Среди волков

Изуку ловко перепрыгивает через могучие корни деревьев, что, словно шрамы, испещрили собой всю землю. Кора объята слоем тёмно-зелёного пушистого мха, в него можно зарыться пальцами, оглаживая мягкий ворс. Со всех сторон раздаётся щебетание птиц, что наперебой поют свои песни. В воздухе множество запахов, и каждый из них по-своему прекрасен. Не сдерживаясь, Мидория расплывается в улыбке и тихо-тихо напевает, вторя птичьей мелодии. Он наклоняется, чтобы ловким движением срезать у самого корешка очередной росток и бережно положить его в свою большую сумку с длинным ремешком, перекинутым через плечо. Лес — его страсть. Лес — его стихия. Лес — его дом. Мидория знает его от и до, каждую пещерку и каждую травинку. Наверное, в прошлой жизни он был одним из жителей царства природы, не иначе. Потому что лишь приходя сюда, парень чувствует себя так свободно и счастливо. Краем глаза он замечает сбоку большой кустарник. Среди сочных зелёных листьев ярким пятном выделялись белые маленькие цветочки, а под листвой тяжёлыми тёмными гроздьями свисали чёрные ягоды. Бузина! Изуку радостно рванул к растению и погрузился в зелёные дебри, что с распростёртыми объятьями приняли его, скрывая от посторонних глаз в своей листве. Омега пробирается всё дальше и дальше. Пока наконец не вылезает с другой стороны, бубня себе под нос, что корзинка, в последнюю минуту перед выходом впихнутая ему Тошинори-саном, сейчас очень пригодится. Всё-таки дальнозоркость его не могла не поражать! Как знал ведь! Срезав маленьким складным ножом гроздья ягод и аккуратно уложив их в корзину, Мидория кивает самому себе и принимается за цветки, предварительно достав из сумки чистый льняной мешочек. Он старается набрать столько, сколько позволит растение, чтобы не навредить ему. Ведь пользоваться природными благами стоит очень осторожно, а иначе можно даже уничтожить редкие образцы. Чего следует остерегаться больше всего на свете. Не будет растений, не будет леса — не будет жизни. Ведь лес и есть источник этой самой жизни. Пожалуй, в этот раз Изуку приготовит настой от боли в суставах. В последнее время Тошинори-сан часто жалуется на них. А дома как раз и петрушка есть, и крапива, вот теперь и бузина подоспела. Сегодня же всё сделает. Свежий ветер приятно ласкает лицо, развевая его просторную белую рубаху с длинными рукавами, закатанными до локтей и на всякий случай перевязанными бечёвкой, чтобы не мешали. Изуку вдыхает полной грудью и сладко жмурится, складывая нож и убирая в карман. Он втягивает аромат бузины в последний раз и отступает на шаг назад, уже собираясь подхватить корзинку, но обескураженно замирает, ощущая на языке вязкий стальной привкус. Мидория крутит головой, осматриваясь вокруг, его внутренний зверь настороженно навостряет уши, обоняние становится острее, позволяя едва ли не видеть красные всполохи запаха крови, что широкой лентой роится в воздухе, ведя за собой. И Изуку идёт, в один момент срываясь на бег, напрочь забыв о корзине с ягодами. Ноги чисто по памяти перескакивают через корни, а тело ловко изгибается, обходя плотные стволы, руки обороняют от хлёстких ветвей, что так и норовят погладить по лицу, оставляя после себя красные следы. Изуку резко останавливается, завидя на земле капли крови, редкой дорожкой ведущие дальше. Он немного замедляется, слегка вжав голову в плечи и достав нож на тот случай, если здесь есть кто-то опасный. Раненые откуда ни возьмись не появляются. Капли крови становятся чаще, в некоторых местах и вовсе становясь кляксами внушительных размеров. Омега делает несколько широких шагов и замирает от ужаса, перехватившего дыхание. Под одним из деревьев, привалившись спиной к стволу, полулежит-полусидит человек. Глаза его закрыты, да он будто и не дышит уже. Земля вокруг него измазана кровью. Кажется, что она везде, но Изуку старается не паниковать от вида красных брызг и подходит ещё ближе. Человек этот был странно одет для здешних мест: на нём были штаны, разорванные в нескольких местах, пропитанные с левой стороны кровью от большой раны на бедре; ни рубашки, ни жилета с оборванными рукавами — лишь красный плащ с воротником из белого меха, таким же запачканным, как и штаны, только теперь уже от ранения на плече. На груди висело несколько нитей разных по цвету и по форме бус. Запах крови забивает нос, хочется несколько раз громко чихнуть. Однако омега только морщится, осторожно присаживаясь рядом с раненым. Рукой Мидория аккуратно прикасается к его шее, исполосанной белыми линиями старых шрамов, и прижимает пальцы к сонной артерии, и изо всех сил прислушивается. Пульс равномерный, хоть и слабый. Живой. Изуку оглядывает его раны ещё раз. Начать он решает с ноги. Ножом омега быстро, но как можно осторожнее распарывает штаны мужчины прямо по шву, раскрывая рану. Кровь на коже уже подсохла, мешая рассмотреть всё лучше, но это не смогло скрыть от глаз парня главное. Это были следы зубов. Он удивлённо округлил глаза и резко обернулся назад, оглядываясь по сторонам. Но вокруг было всё так же: светило солнце, пробираясь сквозь дебри, пели птицы и дул лёгкий ветерок. Однако это точно были следы волчьих зубов. Ему уже доводилось лицезреть такое раньше: когда он был маленьким, к Тошинори-сану обратился за помощью человек, на которого напал волк. Его несильно покусали, но рана всё равно была ужасающей для Изуку-ребёнка. Вид распоротой кожи въелся в его воспоминания навсегда. Неужели и этому бедолаге досталось от волков? Это было странно… Волки жили стаями. Они обустраивались где-нибудь за лесами, на равнинах. Некоторые стаи оставались на одном месте многие века, о них ходило множество легенд. И это очень красноречиво говорило о том, что людей они не трогали, а иначе как бы до остальных дошли все эти слухи и легенды? До людей им не было никакого дела. Они вообще, можно сказать, были безобидными, если их не трогали. А некоторым жителям деревень иногда в голову взбредала всякая чушь, из-за которой те впоследствии сами же и страдали. Волки не терпели неуважения: если уж они стараются почтительно относиться к кому-то намного слабее себя, то почему те не могут проявлять почтение в ответ. Это элементарная вежливость. Только понять это могут далеко не все. Мидория коротко глянул на лицо мужчины и нахмурился. Неужели и этот зачем-то полез к волкам? Тогда ему ещё повезло, что жив остался. Но вдруг это на него напали без предупреждения? Всё-таки бывали случаи, когда волки тоже проявляли агрессию. Однажды какой-то одиночка пробрался в одну из деревень и обворовал курятник, напав при этом на сторожа, которого покусал так сильно, что бедолага несколько дней метался в горячке. И такое было не единожды. За это люди не любили волков. Слишком непредсказуемые они были. Сегодня так, а завтра по-другому. — Эй! — зовёт его Мидория. — Вы меня слышите? Никакой реакции нет. Быстро развязав бечёвку, Изуку распускает один рукав, чтобы разрезать ткань на лоскуты и быстро перевязать ногу. Рана от давления снова начинает кровоточить, но омегу этим не испугаешь. С рукой сложнее. Плащ оказывается крепко закреплён ремнями, продетыми под мышками. И Мидория не решается тратить время на расстёгивание этой абракадабры, поэтому он просто накладывает повязку. Оглядев перевязанные раны ещё раз и убедившись, что повязки закреплены добротно, омега глубоко вдыхает и медленно выдыхает, собираясь с силами, которые ему сейчас очень пригодятся. Он присаживается на корточки, оборачиваясь спиной к раненому, и ухватывает его за ремни под мышками, поднимая. Разумеется, ему тяжело. Но оставить кого-то с такими ранами одного в лесу даже ненадолго просто невозможно, поэтому нужно отнести его домой, где они с Тошинори-саном всё промоют и обработают, нормально перевязывая, а не так, на скорую руку, как сейчас. Взвалив на себя мужчину, Изуку старается не медлить более, потому что знает, что силы его иссякнут слишком быстро. Он делает шаг, за ним другой. И так и идёт вперёд, оставив все вещи позади. С ними ничего не станется, ну а если станется, то это не так важно, как чья-то жизнь. Маленький домик стоял на самой опушке, огороженный плотной стеной возвышающихся деревьев. — Тошинори-сан! — закричал он, едва подойдя к домику, как можно громче. — Тошинори-сан! Тошинори-сан, помогите! Я нашёл раненого! Дверь резко отворилась, гулко скрипнув давно не смазавшимися петлями. На пороге показался помятый худощавый мужчина, очень болезненный на вид. Он выбежал ему навстречу, помогая дотащить человека до кровати. Но перед тем как уложить раненого, Мидория останавливается, оборачиваясь к Тошинори лицом, и просит: — Расстегните, пожалуйста, ремни, на которых держится плащ. У меня не было времени сделать этого, но сейчас он будет только мешать. Тошинори кивает согласно и ловкими движениями расстёгивает железные пряжки и снимает довольно тяжёлый плащ со спины мужчины. Тогда Изуку наконец-то укладывает его на постель, начиная снимать наложенные впопыхах повязки. Чуть гремя посудой, Наставник приносит в комнату железный тазик, ставит на стол и бежит за вскипячённым чайником. От кипятка вздымаются сизые облака пара, пока он льётся из носика в таз. Мидория рвёт тряпки на лоскуты и погружает их в воду, шикая от обжигающего пальцы жара. Они промывают раны, стирая засохшую кровь, и Тошинори наконец-то произносит вслух давно мучащую его мысль: — Его покусали… — Да, — подтверждает омега. — Но точно ничего сказать не могу, когда я нашёл его, он уже был без сознания. Тошинори смешал несколько настоев и пропитал полученной смесью тряпку, прикладывая к уже промытой ране, удивлённо глядя на линии рисунка татуировки чуть выше. А Изуку тем временем до конца разрезал ткань штанов, откидывая в сторону, и принялся промывать вспаханную кожу. Ноге досталось сильнее. Борозды были рваные и глубокие, словно в бедро вцепились и долгое время не отпускали. — Удивительно, как ему её не оторвали, — произносит Наставник отчего-то шёпотом, хмуро глядя на разрывы. — Да… Изуку всегда был немногословен в таких ситуациях. Поговорить они и потом могут, а сейчас от быстроты и точности его действий зависит чья-то жизнь. В этот раз перевязка идёт дольше. Парень делает всё ещё тщательнее, при этом затягивая потуже. Рана на ноге немного кровит, заставляя Мидорию недовольно цыкнуть языком. Смешав отвар из ромашки, шалфея и зверобоя, парень садится на изголовье кровати, запрокидывая голову мужчины назад, и с силой надавливает на его скулы, открывая рот и заливая туда отвар, массируя горло. Убедившись, что настой проглочен, Изуку отставляет стакан на тумбочку, где рядом, в тазу, лежат окровавленные тряпки, и укладывает раненого поудобнее, накрывая его одеялом. Остаётся только надеяться, что горячка, если и будет, то хотя бы накроет его не в полную силу. Но им в любом случае предстоит долгая мучительная ночь наблюдений и ожиданий. Наконец выдохнув, омега выходит из комнаты, не до конца прикрывая за собой дверь. Он трёт лицо, устало жмурясь. На кухне Тошинори заваривает им ромашковый отвар и угощает Мидорию сдобной булкой. Наставник молчит, и Изуку начинает первым: — Вы думаете, я поступил опрометчиво, спасши какого-то незнакомца? — глядя точно в чашку, спрашивает он. — Кто же знает, опрометчиво или нет. К тому же как будто в первый раз ты помогаешь незнакомым людям. С чего же именно сейчас спрашиваешь это? Парень неопределённо жмёт плечами, всё же беря чашку в руки и отпивая немного. Тепло растекается внутри, даря покой хоть на время. — Я, кстати, собрал немного плодов и листьев чёрной бузины. Правда, все вещи пришлось оставить в лесу… — Изуку смотрит в окно — ещё есть время до сумерек. — Собираешься за ними сейчас? — Пожалуй. Боюсь, что завтра на это времени просто не будет. Так что… — он в несколько укусов расправляется с булкой, допивает остатки настоя и поднимается с места. — А как вернусь, распорю на тряпки это, — Мидория улыбается, указывая на разорванную рубашку, что до сих пор на нём, и Тошинори не может не улыбнуться ему в ответ. Ему ужасно нравился столь оптимистичный настрой ученика, даже в самые безнадёжные случаи он находил в себе силы, чтобы продолжать бороться за чьё-то здоровье, спасая жизнь. — Иди-иди, а я пока займусь настоями. Ночью они нам очень пригодятся… *** Однако как бы ни был Тошинори дальновиден, в этот раз он ошибся. Ни один из свежеприготовленных настоев не понадобился. Изуку только менял повязки время от времени, протирая раны всё тем же настоем, который они использовали в первый раз. Несмотря на ужасные травмы, горячка решила обойти стороной этого человека. Всю ночь он проспал спокойно, даже небольшого жара у него не было, что сильно пугало Мидорию поначалу. Ему казалось, что мужчина просто мёртв, но нет. Пульс хоть и был слабый и медленный, однако красноречиво говорил о том, что он живой. День прошёл так же спокойно. А вот на следующий их незваный гость пришёл в себя. Рано утром омега снова ушёл в лес, а когда к обеду вернулся, застал бледного Тошинори на крыльце, явно ожидающего его. — Что-то случилось? — спросил Изуку, снимая с себя сумку. — Наш раненый проснулся. И в общем… Лучше тебе самому взглянуть, — Наставник забрал сумку и спустился по ступенькам, усаживаясь на предпоследней и начиная разбирать, что же принёс Мидория в этот раз. Парень пожал плечами и зашёл в дом. В отведённой раненому комнате было тихо, на всякий случай Изуку постучался, прежде чем заглянуть внутрь. И первое, что он увидел, шагнув за порог, был взгляд красных глаз, устремлённых на него. Мужчина явно был недоволен, он хмуро оглядел Мидорию с ног до головы, фыркнув неясно себе под нос, и сложил руки на груди. — Доброе утро. Хотя, скорее, день, — неловко произнёс он, присаживаясь на стул рядом с кроватью. Вот только стоило ему оказаться к мужчине ближе, как тот издал какой-то странный звук, скалясь. Изуку так и застыл, поражённо глядя на его острые клыки. — Эм… — от этого он совершенно растерялся, и всё, на что его хватило, — отодвинуть стул подальше, на безопасное расстояние, и говорить оттуда. Когда мужчина перестал скалиться на него, омега снова попробовал начать разговор, но в этот раз более учтиво и осторожно, чтобы не спровоцировать агрессию. — Как Вы себя чувствуете? Где-нибудь болит? Он смотрел на него злобно, кривя недовольно губы, и явно отвечать не собирался, чем заставлял Изуку только недоумённо хлопать глазами. — Если Вы не хотите говорить, то можете просто кивать или качать головой. Мне нужно осведомиться о Вашем состоянии, всё-таки когда я нашёл Вас, Вы были без сознания и потеряли много крови… К тому же у меня к Вам будет ещё несколько очень серьёзных вопросов, и, боюсь, как бы Вам ни хотелось, на них придётся ответить, — голос его стал серьёзнее, и от этого мужчина как-то странно рыкнул, но в глазах его Мидория увидел искорку заинтересованности. — Спрошу ещё раз, как Вы себя чувствуете? Если приемлемо, кивните один раз, если хоть где-нибудь болит, то качните головой в разные стороны. И прошу отвечать со всей возможной честностью. На него глянули недовольно и запыхтели сипло, старательно показывая, что