Он улыбается

— И что ты теперь собираешься делать? — струны редко звенели под пальцами Чеса. — Не тупи. Глэм через силу поднялся с кровати и теперь шагами измерял комнату. Самое страшное теперь позади, думал он, и если раньше был страх, то сейчас не осталось ничего. Глэм забыл его и вместе с ним забылись все другие чувства в доме, в котором его больше никогда не будут ждать. Он знал, что так правильно, и он должен чувствовать себя свободным, но вместо этого он не чувствовал ровным счетом ничего, и разве что это его совсем немного пугало. — Сначала заработаю пару сотен долларов, а потом сниму квартиру в заводском районе. Или куплю трейлер. — Это ты тупишь. А до тех пор где окантовываться будешь? И где ты видел трейлеры за пару сотен? Даже наше помойное ведро дороже будет. Пальцы Глэма сошлись на переносице. Его уже порядком утомили разговоры. Он знал, что ведет себя как неразумный мальчишка, но что еще он мог ответить? Его бесил этот взгляд, который словно умолял ответить, в то время, как Глэм не мог найти ответа даже для самого себя. Он снова плюхнулся на кровать рядом с Чесом и уставился на свои руки. Глэм, кажется, запутался в том, что ему нужно чувствовать, он каждый день проживал, будто вчерашнего не было, каждый день — новый; новые лица родителей, новое лицо Лидии и Рофта, даже сам он вставал утром и был пустым сосудом, который уже к вечеру станет переполненным и разбитым. Но сейчас. Сейчас он чувствовал все одновременно и вместе с этим — ничего. Глэм наконец-то знал, кто он такой, оттого и все окружающие приобрели форму и все встало на свои места, хотя по правде не было ничего. Ему сейчас приходилось строить свою жизнь, как он строил модель города — деталь за деталью. И это была до смешного примитивная аналогия, что он даже улыбнулся своим мыслям. — Оставайся тут, приятель, — невзначай бросил Чес с трудночитаемым выражением лица после долгого молчания, и это так и осталось висеть в воздухе без ответа, потому что Глэм и без того знал, что другого выхода ему не светит. Чес тоже это знал, поэтому поднялся, положил гитару и ушел на улицу, чтобы дать Глэму возможность избавиться от этой ядовитой улыбки на его обесцвеченном лице. Только вот ему самому стало лишь гаже от мысли, что его жалеют, что его подобрали, как раньше он подбирал хлам. Но он все еще улыбался.

***

— Я договорился. Вся сцена в нашем распоряжении с десяти до половины двенадцатого. Это даже больше, чем нужно. Я прям боюсь, что ты устанешь и заснешь, — ехидно хихикает Чес и пихает Глэма локтем в бок. Сегодня у них впервые за две недели будет концерт: им предложили выступить на разогреве за сущие гроши, но было бы глупо упустить и этот шанс, к тому же Глэму хватит даже несколько десятков баксов, чтобы почувствовать себя чуть меньшим нахлебником. Теперь, когда он бросил консерваторию, путь классического музыканта закрыт для него навсегда и перспектив у него, откровенно говоря, не было. Сейчас он был безобразен в этих рваных куртках, с копной сальных волос на голове и репутацией бездомного панка, и вместе с тем он знал, что еще раз наденет выглаженный костюм только на похоронах отца и никогда более не коснется той жизни. Трудно сказать почему, но такой расклад вещей его устраивал чуть больше, чем полностью. — Смотри аккорды не перепутай, дурила, а то лифчиков на сцене точно не увидишь, — отшучивается Глэм, пока сушит ногти у форточки. Чес захлопал глазами, но умело парировал. — Малыш, тебе таких слов знать не положено. Глэм плохо запоминал выступления, все они смазывались в одну здоровенную вспышку музыки и звука, он смотрел поверх толпы и свет софит жег ему глаза. Он стирал пальцы в кровь, но не слышал звука, и разве что чувствовал, как его нервы и все его тело вытягивалось в струну, как только по толпе проносился рев, и его самого обдавало жаром. Уже после, сидя в гримерке, раздетый по пояс и потный, он смаковал чувство остаточной эйфории и вертел на языке какие-то странные, несвойственные ему слова. Чес их озвучит, они ему идут. А Глэм лишь улыбался, и этого было достаточно. — Амиго, это было бомбически круто, нет, это было крышесносно. Я такой бам, бам, и вся толпа взорвалась, видел? Я думал, что прям там обоссусь от счастья. И все-таки не надо было так много пива перед выступлением пить, — Чес развалился на плешивом диване и тяжело задышал в искреннем восторге от своей пламенной речи, а потом добавил уже спокойнее: — Когда придет время помирать, пусть это будет на сцене. Загадаю это на следующий день рождения. Наклонился и опустил пушистую голову на плечо Глэма. — Не облокачивайся — воняет, — брезгливо зашипел тот, но не шевельнулся. — Так это от тебя.

