свои пять шагов. И что она дико рискует, можно даже сказать — предает свои собственные убеждения, но страха почему-то нет. Этот паршивец Тедди был прав когда-то насчет неё. Как, впрочем, и она насчет него. И как так вышло, что в какой-то момент она решила, что он не сможет любить никого, кроме неё? Да и какое это имеет значения сейчас, когда кажется, что в мире нет никого кроме неё и Фридриха (и почему ей хотелось назвать его Зигмундом, хотя его имя прекрасно ему подходит?). Под одним зонтом, в черноте и пелене дождя. И как могла она, всегда гордившаяся собственной проницательностью, проглядеть такую очевидную вещь, как их взаимную влюбленность? — Конечно. Она тоже сделала свой пятый шаг.