отвечать не хотят. Но Изуку стойко вытерпел это, продолжая сосредоточенно смотреть ему точно в глаза, показывая, что не отступится, пока не получит ответа. Мужчина задышал рвано, сжимая челюсти, отчего омега только удивился про себя: неужели так трудно ответить? Но тут он всё-таки кивнул, подтверждая, что чувствует себя хорошо. — Хорошо. Тогда продолжим. Для начала ещё раз скажу, что нашёл Вас в лесу, раненного в плечо и бедро. Вы истекали кровью, тогда я перетащил Вас сюда, где мы с моим Наставником обработали Ваши раны и перевязали их. У Вас не было ни горячки, ничего. Вам очень повезло. Самодовольный фырчащий звук вырвался из него, но Мидория никак не отреагировал на это, продолжая: — Однако поговорить я хочу именно о Ваших ранах. Это, без сомнений, укусы… волчьи укусы. И, видите ли, для нас очень важно знать, что произошло. Вы можете не рассказывать всю предысторию, просто ответьте, на Вас напали без особого повода или же Вы сами спровоцировали волков на агрессию? Если первое, то кивок, если второе — качание головой в стороны. Мужчина кивнул. — Вы уверены? — переспросил Изуку недоверчиво, заставляя его зашипеть и снова оскалиться. — Это очень важно для нас. Волки, за некоторыми исключениями, никогда не нападали на людей без серьёзного повода. А в наших лесах и подавно такого не было ни разу. И тут Вы. Если они напали просто так, то это может обернуться для них большими проблемами. А мы не хотим конфликтов только из-за того, что кто-то не умеет себя вести. Вы действительно честно ответили мне? Можете поклясться в правдивости своих слов? Он смотрел на него странно. Хоть взгляд всё ещё и был недоверчивым и немного злобным, но полыхающая ярость притупилась, заставляя парня чувствовать себя увереннее. Однако неожиданно для Мидории мужчина вскочил на ноги, оказываясь к нему слишком близко. Изуку подорвался вслед за ним и тут же отступил на шаг назад, поражаясь, насколько этот человек был выше него и крупнее. Теперь он и сам не понимал, как с такой явной разницей в их комплекции смог дотащить его досюда. В такой близости парень мог только поражаться развитости его мускулатуры и исходящей ауре, что теперь ощущалась в разы сильнее, когда он стоял перед ним. Запах настоя, которым обрабатывали его раны, уже не скрывал его естественного аромата. Это определённо был альфа. Слишком многое указывало на это. Но Изуку больше смутило другое — то, что мужчина резким движением сорвал со своей руки повязку, обнажая рану. Мидория обескураженно моргнул. Взгляд его прикипел к месту, где не так давно была большая рваная рана. Теперь же там красовался всего лишь какой-то порез, который заживёт в ближайшие два дня. Он снова посмотрел мужчине в лицо, тот скалился, довольный произведённым эффектом. И Изуку не мог понять, как такая страшная рана могла зажить столь быстро. Ему хотелось прикоснуться к нему, прощупать кожу, чтобы понять, в чём здесь подвох. Но чисто визуально никакого подвоха заметно не было. Рана действительно затянулась настолько, что остался лишь порез. Он нахмурился, коротко глянул на сложенный на стуле возле окна плащ с меховым воротом, на бусы, болтающиеся на шее альфы, на татуировку, которой раньше не уделял никакого внимания. Этот мужчина был не просто не местным… И сейчас, глядя на всё это, Мидория наконец-то осознаёт всё. — Вы… не человек, верно? И самодовольный оскал расползается по лицу мужчины. Омега не чувствует себя ни обессиленным от этой новости, ни удручённым. Ну да, кажется, он перепутал волка с человеком и спас того, кто в его помощи и не нуждался вовсе, всё-таки о чём о чём, а о волчьей регенерации слухов ходило больше, чем достоверных фактов. — Да уж… — только и сказал он. Мужчина хрипло хмыкнул, усмехаясь. Дальнейших пояснений, как он считал, не требовалось. Но стоит только альфе сделать шаг вперёд, как тут же рана на его ноге как-то странно хлюпает, и вниз по бедру быстро сбегают кровавые дорожки. Происходит всё это так быстро, что он сам даже подумать не успевает, какого чёрта его регенерация решила сработать только на верхнюю часть тела, напрочь забыв о нижней. Мидория, сам поражаясь своей прыти, хватает мужчину за руку и быстро кивает на кровать, утягивая его назад. Тот усаживается на неё, всё ещё не понимая, что происходит, а потом его и вовсе укладывают на спину, надавливая на плечи. Схватив обрывок тряпки, Изуку прижимает её к ране, стараясь остановить кровотечение, потому что это заложено в нём на уровне рефлексов. — Тошинори-сан! — зовёт он громко. — Нужны стерильные повязки! Быстрее! Наставник вбегает в комнату незамедлительно, сжимая в руках какие-то тряпки. При виде него альфа пытается подняться с кровати и угрожающе скалится, предупреждая, чтобы тот не подходил. Изуку осознаёт только одно: сейчас, неважно, волк это или человек, если потеряет много крови, то будет плохо. Поэтому он и не отдаёт себе отчёта, когда рычит на мужчину в ответ, сильнее надавливая на уже пропитавшуюся кровью повязку. Тошинори решает не терять времени зря и быстрее подаёт сначала тазик с водой, а затем пропитанные настоем небольшие компрессы. Альфа, глядя на всё это, только моргает быстро, чувствуя, как из-за кровопотери немного начинает покруживаться голова. Рану снова промывают, теперь ещё тщательнее, обрабатывают настоем и накладывают повязку, потуже фиксируя. — Вам нельзя вставать в таком состоянии. Регенерация регенерацией, но кровь Вашу оттирать придётся мне. Так будьте же благоразумны. Мужчина глядит на измазанные его же кровью руки парня и думает о том, что этот омега кажется чертовски дотошным во всём, что касается здоровья. — Сейчас я приготовлю обезболивающий отвар. Вам нужно будет его выпить. Пока Вы можете остаться у нас, надеюсь, что Вы восстановитесь в скором времени. И Изуку выходит из комнаты, чтобы вернуться через несколько минут с чистыми руками и тем самым отваром. Он присаживается на стул, учтиво сохраняя дистанцию. Парень протягивает кружку альфе, но тот настороженно глядит на него в ответ, чуть демонстрируя клыки, как бы говоря, что из рук не возьмёт. Тогда Мидория ставит кружку на тумбочку, он также не дожидается, когда мужчина начнёт пить, уходит, чтобы его не смущать своим присутствием. Всё-таки волк, не человек, мало ли какие там у них порядки. К тому же они незнакомы, предосторожность в таких случаях всегда важна. *** Своих родителей Изуку помнил не то чтобы хорошо, но хотя бы как-то. Отец погиб, ещё когда он был маленьким. Инко, его мама, была швеёй, к ней часто приносили вещи на починку. Она была женщиной болезненной, поэтому никто не был удивлён, когда Инко отошла в мир иной. Желающих брать в свою семью лишний рот не было, так что Изуку был вынужден жить на улице несколько недель. Таким, истощённым от голода, обезвоженным, грязным и замёрзшим, его нашёл Наставник. Уже тогда имя Яги Тошинори было известно многим. Он был бетой, который избрал путь постоянных странствий, отказываясь от каких-либо привязанностей и сантиментов. Однако все его жизненные принципы не помешали ему забрать с собой брошенного ребёнка. Они продолжали странствовать, останавливаясь в постоялых дворах разных городов, где жили какое-то время, а затем снова отправлялись в путь. Тошинори учил Изуку всему, что знал сам. И тот с радостью перенимал все знания, даваемые ему. А потом они пришли в небольшое поселение неподалёку от города N. Там один трактирщик рассказал им о старом лесорубе, который уже давно не может продать свою хибарку на опушке леса. Ну они подумали-подумали, посмотрели на эту «хибарку» и приняли решение, что места лучше этого не найдут. Этот домишка достался им почти даром. Лесоруб даже руку Тошинори пожал и ещё долго со всем присущим местным жителям красноречием благодарил его, потому что слишком длительное время никто не хотел покупать дом, а мужчина уже давно мечтал перебраться в город за морем и стать торговцем. Обустроившись на новом месте, они также разузнали, что лекарь из деревушки неподалёку нуждается в лечебных настоях, на приготовление которых у него попросту не хватает времени. Тому приходилось целыми днями бегать от одного захворавшего к другому, ну а по возвращении домой поздним вечером сил на что-либо у мужчины просто не оставалось. Так они нашли себе неплохой заработок. Иногда Тошинори помогал этому лекарю и с больными, уходя в деревню. Изуку от него не отставал. Где бы он ни появлялся, все встречали его с распростёртыми объятиями. Отчего-то Мидория внушал им абсолютное доверие. Недавно один дедушка, которому омега относил настой из алоэ и мёда от болях в спине, рассказал ему про место, где бурно растёт чёрная смородина. Якобы про это местечко знает только он, и рассказал он это Изуку только потому, что его настои просто замечательные и каждый раз спасают его. Разумеется, парень отнекивался долго даже от получения этой информации. Но в конце концов ему не оставили выбора, нашептав, куда нужно идти, на ухо. Мидория обещался принести ягод и этому дедушке, раз уж тот был так добр и рассказал про злачное место. Местечко и вправду было хорошим. О чём просто кричали едва ли не ряды кустов спелой чёрной смородины. Изуку поставил две корзины, взятые для сбора, на землю и начал собирать ягоды. Правда, получалось это через раз: то в корзину, то в рот отправлял он сладкие плоды. На голове у него была светлая панама со шнурочками, благодаря которым её можно было носить и за спиной. Рукава, как всегда, подвязаны, чтобы не мешали. Солнце припекало сильно, отчего приходилось время от времени отвлекаться, чтобы немного передохнуть и выпить воды из фляжки. Из-за слишком сильной жары Мидория, куда бы ни пошёл, всегда брал с собой запас питья. Даже если далеко ходить не приходилось. Мало ли что может случиться. Тёплый ветерок медленно пронизывает кусты смородины, шелестя листвой, однако омега напрягается, прислушиваясь к своему внутреннему зверю, который предупреждающе шевелит ушами внутри. За спиной мимолётно раздаётся шебуршание листьев, тут же пропадая, но животные инстинкты просто так не обманешь, даже самый тихий и неясный звук вызывает подозрение. Осторожно Изуку оборачивается, совсем медленно, поглядывая через плечо туда, откуда исходил шорох. В плотном занавесе листьев мерцают два алых глаза, и Мидория даже подумать ни о чём не успевает, как из кустов выпрыгивает большой волк. Он смотрит на него будто заворожённый, на его светлый мех, мощные лапы и массивную морду с чёрным выделяющимся носом. Изуку в восхищении задерживает дыхание, поддаваясь какому-то непонятному волшебству момента. Однако вся магическая поволока сходит с глаз, когда волк неуклюже приземляется, едва не пропахав землю носом, поджимая левую заднюю лапу и недовольно скаля зубы. На шее у него болтаются знакомые нити бус. Пожалуй, в этот момент и приходит понимание. — А. Это Вы. Сначала Вас даже не признал, — омега пристально осматривает его, подмечая отсутствие кое-чего. — Зачем повязку сняли? Рана может снова открыться, а Вы ещё и бегаете. Волк выпрямляется, горделиво глядя на Изуку, и клацает зубами предупреждающе. Наверное, ему стоит бояться, всё-таки перед ним не какая-то там собака, а настоящий хищник. Тот самый, который ест сырое мясо, утаскивая добычу куда-нибудь, где разрывает на части, утоляя голод. Но парню не страшно, интерес перекрывает в нём любые всполохи, предупреждающие об осторожности. Ведь это, считай, другой вид! И просто грех не воспользоваться ситуацией, чтобы не расспросить данного представителя. Только при всём своём желании Мидория также прекрасно понимает, что ничего не получится. Волк явно не настроен на разговор, и даже не потому, что сейчас находится в своей звериной форме, а просто из-за явной неприязни. Хотя тогда возникает вопрос, почему он остался? — Вы хорошо себя чувствуете? — задаёт парень самый нейтральный вопрос, да и то альфа скалится ещё сильнее, гортанно порыкивая. И рычание его кажется Изуку странным, хоть он и не знает, как вообще должны рычать волки. — Кивок — хорошо, качание в разные стороны — нет, — снова прибегает он к этой форме общения, так как понимает, что если уж в человеческой форме с ним говорить отказывались, то о волчьей и речи не идёт. Альфа смотрит на него пристально и выжидающе, выпуская острые когти и предупреждающе вспарывая ими землю, от этого Мидория вспоминает, что нужно будет прополоть морковь в свободное время. Видя, что на этого человека ничего не действует, волк фыркает всё так же злобно и едва заметно кивает мордой. Изуку тоже кивнул, давая понять, что ответ принят. И тогда альфа отходит от него дальше, но поляну не покидает, расхаживая из стороны в сторону, немного поджимая лапу. А в скором времени усталость берёт над ним верх окончательно. Однако этот волк слишком упрям, чтобы сдаться так легко. Он выжимает из своего тела последние силы, лишь глазами метаясь по зелёной траве, пока не натыкается на плетёную корзинку с ягодами. Альфа смотрит на неё дольше обычного. — Любите чёрную смородину? — омега отправляет в рот очередную ягодку, жмурясь от восторга. — Сладкая. Хотите? Волк переводит взгляд в его сторону, смотрит долго, пристально и без предупреждения подходит впритык. Изуку, сидящий на корточках, оказывается с ним лицом к лицу. Он впервые в жизни видит волка, и тем более так близко. Внутри клокочет нетерпение вперемешку с восторгом. Мидория протягивает ему ладонь, в которой лежит несколько ягод, но из горла зверя вырывается предупреждающий рык. — Понял, — он вздрагивает от неожиданности и медленно кладёт их на землю. Надо было сначала подумать — какому дикому зверю понравится, что его кормят с рук? Разумеется, что никакому! И хоть этот волк и имел ипостась человека, но Изуку подмечает: даже в другом его облике слишком много «звериного» и необузданного. Поэтому стоило быть очень осторожным, чтобы не задеть его гордость и чувство собственного достоинства. Одним укусом альфа расправляется со смородиной и облизывается то ли довольно, то ли безразлично. Мех вокруг рта всё равно измазан ярким соком. — Вы немного испачкались, — Изуку указывает ему на челюсть, стараясь не прикасаться к нему. Волк хмурится и языком снова проводит по морде, но это у него получается плохо. — Лучше просто умойтесь, когда будете в человеческом обличье. На него фыркают, как бы говоря, что и без него бы догадались, и, отвернувшись, сворачиваются крендельком. Мидория жмёт плечами, закидывая ещё одну горсть ягод в рот, жмурится от удовольствия, поправляет панаму на голове и снова принимается за дело, стараясь меньше есть и больше собирать в корзины. *** Работать в огороде было не то чтобы сложно, но Изуку больше нравилось ходить в лес за травами или же в деревню, чтобы помочь лекарю, чем стоять враскоряку над грядками, пропалывая их. Он, конечно же, понимал, что хочет не хочет, а придётся. Всё-таки живут они вдвоём, и взвалить на кого-нибудь другого это просто не получится. Он надел самую замызганную свою рубаху, привычно подвернул рукава, накинул на голову панаму, вооружился тяпкой, маленьким совком, лейкой и пошёл на битву с сорняками. Жара стояла неимоверная, даже несмотря на