Burn bright

Глеб не знал точно, чем же Костя так зацепил Вадика, что тот пригласил его в последний тур Агаты Кристи. Да, он долго не мог свыкнуться с тем, что на месте Саши Козлова будет другой. Конечно, Костя не был виноват в том, что оказался в группе на месте клавишника, которое оставалось нетронутым в течении нескольких лет. И Глеб прекрасно понимал, что без клавиш в туре им будет трудно, поэтому быстро смирился с затеей брата. Но кто же знал, что после окончания жизни Агаты этот очкастый паренек будет ему ближе всех, кого он знает, дороже всех его друзей? Костя протянул руку помощи как раз в тот момент, когда Глеб буквально погибал. На его уже не такие крепкие плечи навалилось столько различных проблем, разобраться с которыми ему одному было отнюдь не под силу. И Костя помог. Очень помог. Мужчины за последние 2 года Агаты сильно сблизились. Постоянная ругань с братом ужасно выматывала Глеба, он приходил домой с репетиций и пил. Ну, а что еще делать, если в жизни все идет через одно место? Вот и Глеб не знал. Точнее, он знал, что после Агаты создаст свою группу, будет писать и петь все, что душеньке его угодно, но только ли в этом счастье? Самойлов давно не помнил, когда в последний раз делился чем-то с Вадиком, когда они вместе дружно проводили время. С тех пор прошло достаточно лет, чтобы охладеть друг к другу и понять, что они абсолютно разные, а связывает их только музыка и родство. А Костя всегда поддерживал в нужные моменты, как будто чувствовал. А потом появилась Матрица и дела начали налаживаться. Глеб горел своим новым детищем. Были и песни, и альбомы. Концерты были, творческие вечера. Все это доставляло Самойлову неимоверное удовольствие. Он снова жил. А Костя, готовый подставить свое плечо, всегда был рядом. Их дружба давно переросла во что-то больше. В то, когда понимаешь друга (или уже не совсем) с полуслова. Когда чувствуешь, что это «твой» человек. Знаешь, что даже если что-то страшное случится, он всегда придет на помощь. Ты можешь рассказать ему любую тайну, зная, что он никому ничего не расскажет. А мысль у вас одна на двоих. Но даже такая дружба может стать чем-то совсем другим.

***

Однажды после репетиции Костя дождался, пока Дима и Валера поедут домой, и пошел к Глебу. Самойлов-младший частенько задерживался на студии после подобных мероприятий и работал над новыми песнями. Бекрев тихонько открыл дверь и вошел в комнату, застав друга стоящим у большого окна. Тот держал в руках бутылку хорошего коньяка и смотрел на ночную столицу. — Знаешь, Кость, я тут подумал, может зря это все? — не оборачиваясь на друга и продолжая смотреть на свет в окнах домов, сказал Глеб. — Дела в гору все равно не идут. Такое уныние в творчестве группы, хоть все нахер бросай. Руки опускаются. — Мне кажется, ты просто устал. От жизни устал, от репетиций. От всего, в общем. — Костя подошел к другу, приобнял его за плечи и, почувствовав голову Глеба на своем плече, улыбнулся. — Люди рано или поздно выгорают, такое явление — не редкость. Тебе стоит отвлечься. Может уедешь куда-нибудь? Забудешь о бедах и проблемах, а с ними мы потом разберемся. — Да было бы куда, было бы на что. Ты ж знаешь, все лишние деньги я потратил на алкоголь. Осталось на такси, на еду и на квартиру, и то – все эти сбережения я откладывал. — мужчина тяжело вздохнул. — Нелегко жить, когда все вот так вот. Я с тех пор много думал об Агате, о Вадиме, о распаде. Даже сейчас, когда у меня есть ты, Матрица, свобода в творчестве, казалось бы, мне все равно легче не стало. Душа болит, а как ее лечить — ума не приложу. Глеб вновь сделал глоток из горла, а затем передал бутылку Косте. Бекрев отпил из нее и поморщился. Огни ночного города