Memento mori

      Ему четыре, а этот мир прекрасен.       Он взрывается запахом озона после осеннего дождя, свежевыжатого апельсинового сока по утрам, вспышками салютов по праздникам; терпкими винными нотками на языке после впервые случайно попробованного алкоголя, первым снегом в середине декабря, бликами луны на искусственном озере возле дома. Отыгрывает нотками ванили в домашней маминой шарлотке, веет триумфом ярких картинок героев из телевизора, играет красками рассветов на струнах атмосферы бессонных ночей и ощущается в каждом глотке виноградного ароматизатора в чае.       Ему четырнадцать и его вечные спутники — взрывы, унижения и поломанные мечты.       Бесконечная влюблённость в саму концепцию героя, восхищение их жизнью, силой, свободой мысли — почти маниакальная одержимость длинною в жизнь. Он видит себя среди них, плечом к плечу с легендами — прошлого, настоящего и будущего — видит себя спасителем отчаявшихся, светом для заплутавших. Но ему четырнадцать и сейчас он сам нуждается в спасении.       Хочется верить в судьбу, в эти глупые слова учителя по физике: «Если чего-то желать всей душой, Вселенная сделает всё, что бы это оказалось реальностью».       Реальность взрывается потом с нитроглицерином на руках у четырёхлетнего мальчика, с которым он дружит. Реальность, в которой Изуку не имеет причуды, реальность, где его предназначение никогда не выйдет за пределы снов и детских фантазий. Суровый взрослый мир, где на часах три ночи; это время для писателей, чьи мысли полны слов тех, кто находится за гранью бумаги и найдёт путь через печатные буквы страниц сотен книг. Время алкоголиков, пытающихся утопить своё горе. Это не время любовников, уснувших в руках друг друга, и уж тем более — не время для четырёхлетнего мальчика.       Спустя десять лет Изуку понимает, что три часа ночи — всё-таки его время; время тех, кто безвозмездно любит, будучи одиноким, но готовым отдать всего себя. Время тех, кого никогда не полюбят в ответ.       Ему четырнадцать и он — объект травли и козёл отпущения для друга детства.       Возможно, он бы смог мечтать дальше, ночами смотря на звёзды и ища хоть какой-то знак от этой чёртовой Вселенной. Быть может, ему удалось бы жить в своём жалком иллюзорном мирке, где даже беспричудный может стать героем. Но даже сильную волю можно сломить за десяток лет беспрерывных унижений от близкого ранее человека, даже самые сильные мечты могут разрушить слёзы и извинения собственной матери (ему всего-то нужны были слова поддержки, плевать какие).       Ему уже четырнадцать, а реальность продолжает ранить тупым кинжалом в грудь.       Но он научился врать, что всё в порядке. Нет мягкого способа сказать, что он всего-то забывает вздохнуть от боли, вместо этого спрашивая, что на обед. Изуку учится всю жизнь, как делать элементарные вещи, вроде есть, когда ты голоден, или ежедневно застилать кровать; он всё ещё учится говорить слова, которые отдалённо, под определённым ракурсом, могли бы сойти за правду. Но он всё ещё засыпает с надеждой, задыхающейся меж сжатыми пальцами, влюблённый в силу и стойкость луны и солнца, неизменно появляющихся на небосводе. Мидория перебинтовывает ожоги на плечах, слышит в голове крики одноклассника и не понимает, почему это считается силой, которая когда-то будет спасать других, если она не приносит ничего, кроме боли.       Здесь всё ещё есть столько фруктов, которые он никогда не пробовал, великолепно-прекрасных песен, которые никогда не слышал; животных, цветов и деревьев, о которых он не знает, океанов, силу волн и мягкость песков на берегу которых он никогда не ощущал. Столько книг, которые он ещё не прочёл, бесчисленное множество историй, которые ему неведомы. Душ, которые он мог бы спасти. Земля, жизнь, весь этот мир — невообразимо захватывающие, уносящие в глубины времён человеческое сознание вещи.       Ему четырнадцать, и этот мир больше не интересует его.       Он рад, что мать не слышит, как, свернувшись на полу, он ночами плачет, потому что эта не та жизнь, о которой он мечтал. Изуку рад, что никто никогда не узнает о мыслях, вечно сидящих на подкорке его сознания. Наверное, если и есть в мире вещь, которую так любят Боги, так это трагедия. С крыльями, что сгорели под палящим солнцем, и мальчишками, отправившимися на корм рыбам.       