то, что было довольно рано. Тошинори недавно ушёл в деревню с новыми отварами. Вообще, это могло подождать и до обеда, а причина такого решения мужчины дремала на крыльце под козырьком в своём зверином обличье, вытянувшись во всю длину. Парень искренне надеялся, что ничего не забыл в доме и ему не придётся идти туда, перешагивая через меховую колбаску, утомлённую летним зноем. Между волком и Наставником постоянно витало какое-то напряжение. Причём угроза, разумеется, исходила исключительно от первого. Он даже близко подходить к себе мужчине не позволял, тут же скаля клыки. Да, он не принимал при нём свою человеческую форму. Лишь когда рядом был Изуку, ну и в первый раз, когда альфа только пришёл в себя. Это было странно. Сначала Мидория думал, что это из-за того, что зверь видит Тошинори в первый раз и нужно быть осторожным, мало ли. Но ни во второй, ни в третий раз легче не стало. Обычно альфы нормально относятся к бетам, даже больше претензий к омегам, которые в большинстве своём не могут защитить себя без посторонней помощи, а о защите других даже речи не идёт. Они нуждались в ком-то, кто станет для них опорой, стеной и всем, чем только можно. Так считали многие, и, даже если это было неправдой, не каждый готов был принять это, продолжая презирать их только из-за того, что они не были такими сильными, как другие. Но, похоже, что этот альфа то ли мыслил как-то иначе, то ли ему были противны абсолютно все, однако с Тошинори они, мягко говоря, не ладили. О чём здесь говорить, если даже к Изуку он относился лояльнее, чем к мужчине. Хотя его «лояльное» отношение объяснялось очень просто: каким бы злобным и страшным он ни казался, альфа явно помнил, что спас его именно Мидория, поэтому терпел его чуточку больше. Наставник, откровенно говоря, и не горел желанием налаживать контакт с волком, он чувствовал предупреждение, исходящее от ауры альфы, и считал, что оно того не стоит. Так что чаще всего эти двое старались игнорировать существование друг друга, отбрасывая тот факт, что пока что им приходится жить в одном доме. Сорняки, очень полюбившие морковку, выдёргивались достаточно легко, а вот с чесноком пришлось повозиться ещё как. Его оплели со всех сторон, причём столь крепко, что, выдирая вредителей, омега один раз вырвал и ни в чём не повинную головку чеснока. Он огляделся по сторонам, будто бы проверяя, не видел ли кто этого, и закопал всё назад, словно ничего и не было. Колорадского жука в этом году было мало, да и картошки они сажали не так много в этот раз. Её было проще купить у торговцев в деревне, чем самим выращивать. Мороки меньше. Ближе к полудню весь взмокший от пота Мидория понял, что ни секунды не вытерпит без отдыха. Он относит все огородные инструменты в тенёк перед домом, а сам, схватив железную кружку, что обычно стояла всегда на улице, идёт к колодцу. Это чудо было выкопано здесь предыдущим владельцем, которому надоело ходить за водой к речке, находящейся неблизко. Ворот скрипит, опуская пустое ведро, привязанное верёвкой, на дно. Плещущие звуки эхом отражаются от стен. Осторожно вытащив тяжёлое ведро, Изуку опускает чашку, зачерпывая воду. Вода из колодца даже летом просто ледяная! Но такая вкусная. Он никак не может напиться ей. Солнце припекает так сильно, что хочется опрокинуть на себя всё ведро целиком. А ведь ему проще, у него на теле нет никакой шерсти. Парень вздрагивает, вспоминая, что он здесь не один. — Вам не жарко?! — кричит омега в сторону зверя. — Хотите пить?! Волк лениво поднимает голову, смотря в его сторону, раздумывает с минуту и только потом встаёт и бредёт к нему, всё ещё немного хромая, но напрочь отказываясь от перевязки. Мидория теперь даже не понимает, как ему удалось обработать рану и наложить повязку в прошлый раз, когда их гость только очнулся. Изуку осматривается по сторонам в поисках какой-нибудь миски, чтобы налить ему воды, но ничего, кроме всё той же кружки в его руках, нет. — Извините, но не могли бы Вы превратиться в человека, а то кружка только одна? На него смотрят таким утомлённым взглядом, что, кажется, его обладатель душу продаст за глоток обычной воды, а на всё остальное ему плевать. Парень моргает, а когда открывает глаза, перед ним уже стоит высокий мужчина. Изуку набирает воды и передаёт ему, забывая о том, что обычно альфа не берёт ничего из рук. Однако в этот раз, утомлённый жарой, он тут же проглатывает всё. На мгновение мужчина замирает, пытаясь понять, достаточно ли этого. Но нет. Этого ему кажется мало. Он хватает ведро и просто выливает на себя оставшуюся половину воды. Мидория резко отскакивает в сторону, ошарашенно глядя на это, при этом словно на себе ощущая, как сводит зубы от холода. Однако альфе это будто бы нипочём. Он встряхивает головой, отчего крупные капли разлетаются в разные стороны, всё-таки попадая на Изуку, как бы тот ни старался увернуться, а потом бредёт назад, только теперь садится на ступеньки и подставляет лицо солнцу, суша свои штаны. Парень смотрит на пустое ведро, на явно посвежевшего мужчину и думает, а может, ему тоже… Но тут же отбрасывает эти мысли, потому что вовремя вспоминает, что он-то человек, и ему ещё повезёт, если после таких водных процедур он не сляжет с пневмонией. Поэтому всё, на что его хватает, — это сбросить рубашку, оставаясь только в обрезанных для работы в огороде штанах и панаме. Вернувшись к грядкам, он уже не может видеть прикипевший к его спине взгляд альфы, что внимательно рассматривает каждый изгиб тела, чтобы неслышно самодовольно фыркнуть себе под нос и вытянуть вперёд ноющую ногу. *** Если пересечь лес и выйти на юго-запад, тогда можно оказаться прямо перед большой широкой рекой. По берегам её яркой россыпью цвели маленькие цветочки — фиалки. Изуку часто приходил сюда, когда задерживался в лесу дольше нужного, чтобы умыться и передохнуть. Плеск воды действовал умиротворяюще, дарил какое-то внутреннее спокойствие и расслаблял, позволяя ненадолго выбросить из головы бесконечные вереницы рецептов и свойств трав с их иногда длинными и сложными названиями. Он присел на траву, глядя на фиалки, что, шурша, покачивались даже от самого лёгкого порыва ветерка. Если присмотреться, то можно было увидеть, как волнистым, но плотным строем маршируют муравьи, несущие на своих спинах разные травы, семена и листья. Всё вокруг было охвачено движением, но это самое движение для него казалось каким-то медленным и по-особенному мягким, тягучим. И вода в реке текла не спеша, и солнечные лучи припекали макушку только в полсилы. Мидория опёрся рукой на землю для удобства, расставляя пальцы пошире, пропуская меж ними стебли травы и цветов. Пахли фиалки совсем слабо, и в этом, по его мнению, и была их прелесть. Они такие ненавязчивые, но столь ласковые и милые, а какие полезные… Вдоль позвоночника немного неожиданно пробегает толпа мурашек, заставляя волоски на затылке встать дыбом, словно его собственная звериная сущность нашёптывает ему что-то на ухо. Однако Изуку даже оборачиваться не нужно, чтобы теперь почувствовать чужое присутствие, в один момент ставшее слишком очевидным. Редкое дыхание тяжело проскальзывает по его плечу сквозь ткань рубахи. Оно тёплое, и на такой жаре кажется ещё горячее. — Красиво, не правда ли? — спрашивает омега, головой слегка кивая, но прекрасно понимая, что каким-то кивком никак не обхватить всё то, что он имеет в виду, всё то, что он хочет показать. Волк делает несколько шагов вперёд, огибая Мидорию, чтобы оказаться с ним напротив. Он всё ещё прихрамывал, но при этом вид его словно кричал, что так и должно быть, не позволяя даже мысли допустить о его слабости или нужде в чём-либо. Присев на траву, альфа огляделся вокруг, чуть подёргивая ушами, прислушиваясь к каждому шороху и шелесту. Он немного наклонял корпус в сторону, когда сидел, чтобы снизить давление на ногу, хотя внешне и не показывал, что делает это намеренно. Изуку снова отвернулся от него, чтобы не смущать слишком долгим разглядыванием, но стоило ему это сделать, как теперь уже волк принялся рассматривать его. Взгляд его был тяжёлым и пристальным. В один момент от него даже хотелось поёжиться, но это ощущение пропало так же внезапно, как и появилось. Между ними, как всегда, царило молчание. И вроде бы это не было чем-либо выдающимся. Только в этот раз тишина умиротворяющей не была. Рука, на которую опирался Мидория, начала затекать, и он отнял её от земли, немного резко встряхивая. Но волк даже не шелохнулся и не моргнул, продолжая разглядывать его. Видно, для него Изуку вообще не представлял никакой угрозы. И это даже радовало, потому что он не мог знать, что было бы, воспринимай его альфа как угрозу. Неловко омега снова посмотрел на траву. Тонкий стебель цветка накренился к его руке так низко, что можно было почувствовать лёгкое щекотание на коже. Осторожно Изуку дотронулся до яркого лепестка пальцем, проводя по тёмно-фиолетовой жилке, щуря глаза и разглядывая её пристальнее. — А знаете, из фиалки можно приготовить много разных отваров. Например, из её сока делают компрессы, некоторые раны от них затягиваются быстрее. И шрамы небольшие исчезают. Волк фыркнул, неожиданно дёрнув длинным хвостом. — Не верите? — спросил Изуку не то чтобы удивлённо, но заинтересованно. Он посмотрел на волка, и в глазах того с удивлением прочёл: «На нас и так всё заживает». Мидория осторожно бросил взгляд на его лапу, и альфа тут же сменил положение, садясь ровно, показывая, что у него всё нормально. Однако парень всё равно продолжал смотреть на неё. — Если Ваша рана всё ещё болит, то, возможно, стоит прибегнуть к каким-либо лечебным отварам, не думаете? — омега потянулся к сумке, что стояла неподалёку, и, открыв её, вытащил завёрнутый в ткань бутерброд, сделанный ещё утром для лёгкого перекуса. — Будете? Изуку развернул ткань, показывая, что внутри. Волк, разумеется, ему ничего не ответил, но взгляд его говорил о том, что альфа ничего против еды не имел. Может быть, он и искал подвох в действиях Мидории, но, к несчастью, найти бы у него всё равно ничего не получилось. Парень только обескураженно моргает, когда вместо волка перед ним уже сидел человек. Мидория встряхнул головой, собираясь с мыслями, а альфа нахмурился, взгляд его в разы потяжелел, как бы говоря, что ему не нравится реакция человека. — Вы уж извините. Просто трудновато привыкнуть к такому. Я раньше никогда не сталкивался с подобными Вам, — чтобы немного разрядить обстановку, он разломил бутерброд пополам и протянул вторую часть волку. Тот неохотно, но всё же принял угощение. Мидория ел медленно, растягивая время, чтобы насытиться сполна. А вот мужчина ел странно. Он откусывал совсем маленькие кусочки, тщательно их пережёвывал и проглатывал, как-то по-особенному запрокинув голову назад, морщась, словно ему было больно. Кадык его напряжённо двигался с каждым глотком, казалось, что есть ему становилось всё сложнее и мучительнее. Изуку внимательнее посмотрел на его горло, когда тот запрокинул голову, проглатывая последние кусочки пищи, и решился спросить: — Прошу прощения, возможно, я окажусь не прав, но… Вы не можете говорить? Мужчина замер и посмотрел на него удивлённо. Он, похоже, думал, что это очевидно. — Значит, правда? — но вместо ответа альфа наклонился чуть ближе, слегка оттягивая нити бус на шее, открывая старые шрамы. — Связки… — пробормотал Изуку, протягивая к нему руку, совсем невесомо проводя по глубоким белым шрамам пальцами. Окончательно осмелев, омега начал рассматривать его шею, крутя голову волка, как захочется. Полоски шрамов простирались вертикально, ужасающе вспахивая кожу горла и лишь немного переходя на шею и ключицы. Мидория даже представить не мог, какими должны были быть раны, оставившие такое напоминание о себе. — Получается, Ваша регенерация способна восстановить далеко не всё… — озвучил он вслух мысль, что не давала ему покоя. — Какая жалость… В голосе Изуку не было никакой скрытой насмешки, он искренне сочувствовал совершенно незнакомому ему существу. Это было странно, дико для альфы. Может быть, поэтому он замер, никак не решаясь вырваться из этой слабой хватки, позволяя рассматривать свои старые шрамы. — Должно быть, трудно жить, не имея способности говорить… От этой фразы Изуку и сам непонятно отчего смутился. Он постарался не спеша отнять руки от крепкой шеи альфы и ободряюще улыбнулся ему. Мидория почувствовал, что наступил на больную мозоль, и, чтобы хоть как-то разбавить неловкий момент, решил сделать волку небольшой подарок. Ловкими движениями Изуку сплёл из цветов фиалок небольшой венок и, улыбаясь, надел его на голову мужчины. Альфа замер, в шоке смотря на него, даже рот слегка приоткрыл от удивления. Он, немного помедлив, осторожно коснулся пальцами маленьких лепестков, тут же их одёргивая и смотря после на подушечки, словно на них могло что-либо остаться. — Не беспокойтесь, фиалки не одуванчики, они не оставляют таких следов. Неожиданно по их лицам хлестнул порыв холодного ветра, что нёс с востока серые тяжёлые тучи. Птицы взволнованно застрекотали на верхушках деревьев. — Кажется, гроза идёт. Думаю, нам лучше поторопиться, иначе не успеем вернуться до дождя и промокнем. Омега поднялся с насиженного места и потянулся, разминая спину. Надев сумку, он обернулся к мужчине, но тот уже снова перебросился в волчью форму и глядел на него снизу вверх как будто выжидающе. — Вы не пойдёте? — спросил Изуку удивлённо. — Не думаю, что Вам стоит гулять в грозу. Хотя… Вы же волк… Честно, не знаю, как следует поступить и что лучше сказать в данном случае. Но если Вы ещё останетесь здесь, то дверь я запирать не буду. Альфа фыркнул, резко качнул головой, сбрасывая венок на землю, подхватил его зубами, сжимая как можно слабее, и пошёл следом за парнем в лесную чащу. Мидория оглядывался по сторонам, прислушиваясь к птичьим крикам, что с каждой минутой становились всё громче. Некоторые цветки захлопывали свои бутоны, пряча внутри пыльцу. Солнце окончательно скрылось в тучах, отчего похолодало. — Видно, действительно сильная гроза идёт, раз все так замельтешили… — волк согласно кивнул головой, встряхивая левой задней лапой. — Немного осталось, а там уж и полежите. Всё-таки не стоит так напрягать ногу… лапу… Они вышли к домику достаточно быстро. Дождь ещё не начался, но, если прислушаться, можно было расслышать, как где-то вдалеке гремит гром. Ветер стал сильнее и холоднее, заставляя поёжиться. Тошинори ждал их на крыльце. Он закрыл колодец, чтобы дождевая вода не попала туда. Убрал с улицы лопаты и тяпки для огорода. И остался встречать Изуку, надеясь, что тот придёт до начала грозы. И как только Мидория закрыл дверь, раздался очередной раскат грома, а следом за ним стройным потоком хлынула стена из дождя. Омега поёжился, думая о том, что сейчас тёплый настой из ромашки был бы очень кстати. Волк скрылся в отведённой ему комнате и, похоже, снова перекинулся в человека, потому что дверь была заперта. Изуку пожал плечами и пошёл на кухню, где Тошинори как раз ставил чайник на печь. — Когда на улице такая погода, мне вспоминаются осенние вечера, — Мидория