сегодня мерцали особенно ярко. — Слушай, а поехали ко мне? Посидим, выпьем, еще поболтаем. — клавишник повернул голову и посмотрел на друга. — Ты знаешь, я тут не очень далеко живу как раз. — Боишься, что подслушивают? — хмыкнул Глеб, в очередной раз глотая коричневый напиток. — Ладно, пойдем. Все равно я планировал провести вечер с бутылкой, а в твоей компании пить гораздо приятнее. Они взяли вещи и вышли из помещения, разговаривая о чем-то совсем неважном и продолжая пить коньяк. Костя открыл какое-то приложение на своем телефоне и вызвал такси. Машина приехала через пять минут. Друзья, слегка пошатываясь, залезли в нее, и молчаливый водитель повез их к нужному дому. Минут через десять они прибыли по указанному адресу. Алкоголь к тому моменту успел выветриться из голов, поэтому, поднимаясь в Костину квартиру, они чувствовали себя вполне трезвыми. Сняв с себя ботинки Костя направился к витрине с выпивкой за очередной бутылкой. Под руку ему попался виски, мужчина ухмыльнулся и забрал сосуд с полки. Глеб к тому моменту ждал его на кухне за столом, на котором стояли два стакана. Налив сначала своему другу, затем себе Глеб произнес: — Ну что, Кость, давай тост. Раз уж мы тут собрались из-за дел в группе, то выпьем, пожалуй, за это. За то, чтобы песни писались, и группа окончательно не загнулась. Комнату оглушил звук чокающихся стаканов. За прошедшие полчаса все тосты были сказаны, пожелания здоровья и счастья были адресованы всем близким и не очень людям, а бутылка виски сменилась бутылкой водки. — Глеб, а, Глеб, — Костя уже дошел до той кондиции, когда в голову лезла одна философия. — Вот ты по-настоящему любил кого-нибудь? Вот не как друга, а как… нуу… даже не знаю, как сказать. Ну, в общем, ты, наверное, меня понял. Глеб кивнул. Он любил рассуждать на глубокие темы, особенно если человеком, с которым он разговаривал, был Костя. Но изрядно выпив, Самойлову было все равно, о чем идет разговор. Ни одна нормальная мысль в его голову не лезла: либо какая-то пошлятина, либо пустота. А Костя продолжал свою речь: — Знаешь, когда смотришь на человека, а сердце бьется так, что скоро из груди выпрыгнет, или ноги подкашиваются так, что вот-вот упадешь. Или… или при одном взгляде этого человека на тебя, твой рассудок мутнеет. Любил ли ты так? Любил ли ты по-настоящему? Глеб слушал и не знал, что ответить. Конечно, был в его жизни человек, на которого хотелось смотреть только с восхищением и никак иначе. Таким человеком был Вадим. Да, Глеб любил Вадима, и не только как брата. Однако после распада Агаты они не общались от слова «совсем», а свои чувства похоронили еще раньше, когда творить вдвоем стало совсем тяжело. Они постоянно ссорились из-за песен, из-за аранжировок, из-за каких-то своих личных дел, даже из-за фигни ссорились. Другие участники группы и тех. персонал наблюдали это все со стороны и даже не пытались как-то останавливать их, зная, что, во-первых, это бесполезно, во-вторых, это может сказаться на их работе в группе. После каждой ругани, что Глеб, что Вадим чувствовали себя ужасно. Они с трудом переступали через себя и мирились, но мир никогда долго не длился. Каждый понимал, что с такими войнами работать в одной группе дальше невозможно. А о романтических чувствах, которыми они оба пылали уже достаточно давно, речи и не было. Самойловы безумно любили друг друга, но, понимая, что они абсолютно разные, не принимая интересы другого и не соглашаясь с ними, они ненавидели. В первую очередь себя из-за всех своих ссор. Так и наступил конец их любви, а вместе с тем и конец Агаты Кристи. А потом у Глеба появился Костя, а вместе с ним, Снейком и Валерой появилась и Матрица. Самойлов-младший отчаянно пытался