Эмилий

- Скажи, Эмилий, что же ты находишь привлекательным? - Цветение роз, они довольно красивые. Первое пение птиц весной. Я всегда рад слышать их. Молчание листвы между порывами летнего ветра. Многое, Паулицио. Не в моих силах вырвать красоту из ее обиталища и дать тебе в руки. Она прекрасна в той среде, в которой она есть. Твои розы, Паулицио, хороши тогда в саду и только тогда, когда ты ухаживаешь за ними. Если бы они росли у дороги, стали бы колючими и истончились бы в лепестках. Твоя добро и забота делает их красивыми. - Так значит, Эмилий, красота созревает, словно бутон розы, только там, где проявляется забота и тепло человека? - Не всегда. Мы можем не замечать красоту природы, которая нас окружает, но это лишь потому, что она идеальна и мы чувствуем себя с ней воедино. Я привел в пример розу, чтобы показать, как наглядно воссоздается любовь в ответ на добро. - А будь цветок диким, он не был бы красив? Как ты считаешь, Эмилий? - Он был бы своеобразен, но не подвластен человеческой любви. Он бы скорее пугал, настораживал, ведь человек, привыкший к нежности, заключает все сущее в ней. Все самое материнское, доброе, что не таит в себе угрозы. - Ах, малец! Ты еще смеешь думать, что любовь не таит в себе угрозы? Даже самая красивая роза, самая изнеженная в руках садовника, всегда будет иметь пару шипов. Поэтому я всегда работаю в перчатках, хотя уже 25 лет занимаюсь вашим садом. - Ох, Паулицио! Мы бы без тебя были лишены этой красоты! Не говори так! Твоя работа, безусловно, вознаграждает всех, кто касается взглядом наших клумб и сада. Тебе за это большое спасибо. За все то добро, что ты делаешь для нас. - Послушай, Эмилий, ты думаешь, что это такое добро? Отдавать себя чему-то, получая в ответ лишь красоту? Мои розы никогда не обратятся ко мне с благодарностью, а свой аромат они дарят не только мне, но и всем вокруг, и вы видите их такими, словно присуждаете себе, потому что наняли такого человека как я. - Так значит, что любовь можно купить? - Нет, Эмилий. Ты можешь купить красоту, ибо она воздействует на твои глаза, на твои уши, на твой нос и язык. Но незримую связь, такую как у меня с розами, ты не сможешь купить ни за что. То, что я делаю для роз, ведет меня своим путем и я никогда от них не требует ничего в ответ. - Любовь жертвенна. Я это знаю, Паулицио. Но почему ты мне не даешь говорить об истинном ее смысле? - Говори же, но на прямую. Не сочетая красоту и любовь. Ибо это понятия, как мы разобрались, довольно разные, но близки к друг другу. Ведь не зря говорят, что любовь украшает человека, но самой красотой она не является, ибо незрима. - Я хочу сказать о том, друг мой, что мне всегда казалось, что примененная в нужном случае доброта, всегда воссоздает любовь. - Чем же она обязывает тебя? - Ничем, но это и есть ответ в сути любви, в ее отзывчивости. - Ах, Эмилий! Кажется, ты плохо меня слушал и мои розы тоже. Посмотри на них, как самодовольно они цветут. На их лепестках нет моего имени и они умрут, лишь пройдет сезон. Кто уберет их завядшие стебли? Кто засушит их лепестки для чая? Кто будет скучать по ним всю зиму? Я, Эмилий. Из года в год. И так уже 25 лет. И они такие прекрасные, потому что выведены для такой заботы, которую требуют и живут в ней, и я, со своей любовью к ним, просто обязан давать им цвести. - У тебя безупречно получается, Паулицио. Нам завидуют все дома в округе. Наши розы самые пышные. - Да, Эмилий, но кто-нибудь из них, кто видит эту красоту, славят меня, Паулицио? Они говорят о том, какие эти розы яркие и пышные, как они изумительно пахнут и они считают, что вот он, дар природы и естества. Но никто не вспоминает о старике Паулицио, который незаметно шныряет от клумбы к клумбе. - Я всегда думаю о том, что это твоя работа! – возмутился юноша. - Но разве ты понимаешь всю суть мою работы? Мое влияние на эти цветы? На ту