присел на табурет, глядя на скрюченную спину Наставника. Яги обернулся на его голос и понимающе улыбнулся. В холодные вечера они разжигали печь посильнее, клали на неё одеяла и забирались поверх. Лежали и разговаривали, читали старые книги, что отдавали им даром жители деревни, которым они помогли. Иногда они вслух рассуждали о том, что же будет дальше, каковы их планы. И оба приходили к мысли, что в ближайшие годы покидать это место не хотят. Возможно, лучшим вариантом было бы остаться здесь на всю жизнь. Мидория достал три чашки с полки и сушёные травы, развернул марлю и осторожно выложил на неё листочки мяты. Тошинори разлил кипяток, достал стальную баночку, в которой они хранили засахаренные корочки лимона, и сел напротив Изуку, прислушиваясь к стуку дождя по крыше и попивая настой, закусывая время от времени сладостями. Отвар ещё не успел остыть, когда парень, выжав из марли остатки заварки в чашку, положил несколько корочек в тарелку и, поставив всё это на поднос, двинулся в сторону комнаты их гостя. Он постучал в дверь три раза, выждал ещё пару секунд и только потом осторожно заглянул в комнату. Мужчина сидел на кровати, растянув раненую ногу, а другую спустив на пол, и тоскливо смотрел на улицу из окна. На небольшом подоконнике лежал сплетённый Изуку венок. Омега прошёл в комнату и поставил поднос на тумбочку. Альфа с подозрением посмотрел на содержимое тарелки. — Это засахаренные корочки лимона. Очень вкусно. Если захотите, можете попробовать. На тумбочке лежало несколько обрывков бумаги, на которых было что-то написано. Мидория прищурился, стараясь рассмотреть их, и с удивлением заметил, что ни он, ни Тошинори этого не писали. — Вы умеете писать? — он обернулся к альфе через плечо. От его вопроса волк ошарашенно застыл на месте. Ему это казалось таким же очевидным, как и то, что днём светит солнце, а вечером луна. «Разумеется». Изуку обескураженно моргнул. Ему на секунду показалось, будто бы он смог прочесть это в его глазах. — Тогда мы можем с Вами общаться с помощью записок? Я бы хотел узнать Ваше имя, а то иногда неловко звать Вас на «Эй!», — парень рассмеялся, но, видя, как альфа ощетинился от этого, скаля зубы, тут же неловко добавил: — Если, конечно, это возможно… В него вцепились жёстким изучающим взглядом, от которого хотелось съёжиться и спрятаться где-нибудь подальше. Казалось, будто бы он может видеть, как за спиной волка полыхает алым цветом его аура, что, словно пламя, колыхалась из стороны в сторону, то наклоняясь к нему, грозясь обжечь, то отступая назад, показывая благосклонность. И прежде чем Мидория успел заметить, альфа поднялся на ноги, подходя к тумбочке и хватая клочок бумаги и осколок уголька. Быстро он вывел на бумаге что-то и впихнул её Изуку в руки, тут же отбрасывая уголёк назад на тумбочку и беря чашку с отваром. Омега осторожно развернул бумажку, вчитываясь, краем глаза замечая, как принюхивается настороженно к чашке мужчина. — Это отвар из мяты. Глаза Мидории быстро пробежались по буквам, составляя имя, и тут он произнёс его вслух: — Бакугоу Кацуки? Верно? Волк задумался на мгновение, но всё же кивнул, одновременно отпивая немного отвара. Он уставился в чашку, смакуя вкус, и Изуку понимающе улыбнулся. Этот отвар был великолепен, после него даже настроение улучшалось, сразу появлялась такая лёгкость в теле, да и на душе спокойнее становилось. — У Вас красивое имя. Я Мидория Изуку, вряд ли Вы будете звать меня, но правила приличия всё-таки обязывают меня назваться тоже. Омега сложил листочек пополам, пряча его в карман штанов, улыбнулся ещё раз и направился к выходу из комнаты, но остановился перед тем, как закрыть дверь, чтобы, посмотрев на Бакугоу, сказать: — А с лимонными корочками отвар становится ещё вкуснее, — Изуку улыбнулся и тихо прикрыл за собой дверь, оставляя мужчину одного. Тот не спешил отводить взгляд от того места, где только что стоял Мидория, но потом он посмотрел на тарелку с лимонными корочками и, чуть медля, всё же подхватил одну, забрасывая в рот. Было сладко и немного кисло, а ещё самую малость присутствовала горчинка. Кацуки облизнулся и отпил ещё мятного отвара, прикрывая глаза и прислушиваясь к раскатам грома за окном. Пожалуй, действительно, ещё вкуснее… *** Изуку, шатаясь, вышел на крыльцо, стараясь удержать в руках большую стопку грязной посуды. Сегодня был замечательный солнечный день, так что если и мыть все их склянки и тарелки, то только на улице. Он делает шаг вперёд и с ужасом понимает, что ступеньки нет. Его заносит в сторону, и уже вот-вот Мидория упадёт, утащив с собой и всю посуду. Но резкое движение со стороны вмиг заставляет выровняться, ошалело хлопая глазами. Бакугоу ехидно выгибает бровь, растягивая губы в усмешке. Но Изуку не чувствует обиды. Да, он неуклюжий, ему это давно известно. — Спасибо. Он проходит мимо альфы, осторожно складывает посуду в большой деревянный таз, наполненный водой, и засучивает рукава, начиная сосредоточенно намывать стакан. Волк сипло фыркает и присаживается на крыльцо, вытягивая всё ещё не восстановившуюся ногу вперёд. Он подставляет лицо солнечным лучам, позволяя ярким бликам скакать по щекам. Из-под полуприкрытых век Кацуки смотрит на сгорбившуюся спину омеги. Изуку его взгляда не замечает, продолжая увлечённо натирать тарелки. Солнце поднимается всё выше и выше. Жара становится невыносимой. Мидория стирает со лба выступивший пот и, тяжело вздохнув, расстёгивает свою рубашку и снимает её, оголяя бледные худые плечи. Позвонки на его спине выпирают, так и говоря, что ему следует есть побольше. Его руки похожи на тонкие веточки, которые могут сломаться, стоит только их сжать посильнее. Длинная тощая шея с остро выпирающими ключицами и веснушчатое лицо. Для их краёв такая внешность не была чем-то из ряда вон выходящим. Но, раз взглянув на Изуку, сразу можно было сказать, что он ещё ребёнок. Возможно, ему лет так пятнадцать или шестнадцать с большой натяжкой. Кацуки думает и не понимает, как такой хилый парень смог дотащить его на себе из леса. Ведь, если вспоминать, он остался где-то в чаще, чтобы передохнуть, потому что силы иссякли, а кровь никак не хотела останавливаться. Он бросил косой взгляд на свою ногу, всё ещё изнывающую, и на омегу, так и продолжающего мыть тарелки. Рядом хлопнула дверь, и на крыльцо вышел Тошинори. Он одобряюще кивнул, заметив Изуку, поправил на плече сумку и уже было собрался спуститься вниз, как заметил, что на лестнице сидел, глядя на него через плечо, волк. Наставник так и застыл на месте, видя, как альфа недовольно морщится и отворачивается. Мидория, заметив Тошинори, отрывается от тарелок и подходит к нему, перебрасываясь парой фраз. — И надолго Вы в деревню? — Не знаю. Вряд ли управлюсь до обеда. Но к вечеру точно буду. — Понятно. Я думал сегодня сходить за травами, но, похоже, придётся отложить. Не хотелось бы оставлять дом без присмотра. Тошинори кивнул ему и осторожно спустился по ступенькам, стараясь обойти Бакугоу стороной настолько, насколько позволяла ширина их лестницы, и пошёл по тропинке дальше. *** Бакугоу развивает немыслимую скорость, перепрыгивая через корни деревьев. Азарт погони накрывает его с головой. Маленький заяц, убегающий от него, ведь даже не догадывается, что, как только эта игра надоест волку, тот тут же прижмёт его к земле могучей лапой, оскалится и в один большой укус расправится с ним. Но пока заяц ловко прыгает в кусты, а оттуда на поляну, где Мидория, тихо напевая себе под нос какую-то детскую песенку-считалочку, собирает землянику. Кацуки еле успевает затормозить, чтобы не врезаться в омегу, а его неудавшаяся добыча прячется за парнем, словно знает, что только он сможет защитить от этого зверя. Изуку обескураженно хлопает глазами. Волк перед ним тяжело дышит от бега, незаметно поджимая заднюю лапу, а зайчонок жмётся к его спине, глазами-бусинками смотря на них. — Добрый день… Смотрю, Ваша охота в самом разгаре… Два красных глаза лихорадочно блестят, нетерпеливо поглядывая на него. Мидория оборачивается и берёт на руки онемевшего от страха зайца. Маленькое тельце дрожит, он не делает ни попытки вырваться, будто бы вверяет свою судьбу именно ему, именно Изуку. — Вы хотите его съесть? — омега прижимает зверька к своей груди, ласково поглаживая по голове и ушкам. — Может быть, если Вы так голодны, я угощу Вас бутербродом? Всё-таки есть сырое мясо… вредно… В глазах Кацуки он читает только изумление, смешанное с непониманием. Мидория что, не видит и не понимает, кем является Бакугоу? Он — волк. Для него охотиться и есть сырое мясо — в порядке вещей. Альфа дёргает ухом и старается подобраться к своей добыче с другой стороны. Изуку смотрит на него в ответ, не отступая, ни капли не боясь его. И, глядя в его спокойные глаза, в конце концов Бакугоу сдаётся. Фырчит недовольно, отходит недалеко и усаживается на землю, обвив передние лапы хвостом, насупленно смотря на омегу. Изуку улыбнулся и отпустил зайца, слегка подтолкнув его вперёд, чтобы тот поспешил, а то мало ли волк передумает. Хотя выглядел тот уже окончательно смирившимся. Мидория достал из своей сумки бутерброд и отдал его Кацуки, выждав, пока тот перекинется в человеческую форму. Не то чтобы Бакугоу был настолько голоден, чтобы сейчас сидеть здесь и старательно пережёвывать этот бутерброд, но он здесь, и он действительно пережёвывает этот бутерброд, отвернувшись от парня в другую сторону, лишь бы не видеть его довольный взгляд. Даже в этой своей ипостаси Кацуки может слышать, как шуршит трава под лапами того самого зайца, что какие-то секунды назад был здесь, почти что пойманный им. Ещё он слышит, даже слишком сильно, размеренное биение сердца Мидории, продолжающего собирать землянику совсем рядом. И что больше всего поражает его, так это то, что Бакугоу совершенно не чувствует от него страха. Неужели этот человек ему настолько доверяет? Неужели и мысли в его голове не возникает о том, что в любой удобный момент волк может напасть на него? Просто подкрасться со спины, бесшумно переставляя лапы, но уже выпуская когти, чтобы вцепиться в его кожу. И в один прыжок повалить его на землю, острыми клыками вгрызаясь в горло, не давая даже писку успеть вырваться изо рта жертвы. Всё это — всего лишь дело мгновения. Не больше. Такая беспечность со стороны омеги когда-нибудь обязательно сыграет с ним злую шутку. Хотя вряд ли Кацуки это вообще должно волновать. Глотать с каждым куском становится всё сложнее, и Бакугоу в конце концов просто перестаёт есть, оглядываясь по сторонам, чтобы найти место, куда можно положить остаток бутерброда. А будет ли человек его доедать или нет, сам решит. Он заворачивает остатки в ткань, где до этого бутерброд и лежал, и кладёт рядом с сумкой Мидории. Парень оборачивается на шорох рядом, никак не скрывая своего удивления от того, что Бакугоу, который только что сидел в нескольких шагах от него, сейчас находится с ним рядом. Правда, возможно, он даже больше удивлён из-за оставшейся недоеденной еды. Изуку думает всего лишь секунду, прежде чем понимающе скользнуть взглядом по его горлу. И это тоже заставляет альфу испытывать недоумение. Из корзинки парень зачерпывает горсть земляники и протягивает ему. — Будете? — спрашивает тот. — Она мелкая, так что проглотить будет легко. И что Кацуки следует ответить на это? Да и нужно ли вообще? Бакуго лишь протягивает ему руку навстречу, а Мидория осторожно пересыпает все ягоды ему в ладонь, стараясь не задевать кожи, зная, как альфе не нравится, когда его трогают без позволения. Одним присестом он забрасывает в рот горсть земляники, щурясь от приторной сладости ягод. Изуку смотрит на него с лёгкой улыбкой, но уже спустя секунду снова возвращается к своему прерванному делу. И Кацуки опять ловит себя на мысли, что не понимает его. Зачем спас? Почему не выгнал, хотя регенерация должна была самопроизвольно его вылечить? И ведь непонятно. Если этот парнишка преследует какие-то свои скрытые цели, то какие именно? Разве есть выгода спасать волка, лечить его, кормить и при этом ничего не просить взамен? Нет, конечно. Тогда, может, Бакугоу чего-то недопонимает?.. Глядя на большую поляну, усыпанную кустиками с маленькими красными ягодами, Кацуки думает, что, пожалуй, не откажется от ещё одной порции земляники. Одним движением руки он собирает с куста несколько плодов и снова кладёт в рот, довольно жмурясь. Лето считалось наиболее удачной порой года для всех: и для людей, и для зверей, однако эта невыносимая жара выпивала из них все соки. Кацуки широко зевнул и откинулся на спину, собираясь вздремнуть. Рядом шуршала от каждого движения одежда Изуку, шелестели листья от совсем лёгкого порыва тёплого ветра. Трава приятно щекотала кожу. И сама по себе на него стала накатывать безмятежная нега, вот-вот грозящая плавно перерасти в крепкий сон. — Вам не следует тут спать, — подаёт неожиданно голос омега. — Скоро солнце зайдёт в зенит и тут будет сплошное пекло. Лучше пойти во-о-н туда, — он указал пальцем в сторону. — Тогда у Вас будет хотя бы парочка часов. Альфа приподнялся на локтях, искоса поглядывая на Изуку. Наверное, стоит подождать, и очень скоро он поймёт, какой скрывается в его доброте подвох. Потому что не может быть человек добр к такому, как Кацуки, просто так… *** Изуку мнёт землянику с сахаром, стараясь не капать слюной в миску. Рядом, на столе, остывает посуда с мятным чаем. Тошинори снова ушёл по делам, оставив дом на Мидорию. Хорошо, что сегодня он и не собирался никуда уходить, посвятив всего себя подготовке и варке отваров. Вообще, омега и один бы справился, но ему всё же не хотелось провести за этим весь день, а с Наставником это вышло бы в два раза быстрее. Так что лучше он всё приготовит, а сварят они их вместе. Слишком уж много нужно было сделать. — Бакугоу-сан! Вы будете землянику?! — кричит он куда-то в сторону, надеясь, что Кацуки его услышит. Тот слышит и приходит довольно быстро. Он, словно ищейка, поводит носом и выжидающе прикипает взглядом к Изуку. Парень уже накладывает ему в маленькую деревянную тарелку несколько ложек сладкой массы. — Ещё отвар мятный. Кацуки не сможет объяснить, почему он пьёт этот отвар, ест землянику, перетёртую с сахаром, словно это всё самое вкусное, что он когда-либо пробовал на свете. Или почему он сидит дома, хотя обычно постоянно пропадает на улице, наплевав на зной. Но сейчас ему просто хочется быть здесь. Сидеть за столом как человек, пить из чашки и есть ложкой. Даже его звериная природа не против этого… — Ваша нога… — Мидория смотрит на то, как аккуратно альфа сидит на табурете, немного наклоняясь в сторону, чтобы уменьшить нагрузку. — Прошло уже достаточно времени, но Вы всё ещё хромаете. Хотя бегаете по лесу достаточно бодро… Вы, конечно, можете проигнорировать мои слова, однако советую Вам перестать так напрягать её. Нескольких дней должно быть достаточно для полного восстановления. Бакугоу молчит, просто потому что говорить не может, а так он давно бы растолковал этому человеку, в чём разница между людьми и волками. И почему все человечешки считают, что если волки восстанавливаются