убежать от прошлого, забыть все, что было, но попытки были тщетны: на концертах все еще требовали «Тайгу», а по ночам снился Вадик. Со временем кошмары прекратились, а любителей «Тайги» за подобные выкрики просили покинуть зал. Любовь к Вадику давно сменилась некой обидой. Но все же не мог Глеб жить спокойно, пока рядом с ним маячил Бекрев. Высокому темноволосому Косте не составляло труда обаять человека. Его улыбка и серые глаза, спрятанные за линзами очков, не оставили равнодушными даже самых хмурых техников Агаты, куда клавишник попал перед прощальным туром благодаря Вадиму. Лишь одно его присутствие давало Самойлову какую-то светлую надежду. Глеб сам не знал, в какой момент Костя для него стал больше, чем другом. Нельзя сказать, что он испытывал то же чувство, что и к Вадику когда-то, но это просто дружеским отношением не было. — Да, Кость, любил. Но вспоминать об этом как-то не хочу, больно… — собственный голос показался Самойлову очень хриплым и очень пьяным, хотя совсем вдрызг музыкант еще напиться не успел. — А я не пока не просил тебя вспоминать. — Костю явно забавляла эта ситуация. Хоть он и пытался говорить, как можно серьезнее, это у него совсем не получалось. Клавишник догадывался о том, что, а точнее кто, мог вызвать у Самойлова такие сильные чувства. Глеб пытался разглядеть Костино лицо в свете ночного города, фонари которого ярко мерцали за окном. Люстру мужчины включили лишь только на пару минут, чтобы достать бутылки и не промахнуться, наливая первую стопку. Большую часть их посиделки комната была погружена в темноту. В какой-то момент музыкант заметил ухмылку на лице клавишника, внутри зарождалось какое-то странное предчувствие, не обещающее ничего хорошего. Костя пододвинулся поближе к Глебу и приобнял его за плечи. Теперь Самойлов почувствовал, что его друг немного перебрал. — Глеб, — Костю поглотила тема любви, останавливать свой поток мыслей он не собирался, — а ты не хотел все забыть? Ну, вот просто взять и отпустить? Легче же станет! Я бы мог тебе с эти помочь… Глаза Бекрева неоднозначно сверкнули в темноте. — Ну и как ты мне поможешь? Ты не был в таких ситуациях, тебе не понять, как это тяжело забыть. Отпустил-то я уже давно… — А вот сейчас и узнаешь… — Костя еще раз ухмыльнулся и, придвинувшись к Самойлову поближе, накрыл его губы своими. В квартире мгновенно стало душно. Буквально за пару минут довольно просторное помещение ужасно сократилось, мир для этих двоих перестал существовать. На удивление Кости, Глеб не отстранился от клавишника, а ответил на поцелуй, его руки потянулись снимать футболку. То самое предчувствие не обмануло его. Он ожидал чего-то такого, не совсем хорошего, но то, что он будет целоваться с лучшим другом посреди его кухни… Глеб о таком явно не мечтал. Он не мог сказать, что ему не нравилось, да и приятное тепло, разливающееся внизу живота, лишь подтверждало насколько эта идея безумная. Мозг считал, что ебаться по пьяни с лучшим другом — идея так себе. Как потом сказать Косте, что Глеб не хотел бы с ним заводить отношения, тем более такие — когда ради нескольких минут уединения надо печься о том, чтоб вас никто не запалил. А говорить ему, что это было разовой акцией, и то — по пьяни, и, что он вообще абсолютный гетеросексуалист и его не влекут мужики, у Глеба не повернулся бы язык, хоть они оба и понимали, что жутко бухие. Глеб, конечно, догадывался, что Костя неровно к нему дышит, но внимание на это он особо не обращал. Сердце же просило забить на все и просто отдаться Косте и чувствам к нему. Сейчас Самойлов понял все: почему ему так давно не хотелось женщин, и почему в последнее время близкое общение с Костей делало ему так хорошо. Он понял, что