силу, которую я им дарую? Если бы ты ее понимал, то считал бы красивым сначала меня. Эмилий рассмеялся по-доброму: - Я уверен, что таким тебя считают многие женщины в нашем поместье! Садовник махнул рукой, отшучиваясь и краснея: - Не надо! Прекрати, бессовестный ты мальчуган! Я говорю о том, что семечко не взойдет, если его не полить и не направить на него лучи солнца. Его рост, явление, безусловно природное, но не без помощи человека. Не без той первой мысли, которая посещает голову садовника, прежде чем он взрастит новый сорт. - Значит, любовь начинается с мысли? - Ты уже на верном пути, милый Эмилий. Сперва, это лишь мысль, а затем это то, от чего ты не можешь оторвать глаз, а сам определить это как явь для себя не в силах. Только вслепую и сердцем. - Но если я закрываю глаза, я же не вижу красоты роз… - растерянно произнес юноша. - Ах, Эмилий! Ты был уже так близко! А теперь иди, чтобы мои глаза тебя не видели! Тебе еще столько предстоит понять! Садовник потер руки о свой передник и шутливо отмахнулся от мальчишки, что уселся прямо на землю под цветущим кустом нежно-розовой розы. Эмилий с широкой улыбкой белых зубов, откровенный во взгляде и такой наивный в глазах, привстал с земли, оттряхивая свои шорты и осмотрелся вокруг. Щедрые ряды цветущих роз окружили его, набираясь высоты почти до его шеи. Паулицио и вовсе показался слишком внезапно занят и не обращал специально внимания на него. Это дало повод юноше улыбнуться еще раз и потрепав свои мягкие темные волосы, освободил их от лепесткового плена случайно упавших с раскрытых сладких бутонов. Кругом кипела работа. Направляясь к дому, Эмилий увидел несколько работников фермы, что таскали сено из повозок в стойла. Смахивая пот под полуденным солнцем, они натягивали широкие шляпы на лоб и потирали платки на шее. Слышалась болтовня, где через каждую фразу шутка-слово. Эта весна гуляла в жилах трудяг. Напоив кобылу, ее впрягали и она таскала больше, чем прежде. Воды в бочках, удобрения в мешках, инструменты для земли и полных духом работников. Легкий ветерок в тени освежил лицо Эмиля, успевшее покрыться мелкими и ненавязчивыми веснушками и он вошел в дом, перешагнув широкий зеленый порог. Его тут же встретила мать, ростом до его груди. Эмилий был не слишком высок, но рядом с матерью он казался настоящим атлетом. Женщина металась из стороны в сторону, чуть сжимая свой фартук. На летней кухне, где через небольшие ставни пробегал весенний солнечный свет, работали печи, а на широких столах нежилась свежая зелень и молодые овощи, которые уже успели собрать. Ранний сорт, такой благоприятный для цветения на юге Италии. - Mama mia! – радостно воскликнул Эмилий, видя свою матушку, полную энергии. Ее заколотые на затылке темные волосы, подкреплённые парой шпилек и брошью в виде стрекозы, полностью оправдывали ее характер. Такая маленькая женщина, но такая прыткая. - О, Эмилий! Я только хотела тебя подзывать. Ты мне нужен. Иди сюда! – шустро подзывая его рукой, с которой еще слетала мука, словно мягкий снег, она подвела его к столу, на котором стояла корзинка. – Отвези это Франческе. Это молоко и все, что они просили. Сегодня они задержаться. Франческа говорит, у них работы больше обычного. Ты представляешь? А твой отец сперва не хотел сажать этот виноград. А теперь он пустил такие лозы! Ох, Эмилий! Как бы нам справится со всем? – в ее взволнованном лице проглядывалась сладкая ностальгия по замученным трудом вечерам. - Bene, mamo! Bene! – успокоил ее Эмилий, бережно поглаживая по теплым плечам. – Я все отвезу. Только побереги себя. С тебя уже семь потов сошло. Глаза матери заблестели радостью за такого бережного сына и она поцеловала его в лоб, стряхивая с темных кудрей пыльцу муки, которая осела на него случайно. Сын улыбнулся ей и взял корзинку, чуть размахивая ей. - Осторожно! Там еще и сыр! Смотри, чтобы не