***

Так и прошло лето: оно пахло потом и улыбалось Глэму из зеркала, оно звенело аккордами и ревело пьяной толпой, и Глэм любил это теми чувствами, которые всегда были признаны им несуществующими. Тогда он выучил, что музыка не заканчивается Бахом или Шопеном; выучил, что музыка не существует отдельной жизнью, строгой и пуританской, но она дышит, она жестока, она добра, она созидательна и разрушительна, она — в нем и вокруг него. И Глэм дышал и жил вместе с ней, он был влюблен в музыку, как юноши влюблены в девушек, и — он уверен — даже больше. Это чувство нельзя было сравнить ни с чем другим. Глэм все улыбался и улыбался. За летом тянулась осень и впечатления, как бусины, натягивались на нитку воспоминаний. Казалось, что это безграничное поле, которое он, нет, они с Чесом исследовали вдвоем. Они созидали, и в конце концов Глэм сумел признать, что он существует не в отражении зеркала, а в музыке, что улыбается он на самом деле нотами и всеми сыгранными аккордами, вовсе не губами. Рот был ему больше не нужен, он все мог сказать, взяв в руки гитару, но улыбка все не падала с его лица. Зимой они были уже достаточно популярными, чтобы их звали в ночные клубы на всю ночь. Денег стало больше, а вместе с тем росли пивные банки, а напомаженные поклонницы с грозными байкерами все чаще заходили в гримерку после выступлений. Они успели завести много полезных знакомств в то время. Откровенно говоря, этим занимался один лишь Чес, а Глэм лишь по привычке сидел рядом и кивал, но и этого было достаточно, чтобы им пожимали руки и приглашали выступать снова, и снова, и снова. — Хорошенькая, — заметил однажды Чес, провожая взглядом крепкую девушку в ярко-алых колготках на стройных ногах. Они сидели в парке с гитарами за спинами. Концерт давно закончился, солнце уже выглядывало из-под горизонта и небо наливалось горячим румянцем. Глэм думал о том, что никогда не позволял себе такой роскоши: сидеть и смотреть, как солнце делает свою работу. Ему казалось, что именно так выглядит жизнь. Чес достал пачку и закурил. — Не знал, что ты начал курить. — Не начал, я просто заинтересован сигаретами — это принципиально разные вещи! Хочешь? Глэм молча покачал головой и взглядом отследил, как огонек лижет кончик сигареты прежде чем погаснуть. Он улыбался и потресканные губы его болели. — Уже прошло много времени с нашего знакомства, — промямлил Чес, и дым вышел через его ноздри. — Знаешь, у меня не было друзей до тебя. Просто вставляет, что мы можем так сидеть и курить. Вернее, только я курю, но ты типа здесь и это прикольно. — Очень глубокая мысль, Чес, набью ее готическим шрифтом на локте. — Согласен, херню спизданул. — Ага, — отозвался Глэм, но почувствовал, что этого мало. — Но я тоже… Начал Глэм и смолк, ошпаренный чужой рукой на своей щеке. Он не сразу понял, что его целуют, а когда все же осознал — вздрогнул, но и тогда улыбка не спала, только ошалело дрожала на его сером лице. Этот поцелуй пахнет горьким табаком, только и промелькнуло тогда в его пустой голове, когда Чес отвернулся и заворожился загорелыми облаками у горизонта, молча докурил сигарету без желания и бросил в траву. Глэм стушевался и не нашел никакой подходящей эмоции, а Чес был благодарен, что тот не спросил ничего в то утро и продолжал улыбаться. Глэм всегда улыбался. О любви Глэм вряд ли смог бы что-либо сказать, если б его спросили. Все, что он знал о ней, он прочитал в книжке, когда ему было десять лет. Но не важно, сколько ему — десять или девятнадцать — он никогда не встречал ее ни в одном из ее проявлений. И даже оказавшись к ней лицом к лицу, он ни за что бы не признал в этом чувстве любовь. В детстве он шагал ей навстречу, тянул ручонки, как птенцы тянутся раскрытыми клювами к матери, но в конце концов получал что угодно, только не любовь. Из мучительного воспоминания это давно превратилось лишь в противное, и теперь ему нужно только лишь перебороть эту секундную слабость. Что ж, рассуждал Глэм, сейчас он любит музыку и это, наверное, единственная эмоция, о которой он отдает себе отчет. Может, он хотел бы спросить об этом Чеса, но эта мысль неожиданно вызывала в нем резонанс, и он спутал что-то липкое в желудке с раздражением и злостью на себя — он забивает голову пустяками. Со временем Глэм привыкнет и к этому новому впечатлению, решил он, придавая лицу вид равнодушия, и записал ноты для новой композиции. Как привыкал к любой другой эмоции. Он найдет ключ и адаптируется, и это станет пустым местом, что ему останется лишь улыбнуться этим глупым мыслям. Когда чувства атрофированы, не остается ничего другого кроме улыбки на лице. А любовь? Она так и осталась в книге и нотах.