быстрее, чем они сами, то это должно происходить за несколько секунд?! Он фыркнул насмешливо и отпил из чашки. — Ещё я думаю о том, что, может быть, Вам всё-таки стоит попить некоторые настои? Даже если они не помогут, навредить всё равно не смогут. Просто травы, и всё. Попробуете? Ведь Вы не можете ходить, постоянно хромая. Резко встав из-за стола, Кацуки, злобно глянув на Изуку, вышел из кухни, а потом и из дома. Обернувшись, он сорвался с места, игнорируя ноющую боль в ноге. Его всего трясло лишь от одной мысли, что к нему будет прикасаться человек. Тогда он позволил ему это, потому что в первый раз был без сознания, а во второй — от шока, что к нему вообще посмели подойти и вот так вот трогать, ещё и скаля клыки. И кто? Человек! Волк добежал до большой ели и остановился под ней, поджимая левую лапу. Это будто бы был предел. Возможно, это из-за того, что он уже давно не получал таких ран. Хотя назвать их опасными язык бы у мужчины не повернулся. Но ноющая боль, сменяющаяся уже не такими редкими прострелами, раздражала всё сильнее и сильнее. Если так будет и дальше, то он не сможет добраться до дома в ближайшую неделю, как предполагалось изначально. В его голове снова проносятся слова Мидории о травах, он вспоминает его крепкую хватку на своей ноге тогда, когда Бакугоу только пришёл в себя, и шерсть от фантомных ощущений его пальцев становится дыбом. Однако не от отвращения, а от какого-то неясного трепета восхищения перед смелостью и выдержкой этого человека. «Ладно, — подумал он с ехидством. — Если сейчас мне явится какой-нибудь знак, тогда я пойду к нему сам…» Кацуки прекрасно знал, что никакого знака не будет, поэтому прикрыл глаза, задирая голову вверх, вслушиваясь в птичье пение. И вдруг на голову ему упала шишка. Она стукнулась точно промеж ушей, отскочила и упала прямо перед его носом. Волк моргнул, посмотрел на шишку, огляделся на всякий случай по сторонам и лапой осторожно катнул её подальше. Шишка очертила небольшой круг и снова оказалась рядом с ним. В этот момент Бакугоу подумал, что, пожалуй, лес лучше знает, как ему следует поступить. *** Кацуки привлекает к себе внимание немного дёрганым постукиванием костяшками пальцев по дверному косяку. На этот звук Мидория реагирует достаточно сдержанно, даже если это странно, что кто-то, находясь уже в доме, задумался стучать по чему-либо. Смысла нет, ведь можно просто окликнуть. Но он, зная об особенности альфы, лишь оборачивается и вопросительно наклоняет голову, продолжая помешивать что-то на печи. Альфа чувствует запах многих трав, что варятся сейчас в котелке, и думает, что нужно было, прежде чем идти сюда, захватить из комнаты клочок бумаги, чтобы парень понял, что от него хотят. От этой заминки не проходит толком и минуты, а в голове Кацуки проносится множество вариантов, как можно показать, зачем он позвал Мидорию. Но омега сам прерывает все его мысли. — Знаете, Вас достаточно просто прочесть по глазам. Бакугоу от его слов напрягается, потому что, хоть и замечал, что для Изуку его немота не является чем-то ненормальным, но всё равно не позволял себе думать о такой возможности. В конце концов, читать его по глазам мог не каждый даже в его стае, а тут совершенно незнакомый человек, который с лёгкостью понимает, что он хочет сказать. Удивительно. — «Твоё предложение относительно лечения травами ещё в силе?» Где-то в глубине души он надеется, что Мидория сейчас фыркнет на него высокомерно, задерёт нос и отмахнётся, как от мухи. Тогда Кацуки не будет чувствовать себя обязанным ещё больше. Однако, словно в насмешку над всеми его принципами и остатками гордости, омега вытирает руки полотенцем и подходит к нему совсем близко. — Разумеется, — кивает он. — Мне лишь нужно будет ещё раз осмотреть Вашу ногу, чтобы точно знать, чем можно помочь в данном случае. Парень приглашающе отводит в сторону руку, указывая на дверь в комнату Бакугоу, и тот, немного медля, идёт первым. Они заходят внутрь, и Изуку прикрывает дверь, затем берёт стул за спинку, пододвигая ближе к кровати, и снова указывает Кацуки, что делать, при этом не произнося ни слова вслух. Оба чувствуют некую неловкость, пока альфа расстёгивает штаны, приспуская их, чтобы вытащить некогда раненую ногу из штанины. Мидория терпеливо ждёт, когда тот удобно ляжет на кровать, вытянув ногу, и только потом начинает говорить. — Я буду задавать вопросы, от Вас же требуется отвечать на них со всей возможной честностью. От этого будет зависеть точность подобранных мною после трав. Ну и результат помощи, конечно же. Можете, как и раньше, только кивать, если да, или же качать головой в стороны, если нет. Если от моих прикосновений Вы почувствуете боль, тут же дайте мне знать. Договорились? — он посмотрел ему точно в глаза, и Бакугоу, даже не успев задуматься над каждым его словом, просто кивнул. Изуку подхватил его ногу под коленом, полностью разгибая, наклоняясь вперёд, чтобы лучше разглядеть всё. Он с удивлением отметил, что рана, хоть и выглядит затянувшейся и не кровоточит, остаётся свежей, будто бы только нанесённой. — Возможно ли, что вместе со слюной другого волка в рану могло попасть какое-нибудь средство, которое повлияло на Вашу регенерацию? Кацуки сразу же мотнул головой. — Хорошо. Тогда как скоро такие раны заживают на Вас обычно? — «Четыре дня максимум». — Это без постороннего вмешательства? — «Абсолютно». — Когда я только принёс Вас сюда, то после промывания ран влил в Вас отвар из ромашки, шалфея и зверобоя. Какова вероятность, что это могло повлиять на Вас отрицательно и только причинить вред? — «Никакой. Скорее уж наоборот, это должно было простимулировать мою регенерацию. Постороннее вмешательство в организм заставляет её работать лучше». — Понятно… У Вас есть предположения, почему в этот раз выздоровление так затянулось? Но Бакугоу только скрипнул зубами, прикрыв глаза, и качнул головой. — Возможно, Вы чувствуете периодические нарывы? — мужчина задумался на мгновение, а затем кивнул. Тогда Изуку обхватил его бедро ладонями, немного растягивая не до конца сросшиеся края раны, вынуждая альфу напрячься от неожиданности. — Гноя нет, — массирующими движениями Мидория прошёлся по коже. — Больно? Но его надавливания такие мягкие, что Кацуки скорее уж чувствует щекотку и расслабляющее тепло от подушечек пальцев, чем боль. Он качает головой. — А так? — парень передвигает ладонь ближе к коленке, немного сильнее ощупывая кожу. Бакугоу только и делает, что качает головой, начиная злиться от такой нерасторопности. Поэтому тот момент, когда омега с какой-то совсем не омежьей силой надавливает очень близко к самой ране, Кацуки подрывается от боли, скаля зубы. Только Мидорию это совсем не пугает, наоборот, кажется, он приходит к какому-то выводу, что легко понять по его задумчивому взгляду, сейчас более ясному. — Воспаление хоть и сошло внешне, но внутри всё ещё есть. Для начала используем сок камчужной травы. Альфа хмурится, не припоминая такого растения, и Изуку, видя его сомнение, тут же поясняет: — Другое её название мать-и-мачеха. Об этом Вы точно должны были слышать. Слышал, конечно… Только такого странного названия, как камчужная трава, не знал. — Однако стоит ещё и попить настой, чтобы убедиться, что внутри всё нормально. Я всё приготовлю, а Вы, пожалуйста, оставайтесь здесь. Изуку обошёл стороной стул, что так и не пригодился ему, и вышел на кухню. Бакугоу ещё некоторое время слышал, как звякают чашки и тарелки, а потом всё стихло, раздался хлопок двери, и всё погрузилось в тишину. Когда Мидория вернулся назад, Кацуки от скуки царапал когтем стену, оставляя в ней разной глубины отметины. Подарок на память Тошинори. — Всё готово. Пожалуйста, примите более удобное положение. Бакугоу медленно выпрямился, подтянув ногу повыше, но тут же положил её поудобнее, чтобы омеге было легче подобраться к нему. Положив всё, что принёс, на тумбочку, Изуку и сам наконец-то присел. Для начала парень тщательно протёр ногу волка влажной, но горячей как от кипятка тканью. Затем подхватил глубокую небольшую тарелку, в которой плескался сок камчужной травы. Им он смочил чистую стерильную повязку, сложенную как компресс, и осторожно приложил её к ране Кацуки, что морщился от запаха растения. — Вам стоит посидеть так около получаса, потом выпейте вот это, — рядом с ним поставили поднос с чашкой. — Это настой из листьев мяты, подорожника и мать-и-мачехи. Пейте по маленькому глоточку в течение дня. Это должно не только убрать нарывы, но и, как Вы говорили, повлиять на Вашу регенерацию, ускоряя её. К тому же я настоятельно рекомендую больше Вам не бегать без чрезвычайной необходимости. Это может навредить. Пока Бакугоу всё собирался с мыслями, как бы ему выразить свою признательность, Мидория уже встал, собрал всё ненужное с тумбочки и вышел из комнаты, привычно прикрывая за собой дверь. Это всё показалось Кацуки чем-то из ряда вон выходящим. Но то, что он чувствовал сейчас, казалось ему ужасно противным, ведь никогда ещё не было такого, чтобы у него не хватало сил признать собственную неправоту перед кем-то и поблагодарить. А сейчас все его слова так и остались в витающей в голове форме, что не мог бы увидеть никто другой, кроме самого альфы. *** Помимо мытья посуды, лето было так же хорошо и для стирки на улице. Ведь нет ничего приятнее, чем плескаться в воде под солнцем, при этом не просто возя тряпки в тазу туда-сюда, а ещё и занимаясь важным делом. Изуку растянул от их домишки к одному из деревьев плотный крепкий шнур, на который он собирался развесить уже постиранные вещи. Однако когда у него наконец-то получилось закрепить его, оказалось, что если повесить на нём простыни, то те будут волочиться по земле. А тогда какой вообще был смысл их стирать, раз те всё равно изгваздаются в грязи?.. Он долго стоял и смотрел на шнур, думая, как его можно перевесить, и пришёл к выводу, что ему понадобится табуретка повыше обычной. Её нужно было брать из погреба, где она была незаменима, чтобы доставать с самых верхних полок соленья и варенья зимой. Оставив всё как есть, Мидория ушёл в дом за нужной табуреткой, а когда вернулся, с удивлением заметил, что шнур был перевешен выше почти на две головы, а на крыльце, привычно вытянув ногу пред собой, развалился Бакугоу, снова мешая Тошинори пройти. Такое вредничество было удивительным со стороны альфы, хотя бы потому, что оно совершенно не подходило его волчьей натуре. Но из раза в раз Изуку убеждался в том, что Бакугоу мог вести себя совершенно по-детски. Однако, как только в поле его зрения возникал Мидория, тот сразу становился привычным, немного высокомерным и непомерно гордым альфой, что вёл себя спокойней по отношению к другим только из чувства близкого к благодарности за спасение и лечение. Хоть это радовало. И сейчас точно так же, стоило Изуку подойти к нему ближе, тот сразу же потерял всякий интерес к Тошинори, отвернулся в сторону, будто бы не он секунду назад специально пересаживался с одной стороны ступеньки на другую, не давая пройти Наставнику, и вёл себя как ни в чём не бывало. — Спасибо, что перевесили шнур, — только и сказал Изуку, глядя, как Тошинори быстро перескакивает ступеньку, чтобы оказаться побыстрее на земле. Он совершенно не понимал, как у Мидории получается общаться с этим волком, если тот, чуть что, сразу скалит зубы и готов на тебя накинуться. Бакугоу никак на это не отреагировал, продолжая старательно делать вид, будто его это никак не касается. Ну, Изуку и не стал больше нервировать его своим присутствием и пошёл наконец-то развешивать бельё. Он забрасывал постиранные вещи на шнур, расправлял их, постоянно поглядывая на конец, привязанный к дереву, боясь, что тот оборвётся или просто развяжется, не выдержав веса мокрых вещей. Но, к счастью, всё держалось хорошо. Ветер сегодня был ласковый, освежающий. Его дыхание колыхало простыни то в одну сторону, то в другую. От этого они напоминали собой паруса кораблей, что пересекали моря, открывая новые дороги в неизвестное. Изуку часто думал об этом, ведь он никогда не плавал на корабле, хотя это было его давней мечтой. Они с Тошинори были во многих городах, но чаще всего туда добирались на попутках или же на своих двоих. Но Мидория знал, что Наставник несколько раз плавал на другие земли, там у него остались друзья, с которыми он вёл переписку. Не любя навязчивость, омега иногда расспрашивал его об этом, хотя со временем понял, что от этих расспросов только сильнее жалеет, что у него самого не было такой возможности отправиться куда-нибудь в путешествие. Наверное, это было бы очень увлекательно. Можно было бы собрать новые образцы растений, изучить другие виды. По секрету, Мидория всё ещё надеялся когда-нибудь, что Тошинори решит навестить своих старых друзей за морем и возьмёт его с собой. Конечно, он не настаивал, да и тему эту поднимал настолько невзначай, что был вообще не уверен, что Наставник понял главный посыл хотя бы приблизительно. Ветер подул в другую сторону, и парень неловко отступил на несколько шагов назад, неожиданно врезаясь во что-то за спиной. Изуку обернулся через плечо, взглядом натыкаясь на чужую обнажённую грудь, а затем на нити бус. — Извините, не ожидал, что Вы стоите здесь. Бакугоу, точно так же как и он, смотрел на колыхающиеся простыни, и по его внимательному задумчивому взгляду Мидория понял, что тот думает о том, что и он. — Вы когда-нибудь плавали на корабле? — омега обошёл его немного и встал рядом. Мужчина отрицательно покачал головой. — А хотели бы? Тогда Кацуки посмотрел ему точно в глаза с лёгкой беззлобной усмешкой на губах. — «Зачем мне какие-то корабли, лодки, телеги и прочее, когда есть собственные лапы, которые могут привести куда душа пожелает? И поверь, это будет куда интереснее, нежели просто стоять на палубе и смотреть по сторонам, только покорно ожидая, когда же тебя прибьёт к берегу». — Но, к сожалению, не у всех есть эти «лапы», так что им приходится довольствоваться тем, что есть, — Бакугоу на его слова лишь фыркнул. Изуку в последний раз глянул на простыни, подумал о какой-то нелепости и, подхватив железный таз для белья, направился в сторону дома. У него было ещё много дел, которые сами себя не сделают. *** Запах росы забивался в нос назойливой россыпью свежести. Изуку приподнялся на локтях, поведя носом, никак не решаясь раскрыть глаз. Вставать не хотелось. Вообще, Мидория был ранней пташкой. Он просыпался довольно рано. Ноги сами привычно попадают в его излюбленные красные сапоги. Изуку поднимается с кровати, заправляя её. Он выходит на крыльцо, рассматривая расцветающее небо в туманной дымке утра. Лес уже проснулся. Со всех сторон слышится щебетание пташек. В траве стрекочут кузнечики. Только здесь Изуку чувствует себя таким свободным. Только чаща способна принять его таким, какой он есть на самом деле. Со стороны раздаётся шорох, и Мидория замирает на месте, напряженно прислушиваясь к лесной музыке. Но снова вокруг царит только неизменная гармония природы, радостные переливы голосов зверей и птиц. Он пожал плечами и, слегка сжав пальцами длинный