Мигрень

      Но… Ангуш всё же… Оказался прав. Болеутоляющие существуют. Кто бы знал… Но он не сомневался. Их употребление разрешено лишь с совершеннолетия, ибо они вызывают привыкание. Совершеннолетние — сами несут за себя ответственность. Это их выбор. И моим выбором было.       — Нет,— сказал я самому себе.       Слово отдалось жгучей болью.       Но на удивление она была даже в чём-то приятной. Я не хотел бы думать, что я — мазохист, но боль от совершения своих собственных решений была мне приятна. Когда я в чём-то уверен, я предпочитаю произнести это для себя в слух. Так я не смогу сойти с выбранного пути. Будет стыдно перед самим собой за то, что я обманул себя. Что та боль была напрасна. Потому, я был тверд в своём отказе от обезболивающих. Они мне не нужны. Я и без них чего-то стою… наверное.       Хах.       «Подобное я хотел бы услышать от тебя, отец. Пока ты ещё был в процессе смерти, мог ли ты сказать про себя, что ты счастлив, не используя обезболивающих? Ценил ли ты себя за то, что ты можешь работать без них? Стоило ли это всех мучений? Стоило ли это… твоего конца от переутомления? Стоило… ли?» — холодная влага прошла по щеке. След от слезы приятно холодил пышущую жаром голову, что охвачена ноющей, а периодически и режущей головной болью с тех самых пор, как я себя помню.       Если задумываться над этим — это печально. Если не думать — появляется время, чтобы сделать хоть что-то полезное в этот период от явления жизни, и до окончания процесса смерти. А значит, мой выбор очевиден.       — Прекрати. Прекрати, быстро. Эйч, дурак ты такой, прекрати, — говорил я себе… Но не мог подчиниться собственным приказам. Слезы не прекращали падать с моего подбородка на асфальт.       «Боже, а так уверенно затирал… Плакса ты! И ничего больше» — сказал голос в моей голове.       До ужаса знакомый голос. Да, это то, что сказал бы Ангуш.       — Если не прекратишь плакать по пустякам, вся пресная вода в мире закончится, — Ангуш хлопнул меня по плечу и присел рядом.       Его голос был резким и звонким, каким был всегда и даже пуще прежнего. За это его многие не любили, но в этой его привычке заключалась неподдельная уверенность в сказанном. В отличие от моего, вечно тихого и мягкого звучания, он был громогласным, но терпимым.       …       «Стоп, что?!»       — Ангуш?! — Я обернул голову вправо, к источнику болезненного шума.        Моему удивлению не было предела.       — Да, Эйч, — прямо рядом со мной, на скамье, перед приёмной комиссией одной амбициозной компании, куда я собирался на собеседование, сидел Ангуш.       Он улыбался, как в детстве, а взгляд его был умиротвореннее прежнего… такого далёкого прежнего.       — Вот как стало быть… Ты тоже сюда?       — А-Ангуш? — спросил я в пустоту, всё ещё не веря в происходящие.       Он спокойно сидел около меня, будто и не прошло тех лет. Я его хорошо помнил, ведь часто вспоминал и думал, как там его план… но…       — Эйч, ты чего? Ты будто призрака увидел. А я, между прочим, ещё не успел с процессом смерти завершить! — бодро шутил тот.       Слишком бодро. Глухая боль сменилась чередой колких выпадов рапиры, в направлении моего основного мыслительного органа. В глазах замелькали цветные вспышки, и я зажмурился. Неосмысленно начав потирать пальцами виски, я коротко выдохнул теснившийся в груди воздух. И по окончании долгих секунд тишины и рефлекторных действий, я собрался с силами вернуться в этот мир.       — Но… — с тяжелым выдохом вырвалось у меня начало мысли… ход которой, увы, уже я упустил. — Давно не виделись, — ответил я взамен любых придуманных мгновением ранее речей.       Ведь это было всё, что смог произнести я. Как ни жаль, но мне часто приходилось умолкать со своей мыслью, не успев начать или лишь сказав полслова. И виной тому — несчастный громкий звук иль отзвук, что вырвался откуда-то. Но не так часто этим звуком становится чужая речь…       — Хм… стало быть, и вправду, давно не виделись. Ахахаха! — засмеялся он звонко.       Я увидел, как несколько прохожих вздрогнули и отпрянули подальше от нашей скамьи. Мне и самому было больно слышать этот смех.       — Ох-ох, извини пожалуйста! Я совсем забываюсь, — шутливо перейдя на шёпот, извинился Ангуш дружелюбно.       Мне поверилось, что он действительно не пытался делать так намеренно. Атмосфера рядом с ним всегда была такой мягкой, дружелюбной… непринужденной, вязкой. Как было не затянуться в круговорот его стремлений, пускай его тон и мог принести боль. Но… уже сейчас я чувствовал, что всё совсем не так, как раньше. Былое не сравнится с этим.       — И правда, прошло много времени, но я никогда не забывал тебя. И когда увидел, подошёл к тебе как к лучшему другу… Каким ты был и есть для меня, Эйч, — говорил он, сдерживая голос.       Но отставив это, лишь его слова уже смягчали всё иное, неприятное…       «Ангуш… не забывал меня» — слова эхом разнеслись в моём разуме.       Волна приятного ощущения пронеслась от центра понимания, где появлялись достигшие моего осознания вещи, до самых краёв моего сознания, за которыми кончалась моя небольшая, не значимая головушка, и начинался внешний мир.       «Каким я был и есть для него» — вторились его слова, отдаляя боль на задний план.       — Да… Ангуш, я тоже не забывал о тебе, — сказал я, после чего смутился.       Но лишь оттого, что совсем не ожидал, что слова эти выдадутся мне настолько легкими. Было непривычно, что слова не отдавались тяжким чувством.       «Что это…» — хотел я подумать что-то, но       Нить моей мысли прервала боль. Боль от процесса. Она так нахлынула на меня, что я осознал её причину куда позже, чем испытал её влияние в полном объёме. В игравших пятнами красок глазах я не видел, как Ангуш достаёт из кармана телефон. Тревожащий воздух звон прекратился через мгновение после того, как я осознал его присутствие.       — Прошу прощения, — неловко улыбнулся мне друг. — Это таймер к назначенному времени собеседования.       — А… Ничего, — всё ещё с закрытыми глазами откликнулся я.       Но то было не ничего… Мои опасения подтверждались.       — Я пойду к двери, может, кто и встретит.       Ты всегда звучал бодро и будто не чувствовал такой сильной боли, как все, но…       — Пожелаешь мне удачи? — светло посмеявшись, спросил Ангуш, удаляясь от скамьи.       Даже ты бы не использовал телефон со звуком, если бы это было не так…       — Удачи.       Ангуш, ты… начал принимать обезболивающие, не так ли?