***

Когда Чес поцеловал его во второй раз, они были в трейлере. За дверью храпела его мать, пахло перегаром, а из окна тянуло влажной после дождя землей. Уже вечерело, и к ночи у Глэма всегда просыпалось желание играть, поэтому он по обыкновенному перебирал струны и знакомые мотивы System of a Down лились из-под его пальцев. Чес валялся рядом, ковырял под ногтем старой зубочисткой и, казалось, дремал, а потом просто вскочил и поцеловал: дотронулся своими губами до твердой растянутой дугой улыбки. И все. Ничего не изменилось и мир остался прежним. Чес откинулся на подушку и отвернулся, разве что зубочистка его больше не интересовала. На этот раз поцелуй пах мятной жвачкой, подумал Глэм и заиграл Lonely day. Позже это стало привычкой. Чес целовал, когда ему вздумается, хватал за плечи и ерошил волосы, как будто это всегда было в порядке вещей. И начал загадочно, как Мона Лиза, улыбаться, хотя, честно говоря, это была всего лишь гаденькая, по-крысиному сложенная улыбочка, появляющаяся каждый раз, как Глэм недовольно фыркал и отпихивал его от себя. Нельзя было сказать, что Глэму это было противно, у него в принципе мало что вызывало отвращение, однако то, какие чувства резонировали в нем, заставляло его чувствовать себя дураком. И тем не менее, Глэм оставался чересчур рациональным, чтобы углубляться в эмоции. Ранее у него никогда не было друзей, тем более девчонки. И Глэм выбрал это оправданием.