влюбился. Влюбился еще тогда, когда Агаты в его жизни больше не стало, когда они с Вадимом разошлись. И все чувства к Косте плотно скрывались под обидой на брата, Глеб сам не подозревал этого. Когда-то, в самом начале «Матричной» жизни он поймал себя на навязчивой мысли о том, что Костя ему отнюдь не безразличен, но быстро запретил себе об этом думать, ведь «Костя точно не такой!». Он еще долгое время думал о Вадике и их отношениях, безусловно, хотел раньше их вернуть, это тоже заглушало нечто зарождающееся к клавишнику. Костя же сам не понимал, как все так быстро закрутилось. Ну, чмокнул разок, да, потому, что бухой, но это лишь отговорка! Глеб не должен знать о том, что Бекрев еще с тура Эпилог влюблен в него по уши, как мальчишка. Он старательно это скрывал, мало ли, что подумает Глеб и фанаты, но на концертах все же ластился к нему, иногда даже лапал солиста, якобы заводя публику. Глеб, понимая эту фишку, тоже старался взаимодействовать на сцене. Но в реальной жизни, несмотря на очень близкое общение, кроме дружеских обнимашек он ничего больше себе не позволял. Тем временем, сильно шатаясь и ударяясь о стены и дверные косяки, Бекрев и Самойлов, страстно целуясь, слились в один большой клубок и шли в спальню. Никто толком не понимал, что конкретно сейчас происходит, мужчины просто отдавались своим чувствам здесь и сейчас. Они добрались до постели, и, наконец оторвавшись от губ друг друга, начали снимать одежду. Костя рывком снял с Глеба футболку, бросил Самойлова на кровать и принялся покрывать его тело поцелуями, возясь с ремнем. Наконец пряжка поддалась, клавишник расстегнул джинсы и спустил их вниз, оголяя член солиста. Бекрев припал губами к головке. С уст Глеба сорвался протяжный стон. Костя ритмично водил губами по пульсирующему стволу, заставляя возлюбленного изгибаться от удовольствия. По телу Глеба бегали мурашки. В голове у обоих была пустота, мужчины наслаждались моментом здесь и сейчас. Едва не доведя Самойлова до пика, Бекрев ловко перевернул его на живот и резко вошел. Комнату заполонили достаточно громкие крики и вздохи. Выждав пару секунд, Костя начал тихонько двигаться, постепенно наращивая скорость. Самойлов-младший продолжал извиваться в экстазе, судорожно сжимая простыню и глотая ртом воздух, которого им обоим не хватало этой ночью. Клавишник, поняв, что он уже на грани, ускорил темп и начал водить рукой по возбужденной плоти Глеба. Костя кончил первым, следом за ним ему в руку излился Глеб.

***

В ночном небе ярко светила луна. Несмотря на пылающие оранжевым светом огни ночной столицы, она усердно старалась осветить собой спящий город. Кучевые облака периодически закрывали белый диск, но отраженный свет то и дело пробивался сквозь крупные сгустки пара и настойчиво врывался в комнату через окно. Даже в столь поздний час машины продолжали шуметь на дорогах. Возможно, некоторые из них торопились домой, а кто-то просто так разъезжал по шоссе и проспектам. Тротуары пустели. У панорамного окна комнаты стояли две фигуры и смотрели на ночную Москву. Костя, стоя в футболке и домашних трениках, крепко обнимал Глеба, прижимая его к себе. Дым от сигареты клавишника витал в воздухе. — Помнишь, ты меня спрашивал любил ли я по-настоящему? — Самойлов заглянул Бекреву в глаза и улыбнулся уголками рта. Искорки счастья плясали в его глазах. — Удивительно, но помню. Видимо не настолько я тогда был пьян — Костя усмехнулся. — Так вот. Я не успел договорить тогда. Я любил так, да, ты сам знаешь, кого я так мог любить. Но сейчас мои чувства к тебе в разы сильнее — Глеб закрыл глаза и положил голову на плечо Костика. Тот в ответ чмокнул его в макушку. Сегодняшняя ночь существовала только для них двоих.