***

      Он ушёл. Я сидел на всё той же скамье.       «Телефоны со звуком… они никогда не были серьёзно востребованы. Кто намеренно будет подвергать себя усилению боли? Ведь куда проще использовать обычные, которые вибрируют, когда оповещают о звонке или назначенном времени» — об этом думал я, ведь ни о чём другом не выходило.       Но почему? Почему для меня это важно? Разве… это плохо? Плохо ли, что он использует их?       «Это ведь… его выбор» — убеждал я себя.       Но отчего-то это совсем не работало. На душе становилось паршиво.       «Почему… почему мне так плохо от мысли, что он принимает обезболивающие? Я завидую? Я злюсь? Я в печали? Что со мной?!» — и всякий новый вопрос оставался без ответа.       На эти мысленные крики Мигрень реагировала не лучшим образом. От зудящей тяжести, что отчего-то воспарила к верху черепной коробки и будто жаждала вырваться наружу, разорвав костяную чашу, как плотный картон. Моё лицо скорчило. Каждая мимическая мышца сочла своим долгом напрячься, задергаться как подстреленный заяц. Но от этого был хоть какой-то прок… необъяснимо как, но как-то это притупляло боль. И перетерпев, вернув стабильность в процесс своей Мигрени, я решил откинуть весь этот ворох вопросов, выбрав один. Пересмотрев его, от остальных я мог бы и отречься. Он стал самым главным для меня.       «А вот с чего это вообще я заключил, что Ангуш принимает их?» — обозначил я то ясно.       И ведь правда. В нём в первую очередь есть толк и смысл. Ведь, на самом деле, я ничего ещё не знал наверняка. А телефон со звуком имеет ещё одно объяснение, что могло перевернуть весь мой вывод, малость поспешный и абсурдный.       «Его используют и для того, чтобы быть уверенным в пробуждении. Уверенным в том, что оповещение пропустить нельзя. А с целеустремленным характером моего друга… Почему бы ему не использовать такое? Он мог перетрудиться перед этим днём и завести будильник со звуком, чтобы всё было на точном расчёте. Ангуш верит в свои способности, но он не глуп, чтобы отрицать физиологию и неконтролируемость процесса сна» — размышлял я.       И вместе с тем, мне становилось легче.       «Да… Это вполне возможно, даже наверняка, это именно так» — утверждающе заверял себя я. — «Почему это не может быть так?»       И я не стал противиться боле. Мне было легче так. И со спокойными мыслями, с на удивление легкой головой я сидел на скамье, покуда не дождался собственного выхода. Но перед этим, я увидел Ангуша. Он вышел из дверей с привычной улыбкой и легкостью в шаге. Он сказал, что мне стоит поторопиться. Но я не мог уйти не сказав ему ни слова.       — А-а-ам… Как прошло?       Тот посмотрел на меня своими сияющими зелёными глазами и с бодрой дружеской улыбкой произнес:       — Отлично. Не стоит ничего бояться, по сравнению с устной частью экзамена по родному языку — это просто беседа в школьном автобусе, — он непринужденно посмеялся и помахал мне на прощание рукой. — Я замолвил за тебя словечко! Уверен, такому человеку, как ты, они не откажут.       …       Выслушав его слова, я подошёл к той самой двери. Я не вызываю у него никакого сомнения в том, что смогу пройти… Это очень даже лестно. Я не мог не заиметь позитивный настрой. Но из-за этой славной встречи с Ангушем только после собеседования я вспомнил…       У нас были разные экзамены. Мы ходили в разные старшие школы. Мы не виделись много лет. И я не мог знать, насколько тяжело мне обошлось то, что я не вспомнил это раньше. До того, как вошёл в эту дверь.