ремень сумки, пошёл дальше. Минув огромный дуб, что был западнее и дальше от всех остальных деревьев, Изуку вышел к лабиринту из кустов малины, простиравшимся почти на километр. Парень вздохнул полной грудью. Свежий воздух наполнил лёгкие. Боже, это самое захватывающее зрелище из всех, которые только может быть позволено увидеть человеку. Хаотично растущие кусты малины чуть колыхались на лёгком, пока ещё прохладном ветру. Мидория в несколько шагов пересекает расстояние, разделяющее его и первый куст, наклоняется, руками разводя в стороны листья, и видит перед собой яркие ягоды. Что-то подсказывает ему, что сегодня он вернётся домой очень поздно и не с пустыми руками. Поставив корзинку, до этого бездельно болтавшуюся на предплечье, в ноги, Изуку с неизменной улыбкой принимается собирать ягоды. Его ничто не отвлекает. От палящего солнца омега укрылся тряпичной шапкой. Руки то и дело пачкались в малиновом соке, и он с упоением облизывал их. Разве что один раз случайно вместе с малиной Изуку проглотил и клопа, не заметив его. Но эйфория от вкуса всё равно несильно испортилась. Большой куст неподалёку зашуршал, привлекая к себе внимание. Мидория замер на месте, повернув голову к источнику звука. Листья задёргались, и из-за них на обозренье выкатился маленький медвежонок. Изуку улыбнулся, но тут же резко побледнел. Ведь… если есть медвежонок, значит, есть и его мама… Он завертел головой, стараясь рассмотреть все окрестности. Но ничего нового не заметил. Может ли быть такое, что мама-медведица оставила своего малыша? Вряд ли… Нужно быть осторожнее. С медведями связываться себе дороже. Вот только медвежонок с ним явно не согласен. Пока Мидория размышляет о том, как бы не наткнуться на других медведей, зверь уже подошёл к нему впритык, едва не соприкасаясь с ногой. Изуку замер каменным изваянием. Только этого не хватало! Медвежонок встаёт на задние лапы и точно так же, как и омега, собирает малину, только сразу отправляет в рот, издавая какие-то удовлетворённые порыкивания. Большая корзина Изуку уже переполнена, так что можно уходить. Он оборачивается назад, смотря, как медвежонок уставился ему вслед, провожая каким-то странным взглядом. И Мидория не знает почему, но он останавливается, достаёт из своей сумки неизменные бутерброды и кладёт их на землю, на прощанье махая зверю рукой. Парень уверен, что стоит ему только скрыться из виду, как медвежонок нерешительно подойдёт к оставленной человеком еде, обнюхает её, может быть, потыкает лапой и только потом съест. *** Бакугоу спокойно сидел на кровати, терпеливо ожидая, когда омега закончит осмотр. В этот раз он отвечал на вопросы более охотливо, понимая, что отвар, который дал ему Мидория, действительно помог. Рана на ноге не то что не болела, она почти что срослась, и теперь похожа на свежий неглубокий рубец, в скором времени обещая и вовсе стать всего лишь маленьким шрамиком, лишь напоминающим о былом. Изуку удовлетворённо кивнул, как бы говоря об окончании осмотра. Мужчина тут же поднялся на ноги, натягивая на себя штаны. И, глядя на то, как сильно он затягивает ремень, чтобы они нормально держались на нём, Мидория задумчиво произнёс: — Надо их либо подшить, либо просто купить Вам другие заместо тех, что я порезал. На это Кацуки только неясно фыркнул. Ему, понятное дело, было не очень-то приятно носить штаны, некогда принадлежавшие Тошинори, когда тот ещё был молодым и пышущим жаром наравне с энтузиазмом вечным странником, более напоминавшим собой какого-нибудь война или рыцаря из детских сказок. Сейчас же, перебирая свои старые сохранившиеся вещи, тот тяжело вздыхал, углубляясь в безмолвные воспоминания о былых путешествиях. — Мы сейчас будем варить варенье, так что Вам лучше выйти, чтобы не чувствовать запаха, я заметил, что Вам он не нравится. Бакугоу хотел было рыкнуть на него, чтобы показать, что его умение читать его по глазам не значит, что к нему должно быть какое-то особое отношение. Однако передумал, когда увидел, как Изуку осторожно собирает на поднос все тарелки с тумбочки, немного неловко, но при этом плавно, стараясь не греметь сильно, потому что острый слух Кацуки не выносил слишком громких звуков рядом, а Мидория всегда грохотал посудой. Такая учтивость непонятно отчего из раза в раз выбивала его из колеи. И ему, как воспитанному, пускай и не человеку, а волку, было от этого самую малость приятно. Так что, даже против воли, он отвечал омеге той же учтивостью, пускай и не такой ненавязчивой, как это получалось у Мидории. Чуть дёргано накинув красный плащ на свои плечи, альфа, всё-таки решив последовать совету Изуку, вышел на улицу, устроившись на крыльце. Но даже тут он всё равно мог слышать, как те двое расхаживают по кухне туда-сюда, постоянно что-то двигая, принося и унося. А когда открывали дверцу печи, подбрасывая дров, казалось, будто бы Кацуки находится совсем рядом, чувствуя невыносимый жар от готовки. Сам запах малины ему нравился, но не тогда, когда ему вторил другой, жжёный и горьковатый сахар на самом дне плошки. От этого Бакугоу морщился, старательно пытаясь дышать ртом, а не носом. Вкус варенья тоже был ему по душе, не то чтобы нравился сильно-сильно, но съесть можно было. Стремительно солнце заползало за горизонт, небо, раскрашенное в розоватые цвета, и само напоминало немного малиновое варенье, пускай в некоторых местах и чересчур бледное, или, наоборот, уже уходящее в тёмно-оранжевый. На улице казалось холоднее, чем ещё несколькими часами ранее, хотя это было приятнее невыносимой жары, от которой постоянно клонит в сон. Чужие, стремительно приближающиеся шаги Кацуки различил ещё задолго до того, как сбитое от бега дыхание раздалось где-то в шести-семи метрах от этого места. Он настороженно замер, чувствуя, как глаза меняются на волчьи. По запаху это был человек, что бежал в сторону дома. Взволнованный и запыхавшийся, тот появился довольно быстро. Это был мужчина, тучный и низкий. Лицо у него всё покраснело от бега, а загнанное дыхание говорило не столько о усталости, сколько о грозящем обмороке. Он остановился перед Бакугоу, склонившись, руками уперевшись в чуть согнутые колени, пытаясь выровнять дыхание. Из горла его доносился хрип, всё никак не желавший становиться словами. Хотя стоило ему прошептать какие-то жалкие «То...», а затем «Ши…», как альфа ловко поднялся на ноги, юркнул в дом, заглянул на кухню и со всей силы постучал по дверному косяку. Что Мидория, что Тошинори, оба вспотевшие от духоты, вздрогнули от неожиданности и одновременно обернулись к нему. Кацуки рукой указал в сторону крыльца, и парень тут же вышел за ним, подзывая и Наставника. Тошинори, лишь завидев пришельца, рванул к нему, помогая тому выпрямиться, не переставая расспрашивать его. Слушать их Бакугоу не собирался, ему не было до этого никакого дела, но стоило только одному слову сорваться с губ мужчины, как он выпрямился, заинтересованно уставившись на них. — Пастуха… Покусали… Волки… Снова волки… — выговаривал он еле-еле, всё срываясь на хрипы. На лицо Кацуки будто бы наложила отпечаток тень, он сделал несколько шагов в сторону, словно прячась в черноте угла за распахнутой дверью. — Отдышись немного, — Наставник погладил его по спине, оборачиваясь к Изуку, и, что бы тот ни хотел передать в своём взгляде, омега непременно понял его и рванул назад в дом, чтобы через какие-то мгновения снова выбежать оттуда с сумкой. Мидория спустился к ним, бросил мимолётное приветствие, так и оставшееся проигнорированным, передал сумку Тошинори и снова отошёл ближе к крыльцу. — Не знаю, вернусь ли сегодня, так что тебе придётся самому со всем закончить. Я могу на тебя положиться? — Разумеется… — кивнул ему в ответ Изуку. Две совершенно непохожие фигуры скрылись среди деревьев ещё до того, как на землю полностью опустилась ночная чернота. Осторожно поменяв догоревшую в фонаре свечу на новую, парень продолжил варить варенье. Он отлучился лишь единожды, чтобы сложить что-то в свою сумку и выставить её в прихожую, ближе к двери. Альфа вышел из темноты неожиданно, но его появление Изуку как будто и не заметил, снова заглядывая внутрь сумки и проверяя, всё ли собрал. Завидев омегу сидящим на корточках, Бакугоу немного приподнял бровь, показывая своё негодование. Он вёл себя как обычно. Словно никто и не приходил к ним, его Наставник никуда не уходил и никого не погрызли. И Кацуки не мог этого понять. Неужели этот парень не расслышал слов того мужчины? Тогда он вообще ничего не должен был понять и не было бы смысла собирать вещи и куда-то идти. Альфа подошёл неожиданно со спины, будто бы специально именно в тот момент, когда Мидория резко обернулся, собираясь переставить одну из банок. Неловко моргнув, омега врезался в него, ойкнув и вздрогнув от удивления. Он задрал голову, смотря ему в глаза, и Бакугоу не смог удержаться от вопроса: — «Ты ведь слышал, что сказал тот человек?» — Разумеется… — кивнул Изуку головой и обошёл его стороной, наконец-то пристраивая банку на полу. — «Тогда куда ты собираешься?» — В деревню. Там точно понадобится моя помощь. Мидория огляделся по сторонам, немного кивая головой, как бы говоря самому себе, что всё сделал, и обернулся, уже было собираясь выйти из кухни, но наткнулся на преграждающего ему путь Бакугоу. Он посмотрел ему в глаза и, прежде чем альфа успел подумать о чём-либо, произнёс вслух: — Вас обеспокоили слова о волках? — «А тебя — нет?» — Немного. Но волки и раньше нападали, так что… Слова сами собой оборвались, когда Изуку заметил его взгляд. Это был взгляд зверя, а не человека. Пожалуй, именно в этот момент омега окончательно уверился, что Бакугоу истинный волк. Неважно, в человеческой форме или в волчьей, его натура — вот, что делает его тем, кто он есть. Смотря в его глаза снизу вверх, Мидория чётко видел отражение собственного растерянного лица с чуть округлёнными глазами. Губы Кацуки были поджаты, лицо недовольно напряжено, даже смотрел он на него, не наклоняя головы вниз, словно таким образом указывая на разницу между ними. И его вертикальный длинный зрачок лишь ярче подчёркивал это. Он выглядел надменно и самоуверенно. Его и так неузкие плечи с накидкой на них казались ещё шире и массивнее, да и всё тело Бакугоу больше напоминало громадный крепкий камень. Даже приложи Изуку все силы, чтобы сдвинуть его с места хотя бы на сантиметр, у него бы вряд ли получилось это. Тяжёлая аура альфы медленно, но верно окутывала всё вокруг, несильно начиная сдавливать голову. Мидория уже собирался отступить на шаг, только ноги будто бы приросли к месту. И тогда он понял. Его испытывали. Эта мысль была столь стремительна, что парень даже не успел понять точно, как пришёл к ней. Просто словно по щелчку пальцев Бакугоу, внушавший неясную тревогу и даже немного страх, превратился в себя обычного, привычного омеге. Изуку рассмеялся слегка неуверенно, но почему-то такое своеобразное беспокойство со стороны Кацуки его развеселило. Мужчина, видя, что это бесполезно, тяжело и сипло выдохнул, возвращая своим глазам нормальный вид, и отошёл в сторону, пропуская омегу. — Вам не о чем волноваться, — с улыбкой произнёс Изуку, мгновенно подхватывая сумку и перебрасывая её лямку через голову. — Оставляю дом на Вас! Он выскочил на улицу стремительно и, не оглядываясь больше назад, побежал по тропинке. Бакугоу глядел ему вслед всё ещё хмурым и недовольным взглядом всего лишь пару мгновений, прежде чем вышел следом и, перекинувшись в волчью форму, пустился со всех лап в бег. Изуку и Тошинори вышли из деревни далеко за полночь. Было ужасно темно, хотя их фонари старательно освещали путь колыхающимся от порывов ночного ветра пламенем. Изначально они думали остаться на ночь, но местный лекарь отчего-то заупрямился и настойчиво попросил их покинуть деревню. Якобы ему неловко снова принимать их помощь. Наставник старательно пытался объяснить, что это можно считать их прихотью, но, видя, что его слова лишь сильнее волнуют мужчину, принял решение отступить. Возле постели раненого собралось много людей. Его дети, ещё совсем маленькие, наблюдая за метаниями взрослых, и сами начали волноваться, сдерживая слёзы до тех пор, пока могли. И это, несомненно, заслуживало восхищения. Ведь даже супруга пастуха раз за разом стирала рукавом рубахи дорожки слёз с щёк. Раны были ужасны. А мужчина к приходу Тошинори уже потерял много крови. То, что он оставался жив, было каким-то чудом. Обрабатывая следы рваных укусов, Наставник думал лишь о том, что в ночь всё разрешится. Вот на этом месте их и попросили удалиться. Мидория был не вправе критиковать действия лекаря из деревни. Но где-то в глубине души он его осуждал. Ведь даже прекрасно зная, что Тошинори лучший в своём ремесле, тот всё равно не дал ему довести дело до конца. Масло в огонь добавляло ещё и то, что поймать напавшего волка не удалось. Тот успел сбежать в лес, ну а организовывать погоню, когда на руках у тебя истекает кровью другой человек, никто не стал. Даже когда Тошинори прибыл в деревню, люди столпились возле дома пастуха, внимательно следя за развитием событий, но напрочь забывая, что главный виновник сего происшествия вовсе не пострадавший. Наставник шёл вперёд уверенно, но взгляд у него был тяжёлый и задумчивый. И без слов было понятно, что он сильно переживает, хоть и лицо его не выражало каких-либо красноречивых эмоций. В тишине они перешли по мосту через реку, выходя к лесу, и тогда Тошинори вдруг остановился, рукой придерживая Изуку за плечо, заставляя зайти ему за спину, чтобы, если что, закрыть собой. Наставник всегда так делал, когда чувствовал угрозу. Даже несмотря на то, что у него не было как таковой звериной сущности, он всё равно очень чутко ощущал опасность. Омега прищурился, стараясь вглядеться в темноту. Он вытянул руку вперёд, фонарём стараясь осветить как можно больше пространства. Но света свечи всё равно было недостаточно. Тошинори покрутил головой по сторонам и остановился. Пальцы его плотно сжимались вокруг тонкой ручки фонаря, лишь сильнее волнуя этим жестом Мидорию. Наставник повернулся немного в сторону, и рука его неожиданно вздрогнула. Он издал совсем тихий смешок. — Похоже, это к тебе… Изуку выглянул из-за его плеча и не смог сдержать удивлённого вздоха. Всего лишь в метре от них сидел волк. Пламя свечи от фонаря Тошинори отражалось в его алых глазах, волнами бликов переливалось по светлой шерсти, делая её темнее. Хвостом он обвил передние лапы и, чуть сгорбившись, смотрел точно на них. Быстро осмотрев Мидорию с ног до головы, Бакугоу поднялся и мягкой поступью лап двинулся в сторону леса. *** Спустя три дня, ближе к обеду, к ним пришёл гость из деревни и сообщил о смерти пастуха. Тошинори не выглядел удивлённым. Эту весть он воспринял с присущей ему серьёзностью и в некоторой степени безэмоциональностью. Но Изуку знал, что внутри тот переживает даже больше нужного. Затем будто бы в непонятную шутку мужчина обмолвился о том, что волк, напавший тогда, найден так и не был. Да и заниматься его поисками, похоже, никто и не собирался. Увидев, что его визит принёс с собой ненужную смуту и