Хотелось спросить у отца, которого он никогда не видел, за что ему нужно просить прощение: за то, кем он является или за то, кем он не является? Просить рассказать мать, должен ли он сожалеть из-за того, кем стал, или из-за того, кем он не стал? У каждого человека есть такие слова, — о, а сила слов воистину велика, — которые способны разрушить его, низвергнуть в самые пучины ада. Изуку слышит их ежедневно, десять лет подряд. Он хотел стать сильнее, закалить своё тело, сердце и душу, верить в самого себя, но так же — не мог врать собственному отражению в зеркале, натягивая ежедневно улыбку, словно осточертевшую маску клоуна.       Изуку четырнадцать и его манит полёт. А сил противиться этому желанию уже нет.       А мир такой прекрасный, манит огнями города, затмившего своим светом звёзды на небосклоне — от этой притворности хочется блевать; но вместо этого он делает один, стремительный шаг в новый и неизведанный мир, а небо, небо меняется с землёй, ему даже кажется, что он стремительно падает вверх, игнорируя притяжение и все эти учебники физики, которые почему-то приходят на ум даже в такой ситуации.       Изуку уже никогда не исполнится пятнадцать, но единственное, о чём он жалеет — что не прочувствовал полёт раньше. Это чувство приближенности к ангелам в секундах от смерти, застывшем звуке и томительном ожидании, когда кровь обернется слезами, а кости — светом от нимба.       Бакуго четырнадцать, и он видит летящего вниз человека из-за стекла многоэтажки.       Мгновение длится вечность, замирая, позволяя увидеть блаженную улыбку, россыпь веснушек на лице и копну знакомых зелёных волос. Три минуты, чтобы спуститься на лифте с тридцатого этажа на первый и выбежать из здания — гораздо, гораздо дольше.       Знакомые волосы почернели, окунувшись в лужу крови, а глаза — стеклянные, с поволокой смерти, были широко раскрыты. Лицо, на удивление уцелевшее, было иссечено счастливой, смертоносной улыбкой. Он весь был воплощением боли, горя и отчаянья, следовавших за ним по пятам. Если бы Кацуки его не знал, то никогда не дал бы ему человеческого имени.       Его имени страшились бы люди, мечтая оттянуть время встречи с ним на как можно более долгий срок; он был бы копьём, поющим свою последнюю песнь в руках судьбы. Рок. Но перед ним был его одноклассник, обычный мальчишка, который не нашёл в этой жизни то, что хотел. Мальчишка, который шёл рука об руку со смертью, но без права выбора; наверняка, у смерти тоже поломанное сердце.       Кацуки пятнадцать и прошёл уже год.       И он знает, что это его вина. Вина будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, тихим шёпотом напоминая, что герой из него отвратительный, но не хуже, чем человек. Он должен был заметить, что мальчик, который выглядел добрым и нежным, словно ангел, в скором времени умрёт. Что его заберёт вулкан, он будет поглощён зыбучими песками или другими изощрёнными действиями Богов. Кацуки знает, что когда человек умирает, его глаза закрываются неестественно-неправильно, словно поломанные жалюзи на разбитых окнах заброшенного дома.       Кацуки пятнадцать и он бежит от себя с желанием отрубить руки, потому что они по локоть в крови.       Он искал способы всё исправить, но разве существует в мире причуда, способная воскрешать мёртвых и лечить искалеченные души? Это даже смешно, ведь настолько наивно-банально, но ценить начинаешь лишь после потери. И всё, что оставалось — лишь бежать-бежать-бежать. Бежать, потому что Деку погиб из-за него; потому что он не то, что не смог спасти, он даже не пытался.       На следующий день Мидория мог бы встретиться со своим кумиром, который открыл бы ему путь к мечте; через десять месяцев мог бы поступить в Академию и спасти девушку от серьёзных травм; мог бы помочь выбраться из пучины ненависти к отцу своему однокласснику; мог бы спасти от смерти шестилетнего мальчика, потерявшего родителей, и девочку, над которой всю жизнь проводили опыты.       Но мёртвые не могут ничего.