***

Чес был далеко не дурак, даже если старался создавать такое впечатление, это было неправдой. Выглядел он абсолютно по-дурацки: старые лохмотья, вечно грязные ногти на мозолистых пальцах и эта слишком уж комичная дырка между зубами. Глэму не особо был симпатичен его внешний вид даже несмотря на то, что большую часть времени он выглядел точно так же. И все же. Все же, он знал, что есть в Чесе что-то такое, совершенно ему незримое, что-то дальше засаленой куртки и пьяных глаз, неотрывно следящих за каждым его движением. Глэму казалось, будто тот, как чертова Мона Лиза, будет смотреть на него, где бы он ни был. Но главным вопросом Глэма оставался все-таки вопрос о том, что Чесу в принципе нужно от него. Во всех смыслах этого слова. Однажды Глэм взял и спросил напрямую. — Не знаю, — без паузы ответил он и зажмурился от улыбки, как будто произошло что-то приятное. — Ты гей? — Вау, друган, ты сегодня прям разговорчивый, — хихикнул он. — С чего ты вообще взял? Глэм почувствовал досаду и легонько жевал губу, прежде чем ответить. Это больше походило на игру в шахматы, неверный ответ — и он так и не разгадает загадку по имени Чес. Он думал об этом только пару секунд, но это уже злило. — Ты хочешь со мной секса? Я не против, мне в общем-то все равно, — шах. Глэм повесил рубашку в шкаф и теперь откровенно смотрел в наглые глаза Чеса. — Если бы хотел, давно бы получил, поверь, — сладко тянет он; мат. — Шутка, дружище, не будь таким серьезным, мне просто нравится твоя раздраженная морда. Эй, я же вижу, ты улыбаешься. Голос у него был хриплый и как будто надломанный. Глэм, уже заранее зная, что Чес больше ни слова не бросит, хотел было сказать, что он всегда улыбается, но слова застыли в горле и только губы беззвучно зашевелились. Остаток дня Чес вел себя нарочито развязно, он много курил и не смотрел на Глэма, хотя и знал, что тому все равно. И это была лишь одна из причин, по которой Чес мог бы заслуженно ненавидеть его. Он думает об этом дольше, чем необходимо, и даже когда Глэм начинает разговор о пустяках, только лишь за тем, чтобы показать, что между ними ничего не изменилось, Чес чувствует нарастающее волнение, и грудь распирает воздухом. Потому что Чес хотел, чтобы изменилось. А Глэм все улыбался, только теперь в этой улыбке было что-то жалостливое.

***

Глэм был слишком пьян, а Чес слишком настойчив. Они оба знали, что когда-нибудь это случится, нужен был только повод. И он настал. Они были в клубе, их выступление давно закончилось и им оставалось только осушать стаканы сидя за баром и отвечать на вульгарные шутки. Потом Глэм сказал, что его сейчас стошнит. Чес нашел его лежащим на стульчаке в кабинке без двери. Он сумел поднять его и Глэм наспех умылся, а потом… В общем, потом они просто переспали в кабинке не обделенной дверью. Это был просто секс — ни больше, ни меньше. В нем не было романтики или страсти, только простое желание близости или, если угодно, обладания. Глэм никогда в жизни не представлял себе секс, а если б даже думал об этом, то в его мыслях это точно было бы не так: не так душно, не так грубо, не в грязном туалете и не после того, как его чуть не стошнило. Все кричало о неправильности, каждое прикосновение Чеса, каждый его гортанный вздох, дрожь в теле Глэма и даже его неуместная улыбка — все давно перешло границу нормальности, что Глэм даже перестал себе отдавать отчет о происходящем. То ли алкоголь бил в голову, то ли еще черт знает что, но вот щекочущее чувство между лопатками и почти щенячье удовольствие он в тот момент не променял бы ни на что другое. И чужие руки, сжимающие его запястья, казались единственным, что поддерживало его в сознании. В конце концов, думал Глэм, когда они сидели под деревом и выкуривали одну сигарету на двоих, Чес единственный, кто есть у него. А он в свою очередь единственный, кто есть у Чеса. И так уж сложилось, что одинокие люди стремятся быть все ближе и ближе, как воробьи на проводах. И до тех пор, пока это не начнет приносить неприятностей, Глэма такой порядок вещей будет устраивать. А если что-то пойдет не так? Что ж, он всегда сможет улыбнуться.