беспокойство, господин из деревни поспешил удалиться столь же быстро, как и пришёл. А как только он отошёл достаточно далеко от их дома, из леса вернулся Бакугоу. Сначала альфа собирался просто уйти к себе, но Тошинори остановил его, заставляя замереть возле двери. — Думаю, в сложившейся ситуации нам всем нужно серьёзно поговорить. Кацуки обернулся и посмотрел на него обычным хмурым взглядом, в глазах его с лёгкостью можно было прочесть каждое слово, которое он хотел бы сказать Тошинори, но Изуку предпочёл сделать вид, что не заметил этого, и поддержал предложение Наставника. Они присели на кухне, перед каждым стояла чашка дымящегося чая, хотя в такую душную погоду, как сегодня, это казалось странным. Яги долго молчал, задумчиво вглядываясь в свою чашку, сцепив руки в крепкий замок. Бакугоу же, скрестив руки на груди, и вовсе закрыл глаза. — Не то чтобы волки раньше не нападали, — начал наконец-то Тошинори, так и не поднимая глаз. — Просто одно дело утащить овечку, а другое — загрызть кого-то. Но меня беспокоит то, что это произошло именно после Вашего здесь появления. Вы понимаете мои опасения? Бакугоу снова смотрел на него надменно, он ничего не ответил, потому что не мог, хотя в глазах его пробежала пара строк. — Не думаю, что появление Бакугоу-сана как-то с этим связано, — решился вставить слово омега, последовательно смотря сначала на одного, затем на другого. — Юный Мидория, спешу напомнить, что наш гость тоже пострадал от укусов волка, даже несмотря на то, что сам им является. А теперь умер человек. Это заставляет задуматься. Ответить было нечего, Изуку посмотрел на Кацуки. — Мне принести бумагу и уголь, чтобы Вы могли писать? Мужчина посмотрел на него, с толикой возмущения вбирая носом воздуха больше, чем требовалось. И это действие было красноречивее даже его прожигающего злобного взгляда. Однако в этот раз омега был на стороне Тошинори, надеясь, что Бакугоу всё-таки решит поделиться с ними своими мыслями. Однако альфа с громким грохотом поднялся на ноги и твёрдым шагом вышел прочь из дома. Наставник выдохнул: — Откровенно говоря, я думал, что он ещё хлопнет дверью. С волками, оказывается, очень трудно общаться… Конечно, не осмелюсь с полной уверенностью судить обо всех представителях по нашему гостю, но других, к несчастью или счастью, не знавал. Они очень гордые. Я бы даже сказал чрезмерно, и любое слово, которое можно расценить как-то не так, воспринимают в штыки. Ответить относительно этого было нечего, поэтому Мидория мудро решил промолчать, да и Тошинори тут же перескочил на другое, обращаясь уже только к нему: — Надеюсь, ты понимаешь, что, поскольку волк пойман так и не был, стоит стараться быть более осторожным. — Вы же знаете, я всегда прихожу домой ещё до сумерек. — Однако до этого времени ты спокойно заходишь в такие дебри, о которых я и знать не знаю. Свет солнца не гарантирует тебе безопасность, — он встал со стула и подошёл к Изуку, кладя свою большую жилистую ладонь ему на плечо и заглядывая в глаза. — Я беспокоюсь, для меня твоя безопасность важнее всего. Просто постарайся быть осторожнее. Мидория попытался улыбнуться, хоть это и было трудно, когда тревогу близкого будто бы можно потрогать руками, настолько она велика и прочна. — Не волнуйтесь, Тошинори-сан, я буду осторожен, — омега накрыл ладонь, сжимающую его плечо, пальцами и несильно сжал в ответ, совсем легко поглаживая в ответ, стараясь приободрить. *** Но как бы ни старался Изуку выполнять свои обещания, уже на второй день после он оказался на улице, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Единственное, о чём он думал, пока быстрым шагом пересекал лесную поляну, было то, что Тошинори-сан наверняка расстроится после такого. Мидория ускорился, но солнце, словно в насмешку над ним, тоже решило поспешить. Лучи его стали насыщеннее, сменяя оранжевый каким-то бронзовым с красными вкраплениями. Его тень всё удлинялась и удлинялась, и, глядя на неё, парень вдруг подумал о том, что, по сравнению с ней, он просто маленький клочок плоти, в тот момент, когда она — это что-то большое, чёрное и мрачное. От столь нелепых, но жутких мыслей по спине пробежали мурашки. Где-то сбоку предупреждающе хрустнула ветка, а птицы, притаившиеся в листве деревьев, резко вспорхнули и, гаркая, улетели прочь. Сердце испуганно ухнуло. Внутренний зверь встрепенулся и выжидающе замер, навострив уши. Он чувствовал опасность. Справа. Дальше, через плотно разросшиеся стволы деревьев. Там было что-то злое, безудержное, переполненное холодной яростью и жаждой крови. Он сглотнул вязкую слюну и попытался сделать вдох, чтобы хоть немного успокоиться, но тут же ветка хрустнула уже в другой стороне, ещё ближе к нему. Мидория хотел сорваться с места и побежать, однако омега прекрасно понимал, что, если сделать так, за ним обязательно погоняться. Глухой звук чьей-то поступи был едва ли различим, но последующий треск сучков и шебаршение казались для обострившегося слуха подобием взрыва. Звуки всё отдалялись и отдалялись. И вот уже через пару мгновений непонятное напряжение отступило, оставляя после себя лишь ускорившееся сердцебиение. Изуку поправил лямку сумки, немного съехавшую, и утёр пот со лба рукавом рубахи. Вот бывает же такое. Решая больше не искушать судьбу, он перехватил ремешок поудобнее и сорвался с места, стараясь как можно быстрее оказаться дома. И он уж точно не заметил, как среди плотно усаженных стволов деревьев, за одним невысоким кустом, на него внимательно смотрели два красных глаза, что провожали его стремительно отдаляющуюся спину долгим взглядом. *** Мидории немного стыдно признаваться самому себе, но теперь ему страшно выходить на улицу по вечерам. Да и вообще ходить по лесу одному. Лес, его стихия, его второй дом, превратился в какую-то клетку, в которой появился кто-то, помимо него. И этот «кто-то» был настроен явно враждебно. Разумеется, Изуку сразу же предупредил Тошинори об этом. Но с полной уверенностью говорить о том самом волке никто не мог. В глубоком котле кипела вода. На столе, нарезанные, лежали листья крапивы. В который раз омега мог убедиться, что не бывает бесполезной травы. Даже сорняки он сможет превратить в лекарство. Ещё пара пузырьков лопается на поверхности воды, и Мидория снимает котелок, заливая кипятком листья. Он вытирает выступивший на лбу пот влажной тряпкой и выдыхает. На улице и так невыносимо жарко, а тут ещё и печка… Изуку оборачивается назад и едва не вскрикивает, лишь вздрагивая всем телом, потому что прямо за спиной у него стоит Бакугоу. Альфа привычно смотрит сверху вниз. Пристально. Словно пытается взглядом расчленить его на части. — Фух. Вы меня напугали, — на выдохе произносит Мидория, а затем просит немного жалостливо: — Пожалуйста, не подкрадывайтесь так больше. Кацуки наклоняет голову набок, всё так же продолжая изучать его взглядом, и парень не выдерживает, задавая вопрос: — Что-то не так? Или Вы что-то хотели? Ответа он не получает. Только взгляд альфы продолжает бегать по его лицу, а в глазах мужчины в этот раз не видно ничего. — Всё в порядке? — немного обеспокоенно спрашивает Изуку, глядя точно на него. Бакугоу, игнорируя его, разворачивается и уходит, невесомо ступая по деревянному полу подошвами сапог. Мидория непонимающе глядит ему вслед, но никак остановить его или просто окликнуть не решается. И всё-таки, какой странный зверь… *** Вечера в лесу были тихими. Стрекотали разные жучки, щебетали птицы, приятно шелестела листва. Сидя на ступеньках перед домом, ты будто бы погружался в природу, растворялся в ней, медленно, но верно. Изуку любил такие вечера, когда после тяжелого дня, проведённого за работой, можно было наконец-то расслабленно выдохнуть, позволяя себе заслуженный отдых. Однако теперь выходить на улицу без особой на то нужды желания ни у кого не было. Разве что Бакугоу, как обычно, уходил по утрам и возвращался порой только под вечер. На все предостережения он скалился, так что в скором времени Тошинори плюнул на это и стал просто игнорировать. Стоит отметить, что это и у Наставника, и у волка выходило лучше всего. Тишина по вечерам стала казаться какой-то зловещей, и это ощутили абсолютно все, даже жители деревни, которые живут поодаль от леса, справлялись о их делах чаще обычного. Но только тогда, когда либо Изуку, либо Тошинори сами приходили в деревню. Навещать их перестали окончательно. И вот как-то раз Тошинори снова ушёл в деревню, обещаясь вернуться к обеду, однако до дома так и не добрался. Сначала Мидория успокаивал себя тем, что до темноты ещё далеко. Вот только с каждым часом утешать себя становилось всё сложнее, а уж когда солнце почти полностью зашло за горизонт, оставляя лишь маленький кусочек над землёй, подавно. Омега ходил по кухне, раз за разом выглядывая в окно. Он порывался отправиться на поиски, но его останавливала мысль, что во время его отсутствия Тошинори-сан как раз вернётся домой, не застанет его и тоже перепугается. Так и метался он из одного угла в другой, изредка посматривая на котёл, в котором кипел их ужин. Изуку помешал похлёбку деревянной ложкой и снова подошёл к окну. Разглядеть что-либо становилось всё сложнее, но он упрямо приникал к стеклу ближе, едва ли носом не вписываясь в него, щуря глаза, будто бы это как-то могло помочь. Он не слышал ни как скрипнули ступеньки, ни как шаркнули подошвами ботинки, ни тем более приближающихся шагов. Лишь странный порыв ветра пошевелил кончики его волос, и Мидория вздрогнул, тут же разворачиваясь, чтобы неожиданно врезаться в оголённую грудную клетку Бакугоу. Его привычка всегда подкрадываться сзади всё больше начинала беспокоить, особенно в такие моменты, когда напряжение достигало своего пика. Парень вздрогнул и задрал голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Как всегда хмурое выражение лица: брови, сведённые к переносице, и поджатые губы. Они смотрят друг на друга неприлично долго, пока Изуку вдруг не спохватывается и не предлагает присесть, ведь скоро ужин. Мидория и не дожидается от Бакугоу хоть какой-то реакции, просто приглашающе отодвигает табурет, указывая на него рукой, а сам снова отворачивается к окну. Кацуки видит его нервные перебирания пальцами, мельком замечает краешки зубов, что закусывают губу, и тревогу, плещущуюся в глазах. Он тяжело втягивает носом воздух, но чувствует лишь аромат трав, пропитавший весь этот дом. Омега отрывается от окна, делает пару шагов и опять возвращается к нему. После того, как это повторяется ещё несколько раз, Бакугоу не выдерживает: резко поворачивается на пятках и выходит с кухни, чтобы вернуться назад облачённым в свой алый с меховым воротом плащ. От резких движений альфы ткань извивается, словно полыхающие языки костра. Изуку заворожённо смотрит на него, на какие-то секунды выпадая из реальности, позволяя себе одну мысль, которую озвучивает вслух: — Вам очень идёт… Мужчина останавливается и медленно поворачивается к нему лицом. Изуку может поклясться, что в его глазах тоже горит пламя. Всё сжигающее, нечеловеческое пламя. Они снова замирают, глядя в глаза друг другу, а после Бакугоу уходит, плотно закрывая за собой дверь. Мидория не знает, должен ли он был сказать что-либо ещё, хотя ему кажется, что он и так наговорил лишнего. Следующие полчаса тянутся как час, если не больше, он снимает котёл и всё-таки срывается с места, хватая фонарь и выскакивая на улицу. Изуку успевает лишь спуститься с крыльца, когда замечает, как по тропинке идёт Тошинори-сан, а рядом с ним, вяло перебирая лапами, плетётся Бакугоу. Он делает шаг и тут же оборачивается человеком, останавливаясь точно напротив омеги. — Спасибо… — только и произносит Мидория растерянно, а Кацуки в ответ хмыкает, губы его складываются в беззлобную усмешку, и проходит мимо, в дом, оставляя их один на один. Когда альфа скрывается в доме, Изуку бросается к Тошинори, немного нервно хватая его за руки. Наставник понимающе улыбается с толикой вины. — Прости, что заставил волноваться, — говорит он, накрывая ладонь омеги своей. — Попросили помочь с заболевшими, летняя лихорадка, вот и задержался. Хотел вернуться до темноты, а не получилось, сопровождающего и с огнём не сыщешь в такое время, мало кто решится соваться в лес. Уж думал, что один пойду, так наш гость помог: встретил меня на том же месте, с ним уж поспокойнее, даже несмотря на то, что он и не очень дружелюбен. — Я испугался, — признаётся Мидория, так и не отпуская его рук. — Уже столько плохого навыдумывал в голове. Лес так мрачен в последнее время, а Вы так долго… — Говорю же — летняя лихорадка. Знаешь же, как много людей с ней сваливается, сам не ожидал, что так задержусь. Тошинори смотрел на него, терпеливо и по-отечески тепло. Изуку никак не мог успокоиться и в запале чувств спросил: — Можно Вас обнять? Глаза Наставника удивлённо округлились, но даже так он немного неловко, еле заметно кивнул, и парень поспешил прижаться к его высохшему, худому телу, чувствуя даже через одежду выпирающие рёбра мужчины. Яги, смутившись, немного неуклюже похлопал его по спине в ответ, не решаясь обнять так же. Пение ночных птиц на мгновение затихло, чтобы спустя пару вдохов разразиться новой трелью, и Изуку отступил назад, со всей возможной внимательностью и учтивостью приглашая Тошинори зайти в дом, где их ждал приготовленный ужин. *** Бакугоу лежал на кровати, смотря в окно. Сегодня было невыносимо жарко настолько, что он не решился выйти на улицу. По крайней мере, пока что. Оставалась надежда на спад жары хотя бы ближе к вечеру. В комнатушке напротив Мидория что-то шил. Маленькая старая швейная машинка грохотала ужасно громко, будто бы скакала по поверхности стола с каждым новым стежком. От этого звука альфа сначала вздрагивал, а теперь просто заткнул уши подушкой и старался не думать об этом. Спустя четверть часа всё стихло. Не поверив, что этот кошмар подошёл к концу, Кацуки даже приподнялся на локтях, вытягивая шею, пытаясь вглядеться в щель приоткрытой двери. Хотя прекрасно знал — ничего не увидит. Он слышал шорох ткани, скрип стула, на котором сидел омега, и даже бормотание Тошинори где-то на кухне, откуда доносился запах свежей разделанной рыбы. Перед тем как зайти к нему в комнату, Мидория постучал, хотя Бакугоу прекрасно его видел, ещё когда тот стоял у порога. — Можно? — он чуть неуверенно подошёл ближе к мужчине, протягивая ему что-то. Кацуки поднялся с кровати, смотря на ткань в его руках, и парень сразу же пояснил: — Это Вам. Штаны. Взамен старых, которые пришлось выбросить. Я, конечно, не очень хорош в этом, но старался как мог, — Изуку улыбнулся немножко неуклюже, а Бакугоу не скрывал растерянности, принимая такой подарок. — Вы померяйте и скажите, подошло ли по размеру, а то на глаз трудновато было определиться. Когда закончите, постучите, чтобы я тоже посмотрел. И омега вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Новые штаны сели идеально, и, что самое главное, ему больше не требовался ремень, который его раздражал бряцаньем стальной пряжки при быстрой ходьбе. Постучав, Кацуки отошёл от двери. Мидория придирчиво осмотрел