Потому что жил я во грехе

Когда Муравьев-Апостол сорвался с виселицы, он услышал падение тела рядом и до последнего надеялся на чудо, а точнее на спасение Мишеля. Но упал Каховский. Миша остался висеть. Почему? Именно этот вопрос Сергей задал Бестужеву, когда тот в свой день рожденья начал нести, как тогда казалось, чушь о мучительной, нечестной смерти. С чего он так решил? Этот юноша - розовощекий от вина и от вины. Вины за любовь. За испорченную дружбу. Потому что живу во грехе. Ответ странный и непонятный для Муравьева. Ну пил, буянил иногда, кто ж по молодости не ошибался? Но взгляд у Мишеля был тяжелым и серьезным, будто и не двадцать три ему исполнилось. Что случилось, Миш? Интонация обеспокоенная, выжидающая дает понять, что от ответа не уйти. Как не уйти теперь из союза, из полка. Теперь для Миши существует два пути: к губам Муравьева или вон из жизни. Довольно-таки трагично, но что поделать, не каждый день рушишь свою жизнь. Поцеловать тебя хочу. В поцелуях между друзьями не было ничего предосудительно, потому что и не было там ничего интимного, разделенного только между двумя. Всегда это было проявлением радости, поддержки. Это было приветствие после долгой разлуки. Ну так целуй, день рожденье как-никак! Праздник. А целовать Апостола хотелось по-другому. Целовать со всей страстью, любовью, со всем обожанием и восхищением. Хотелось показать через прикосновение губ все чувства и страхи молодой трепещущей души. Хотелось не дружеского поцелуя. Я тебя по-настоящему поцелую. Как те француженки в борделе. К стыду своему Миша любил истории Муравьева о Париже, о войне и победе, о побежденном Париже. Женщины всегда неотъемлемая часть истории войны. Они не сражаются на поле боя, но они принимают на себя удар тяжелее - разъяренного, ожесточенного победителя, желающего мести и отдыха, тепла и ласки, исполнения своих желаний. Так целуй. Просто два слова, ради которых Бестужев был готов убить и умереть. Уже после, ночью, Серж спросил И это твой грех? Нет, любовь к мужчине не была для Мишеля греховной. Он боялся не ее. Его сковывал страх от той силы, которая появляется в нем, когда Серж просто смотрит, разговаривает, обнимает его. Рюмин понимал, что ни один бог его не простит, потому что рядом с Муравьевым он посигал на их абсолютную силу, показывал “сидящим на верху”, что человек может быть равным всевышним. Поэтому он остался задыхаться в петле в то ясное утро 1826 года. Боги не простили, но приняли его.