***

— Ревнуешь? — Чес сбросил пепел в переполненную пепельницу и его глаза прочертили линию от лба до подбородка Глэма. Он знает ответ, но спрашивает больше для себя. Эдакая ехидная крыса, которая упивается собственными терзаниями. Чес ненавидит себя за эту минутную слабость, но знает, что завтра уже не вспомнит об этом, и это придает ему уверенности. За вечер к нему с недвусмысленными намеками подходила уже третья дама. И несмотря на то, что она была очень даже в его вкусе — так казалось Глэму, — Чес отшучивался и оставался на месте. Изредка крепко сжимал глэмово запястье, но потом, точно опомнившись, отпускал и снова курил. — Чушь какая. Можешь хоть передо мной ее разложить, — бросил Глэм, грубее, чем хотел, и проводил отвергнутую девушку взглядом. — Мы вместе только потому, что нам обоим это удобно. И к тому же… — и смолк. «Мне удобно только с тобой,» — подумал Чес, но ответил лишь выражением усталости на улыбку Глэма.

***

Все закончилось, когда Глэм… Нет, неправильно. То что не начиналось оборваться не может, однако Чес и даже Глэм почувствовали, что струна лопнула и то, что было у них, теперь навсегда сравняется с прошлым и останется нетронутым навечно. Но было бы ложью, скажи Чес, что ему действительно все равно, что он растопчет свои чувства, как топтал их Глэм. Он так и не смог понять за столько лет, что чувств у Глэма никогда и не было: от родителей в наследство ему остались лишь улыбка и зияющая пустота там, где у Чеса сейчас саднило и нарывало. — Ты ее любишь? — Чес ругал себя за непозволительную дрожь в голосе, но его лицо осталось на удивление неподвижным, как будто отлили гипсовую маску и надели на место, где должна выражаться скорбь. Глэм слишком хорошо знал Чеса, поэтому понимал, что какой бы ответ он ни выдал — ему не поверят. Он с полминуты обдумывал сказанное и только тяжело вздохнул. Любит ли он ее? Этот вопрос априори не может существовать. Глэм только сейчас осознавал, что загадку Чеса ему не разгадать никогда по одной простой причине — тот чувствует слишком много, а Глэм — абсолютное ничего. Они изначально были в неравных условиях, и в то время как Чес видел мир трехмерным, ему самому был доступен лишь интеллект, а ум в свою очередь никогда не мог восполнить недостаток эмоций. У Виктории же эмоций много, кому-то может показаться, что даже слишком. Однако Глэм понимал, что ее чувств с лихвой хватит и на него тоже, эдакий нескончаемый запас впечатлений, который будет держать Глэма на плаву социальной жизни. Звучит цинично, но это чистая правда. Даже если Виктория не обладает высоким интеллектом, в привычном понимании этого слова, у нее есть нечто намного более важное — интеллект эмоциональный. И в конечном счете все сложится так, что они компенсируют недостатки друг друга. Виктория была бы удобным партнером, рассуждал Глэм. И все же, любит ли он ее? — Да, — в конце концов услышал Чес. — Ясно, — как будто подытожил он. Глэм поймал себя на мысли, что узнает в Чесе закат. Он отгорел свое и теперь вяло валился за горизонт. Щеки его впали и вся его фигура представляла из себя вид понурый и сникший. Глэму казалось, что тот похож на него самого прежнего, когда он еще был Себастьяном, только вот Чесу сбегать некуда, он уже достиг своего потолка, что остается только расти вниз. — В конце концов, я всегда знал, что ты выбрал семью. Глэм чувствует себя так, точно его ударили в живот. Мир в одну секунду сузился до одного него на скамейке рядом с тощей фигурой в рваных одеждах. Чес поднял на него взгляд тяжелых темных глаз, и все тело Глэма покрылось животным ужасом, которого он никогда не знал. Чес улыбался. Вернее, его губы были натянуты в уродливой гримасе, а глаза по-прежнему стенали и умоляли о чем-то, что никак нельзя было прочитать. Глэм всегда был занят лишь собой одним и никогда ранее не замечал, что улыбка у Чеса точно такая же, как и у него. Чес улыбался, а Глэму хотелось плакать.