его, обходя вокруг. — Нигде не жмёт? Мужчина отрицательно качнул головой, вызывая у Изуку улыбку. — Я рад…. — он помолчал минуту, затем добавив сконфуженно: — Хотел Вас ещё раз поблагодарить за то… Ну, когда Вы встретили Тошинори-сана. Я знаю, что вы не ладите, да и не обязаны были вообще как-либо помогать, но Вы это сделали. Спасибо. Изуку склонил голову, чтобы выразить всю свою благодарность, и взгляд Бакугоу остановился на кончиках его волос сзади, что спадали на шею завитушками. Выглядело это как-то игриво и немного будоражеще. Но и выпрямился он слишком стремительно, не давая толком ничего обдумать. Хотя Кацуки не уверен, что ответ на это вообще требовался. Омега забрал теперь уже ненужные штаны с ремнём и, больше ничего не говоря, вышел из комнаты окончательно, оставляя дверь приоткрытой, чтобы не было душно. *** Ранним утром Изуку отправился в лес. На траве ещё не высохла роса, а в некоторых местах даже стелился по земле туман. Неизменно пели птицы, подбадривая его. Солнце светило не в полную силу, так что жарко не было. Он остановился возле дерева, на чьей коре рос целебный мох. Его нужно было размочить, а потом перетолочь с добавлением настоя подорожника. Эта смесь с лёгкостью убирала гематомы, и в деревне попросили её приготовить. Тошинори всё собирался сам заняться этим, чтобы не отпускать Мидорию в лес одного, но тот был столь занят, что другого выбора у него всё равно не оставалось. Но стоит сказать, что самому омеге он не говорил ничего, просто каждый раз откладывая поход за мхом из-за дел. Срезав мох, Изуку завернул его в ткань и аккуратно положил в сумку, нож убирая в карман подальше, ведь на сегодня он ему больше не понадобится. По коре дерева ползёт строй муравьёв, они медленно вскарабкиваются вверх, и зрелище это отчего-то перехватывает дух. Все трудятся даже в столь ранний час. Они ползут по резному узору, что напоминает переплетение вен, и парень так засматривается, что напрочь забывает обо всём, и даже не замечает, как тихо хрустнул прутик на земле совсем рядом с ним. Лишь сущность его встрепенулась в панике, да и то слишком поздно. Мидория обернулся как раз в тот момент, когда острые волчьи клыки готовы были вонзиться в его шею. Он отшатнулся чисто инстинктивно, заваливаясь набок. Волк зарычал, скалясь. Изо рта по чёрной секущейся шерсти стекали слюни, едва ли не капая на землю. Зверь рычал, хвост его встал дыбом, будто бы у бездомного кота, готового драться за свою территорию. Изуку перебирал ногами, в попытке отползти подальше. И готов был благодарить всех известных ему богов, когда каким-то чудом смог вскочить на ноги и пуститься наутёк. Уши заложило, и собственное сбитое от страха дыхание слышалось ему словно через плотный слой тряпок, что окутали голову. Ноги тряслись, грозясь запнуться о ближайший массивный корень, а погоня за ним продолжалась. Сейчас он даже не рассчитывал на нож в сумке, потому что знал, что стоит ему замешкаться лишь на секунду, и всё. Ему конец. В голове крутились мысли, куда бежать, как остаться в живых. Омега уже не думал, просто переставлял ноги как можно скорее, хотя всё чётче понимал, что замедляется, а клацающий звук чужих челюстей раздаётся в опасной близости с лодыжками. Волк петлял, подбегая то с одной стороны, то с другой, играя с ним, загоняя туда, куда нужно ему. И Изуку, даже не успевая об этом задумываться, позволял направлять себя, старательно уворачиваясь от укусов, поджимая ноги сильнее. Плотно растущие стволы преградили дорогу слишком неожиданно. Мидория затормозил, врезаясь руками в крупное дерево, так внезапно появившееся на пути. Зверь специально отстал на пару шагов, чтобы показать жертве, что всё шло так, как нужно было ему. И теперь волку нет смысла даже напрягаться. Ноги дрожали от страха и усталости, сердце билось всё быстрее и быстрее, замирая на секунду с каждым шагом в его сторону. Изуку думал о ноже. Что нужно быстро достать его, и тогда появится шанс на спасение. Но тело просто онемело от ужаса. И страшнее всего было осознавать собственную беспомощность в этой ситуации. В алых глазах волка горело пламя, но это было не то пламя, что видел парень в глазах Бакугоу. Это было безумие, порождённое когда-то и развивающееся долгое время, пока не подвело это существо к тому Рубикону, перейдя который, вернуться было уже нельзя. Он прижался к стволу дерева спиной, не позволяя себе отвести взгляда, не позволяя даже моргнуть. Руки его вцепились в кору с разных сторон, от этого дрожь собственного тела становилась лишь явнее. Правую руку окатило тёплым дыханием, и Мидория в ужасе одёрнул её, даже не глядя. И тут же под раскрытую ладонь нырнуло что-то мягкое и тёплое. Пальцы чувствовали подёргивающиеся на макушке уши, зарываясь в шерсть. По размеру это была собака. Довольно большая. К ноге прижалось тельце. И Изуку не выдержал — посмотрел вниз. Шерсть была светлой, а с звериной морды на него глядели человеческие глаза. Он был спокоен, даже находясь перед другим волком, готовым в любой момент наброситься на него. В тот момент омега испытал восхищение, видя, каким был Бакугоу собранным и непоколебимым. Волк ощетинился, прижимая уши к голове и раскрывая пасть шире. Кацуки фыркнул и прошёл вперёд, приглашающе качая мордой. Что-что, а поединки были неотъемлемой частью жизни хищников. Каждый рвался продемонстрировать свою силу на публике, но не каждый мог после похвастаться тем, что остался живым... Казалось, что воздух звенел от напряжения. Кацуки расставил лапы чуть в стороны для большей устойчивости, если его захотят сбить с ног, чтобы потом загрызть. Ему и самому было невдомёк, зачем он это делает. Ведь, по сути дела, даже если этого человека сожрут — на нём это никак не отразится. Но какой бы сволочью он ни казался, благодарность знал. Бакугоу бросил короткий косой взгляд на Изуку, что стоял, кажется, даже затаив дыхание. Нападать первым не было никакого желания. Они перемещались по кругу, внимательно следя за каждым движением противника. У зверя были крупные лапы, выделялись когти, закруглённые к концу, как у орла, немного корявые. Среди шерсти проглядывались проплешины от шрамов, полученных в битвах с другими волками, от преследований людей. Хоть Бакугоу и знал, что такие волки, как этот, застрявшие в зверином обличье, окончательно потерявшие рассудок после неминуемой потери чего-то дорогого, изгнанные от греха подальше, больше жертвы обстоятельств, нежели виновники всех бедствий. Однако это не позволяло им нападать на своих сородичей, дабы приглушить жажду крови. Тогда у Кацуки просто не осталось выбора, как последовать за ним в столь далёкие земли. Он хотел решить всё мирно, только это было бесполезно, и за собственную глупость Кацуки заплатил достаточно, этот позор и так останется с ним на всю жизнь, и, может, время притупит горечь от него, но будет это ещё очень нескоро. Хищная улыбка противника говорит сама за себя: Бакугоу узнали. Хорошо это или плохо, ответить альфа не может. Видя подёргивающийся от предвкушения хвост, Кацуки неожиданно оборачивается, меняя направление их круга, потому что знает, стоит лишь изгнаннику оказаться ближе к Мидории, как тот просто плюнет на все традиции и законы волков и накинется на омегу, не оставляя даже шанса на спасение. Нападать первым не было никакого желания, импульсивность не приводит ни к чему хорошему, здесь нужен чистый разум и холодный расчёт. И хоть порой Бакугоу об этом забывал, но сейчас, зная, что у него за спиной в страхе жмётся к дереву Изуку, он чувствовал, что это всё не напрасно, что есть смысл держать оборону. И зверь чувствовал этот его настрой, как-то даже одобрительно скаля клыки, но не отступая. И Кацуки тоже не желал отступать, всё должно закончиться здесь и сейчас. Сухая веточка хрустит под лапой, и волк не выдерживает — бросается первым. Бакугоу не составляет никакого труда сбить его с ног и прижать к земле лапой с выпущенными когтями. Он смотрит в его безумные умоляющие глаза вечного монстра, изгнанного отовсюду, и кивает, разевая широко пасть и в одно мгновение вгрызаясь в подставленное горло. Мидория зажмуривается до искр перед глазами и зажимает уши руками, ещё сильнее вжимаясь в ствол дерева, сползая по нему вниз, подтягивая колени к груди. Он не видит, а, скорее, чувствует, как Бакугоу мгновение спустя подходит к нему и останавливается точно напротив. Изуку приоткрывает один глаз и неуверенно смотрит на волка. По подбородку его стекает кровь, не его кровь. А тело побеждённого лежит совсем близко. — Вы… убили его? — переспрашивает парень дрожащим от страха голосом, лицо его побледнело ещё сильнее. — «Да. Убил». — Это он… тогда… на Вас напал?.. Да?.. — «Да». Его глаза никак не могут оторваться от скукожившегося трупа, а Бакугоу и не заставляет его отводить взгляд. Для них такие зрелища были привычными с самого детства и не вызывали ничего, кроме грусти с привкусом облегчения. — «…Для них жизнь подобна муке… — проносится в глазах альфы. — Медленно сгорающие, застрявшие в облике зверя, они становятся обречены на изгнание и гонение со всех сторон». — Разве им нельзя помочь? — «Нет. Для них единственным утешением, пожалуй, будет лишь осознание, что это может случиться с любым волком… Не нужно быть избранным или что-то ещё». — Это какая-то болезнь? — «Отнюдь. Это всего лишь жизнь». Всё было по-старому: пели птицы, стрекотали жуки, свистел ветер меж листвы. И только мёртвое тело никак не вписывалось в эту привычную картину. Изуку сглатывает и поднимается на ноги. — Его нужно… похоронить… Волк удивлённо дёргает ухом, следя за движениями парня. — У волков есть какие-то обычаи на… такие случаи? Бакугоу смотрит в его всё ещё напуганные глаза, на дрожащие руки и с трудом переставляющиеся ноги. Он думает о том, что люди ужасно трусливы, когда сталкиваются с опасностью, и о том, что Мидория тоже человек. Так что, возможно, ему и простительна такая реакция. — «Разумеется». Снова подойдя к телу зверя, Кацуки вгрызается в его загривок и, пятясь назад, оттаскивает подальше. Его глаза рассказывают немного, лишь то, что альфа считает нужным. Например, о «барьере» из камней, который выкладывают вокруг тела умершего, и венке из ромашек, что закладывают на голову. Он говорит и том, что обычно погибшего сжигают, но в лесу разжигать костёр опасно. Изуку молчит, лишь смотря в глаза Кацуки, чтобы понимать, что он говорит ему. Его тонкие пальцы ловко плетут венок, пока Бакугоу ищет камни. Никто не думает о том, что неправильно или глупо, потому что понимают и принимают обычаи и суеверия других существ. Они не вправе судить. После никто ничего не говорит. Идут по тропинке, не оглядываясь назад. Мидория смотрит на дорогу, никак не находя в себе сил поднять глаз. — С-спасибо, что спасли. Мужчина оборачивается на его тихий голос и смотрит на поникшую голову. В этот самый момент он чётче всего осознаёт, что в голове его абсолютно пусто. Ни единой мысли, что могла бы натолкнуть его на понимание этой натуры. Кацуки не думает, просто кладёт руку ему на плечо и сжимает. И в этом его действии больше смысла, чем во всех возможных долгих речах. *** Почему он проснулся с первыми лучами рассвета, Мидория не знал. Свесив босые ноги с кровати, парень наугад попал ими в сапоги, сонно потирая глаза и зевая. Ещё было прохладно, отчего омега зябко повёл плечами. Повсюду стоял запах свежести, и какое-то незримое облегчение затапливало его от макушки до пят. Он покрутил головой и заметил, что дверь в комнату Бакугоу распахнута полностью. А заглянув внутрь, Изуку увидел идеально застеленную постель. Вся посуда, оставленная с ужина, аккуратно сложена на тумбочке, и с ней рядом лежал клочок бумаги, на котором чёрным углём было что-то написано. Мидория взял её и немного второпях выскочил на улицу, срываясь на бег по тропинке. На другой стороне леса стоял большой валун, летом дети любили на него забираться и осматривать окрестности, мня себя королями или рыцарями. Иногда он становился подобием башни, где держали прекрасную принцессу, или же пещерой, где почивал страшный зверь, которого нужно было сразить мечом путнику. А сейчас на нём сидел Бакугоу. Торопливые шаги Изуку альфа услышал мгновенно и безошибочно понял, что это именно он. Парень остановился возле валуна и задрал голову вверх, глядя в глаза Кацуки. — Я… Нашёл записку… — сбившимся дыханием выплёвывает омега слова, чуть сгорбившись, стараясь отдышаться. Он спрыгнул вниз, становясь напротив Мидории. На плечах его был всё тот же красный плащ с белым меховым воротом, сапоги застёгнуты на все заклёпки, а штанины немного небрежно, но плотно заправлены внутрь. Им не нужно было слов, чтобы понять. — Я рад, что Вы сообщили мне. Правда, — Изуку чуточку приподнял уголки губ в улыбке. — Не знаю как для волков, но для людей прощание с кем-то очень важно. Бакугоу привычно оглядел его с ног до головы, замечая на щеке след от подушки и маленькое пёрышко, вылезшее из наволочки, в спутанных волосах. Пальцы его чуть дрогнули с мыслью дотронуться и убрать его. Но он сдержал этот сентиментальный порыв. — Надеюсь, что Ваш путь будет лёгким и Вы быстро доберётесь до дома. Удачной дороги. Омега протягивает ему руку, и Кацуки снова думает о чём-то глупом и несуразном. В мыслях он говорит себе забыть об этом, а пальцы его сами собой касаются нитей бус на груди, подцепляя самую тонкую, голубую, и снимая её с шеи, зажимая в кулаке. Он отвечает на рукопожатие крепко и непоколебимо, взгляд его серьёзен и всё так же горделив, важен и напорист. Изуку не может сдержать ласковой улыбки, но всё же вздрагивает, когда чувствует, что в ладонь ему что-то вкладывают. Пальцы Бакугоу утыкаются в его грудь и несколько раз постукивают, мужчина кивает на нить бус в руке омеги. Мидория лишь успевает моргнуть, как перед ним оказывается волк, альфа бросает на него последний взгляд и срывается с места, перепрыгивая ручей. Парень машет рукой ему на прощанье, выкрикивая: «Спасибо за всё!». И знает, что волк его услышит. Кацуки бежит и бежит, повторяя себе не оглядываться, но в последний момент, слыша его голос, всё же позволяет себе слабину. Он хочет запомнить его мягкие черты лица, веснушки, разбросанные по щекам, вьющиеся локоны тёмного цвета, яркую улыбку и звонкий голос. Он старается не думать о том, что в этих лесах может снова появиться отщепенец, что нападёт на этого человека. Бакугоу бежит дальше, и в его мыслях лишь одно – они больше не встретятся, но его образ альфа постарается сохранить в памяти навсегда. Потому что он знает, что значит быть благодарным. Очертания его фигуры полностью скрываются из виду, Изуку стоит на месте ещё немного и не спеша идёт домой. На стволе старого иссохшего дерева Мидория замечает распустившиеся маленькие белые цветочки, они покрывают едва ли не всю кору, превращая его в нечто прекрасное и долгожданное. Природа продолжает дышать, продолжает дышать и Изуку. Ничего не изменилось, жизнь ни на секунду не замедляет свой бег. И это понимают все. Позади дерева омега с удивлением обнаруживает черничные кустики и уже точно знает, чем займётся сегодня. День только начинается.