вывалился по дороге! – крича ему вслед, предупредила мать. Эмилий посмотрел на нее через плечо, пустив приятный беглый взгляд изумрудных глаз и направился на задний двор. Там уже во всю укладывали кирпич для нового курятника. Несколько парней, подмастерья, посмотрели на него с неким раздражением, ибо как тот прохлаждался, пока они тут вкалывали. Но другой из них, заметив надменный взгляд первого, дал тому затрещину и прошипел: - Ты чего уставился? Нам тут за работу платят, а не для того, чтобы мы смотрели. Тот же приложил кирпич плотнее к намазанному цементу и кивнул. - Знаю, но он абсолютно ничего не делает. Такой лентяй! - Эй! Покуда нам платят, тебя не должно волновать, как коротает свое время хозяйский сын. - Ох, уж мне эти баловни… - недовольно пробормотал он. Конечно, Эмилий успел подслушать их разговор краем уха, но обижаться не стал. Всякий может выражаться так, как он хочет, но и жить запретить по другому никому не может. Эмилий был бы рад заниматься чем-то, но ни к чему он особого таланта не питал. Он скорее аналитик, нежели практик. По крайней мере в себе такую точку зрения он воспитывал. Сейчас ему и вовсе было не до этого. Он сел на свой велосипед и погнал его вперед по бугристой дороге. И как чуяло его сердце, корзинка стала подпрыгивать и боясь за тот самый сыр, он закрепил корзинку плотнее обычного на багажнике, и уже не гоняясь, плавно поехал к винограднику. Широкие поля, разделенные на идеальные ряды, с подплетенными подставками для широких лоз и пожухлых листьев, распределялись далеко за горизонт. Окруженный шумной дубравой, виноградник был обласкан прямым солнцем всю зиму и ягоды на нем впитали прилично сахара, набродили и были готовы к жатве. Только бережный ручной труд не давал проронить ни единой бесценной капли, не затронуть по чем зря целую ягоду. Выбирая время, когда солнце в зените, под теплым воздухом и горячими руками, срезались виноградные грозди, укладываясь в корзину друг поверх друга. Люди, практически не разгибались, но были довольны своей работой, когда вознаграждали себя глотком домашнего молока и пшеничной лепешкой с маскарпоне. Приближаясь к ферме, Эмилий вдоволь насытился ароматами цветущей дикой яблони и уже плодоносящей вишни. Где-то бушевал сладкий абрикос, раскидывая свои мелкие белые лепестки в воздухе и осыпая ими дорогу, путаясь с мелкими камушками и волнами песка. Работа на плантации шла полным ходом и скоро Эмилий увидел Франческу. Она переносила на своих хрупких плечах корзину с виноградом, и хотя ее вид был усталый, но собранный, завидел Эмилия, она вовсе расслабилась и широко улыбнулась ему в ответ. Даже помахала рукой. - Чао, Эмилио! Сюда! Иди же! Скорее! – подзывала она его. Поднажав на педали, он быстро подкатил к скамье у фермерского дома, который служил обиталищем для работников на винограднике. Франческа откинула свою длинную черную косу за спину, отставляя корзину уже к нескольким десятков таким, пока мужчина коренастого телосложения, перекладывал их на свой пикап. Не снимая улыбки, с приветливостью доброй души, женщина потрепала Эмилия за волосы и приоткрыла корзинку, привезенную им от хозяйки. - Донна Мария нас очень сильно балует, я смотрю! Стоило мне упомянуть о том, что сегодня мы задержимся, так вот она уже шлет тебя с таким добром! – поцеловав юношу в висок, она достала пару стеклянных бутылок желтоватого домашнего молочка, и поставила их на стол рядом. - Она не может не заботится о вас. Мне иногда кажется, что она любит вас больше, нежели собственного сына! – шутливо представился Эмилий. - И не говори, друг мой. Но на это есть свои причины. Мы гнем спины от рассвета до заката. Такая у нас работа. А ты снуешь туда сюда. Хотя бы девушку себе нашел, можно было бы все скостить на твой ветер в голове, а ты… Балбес! – не роняя улыбки, повозбухала женщина, переламывая пышную лепешку и намазывая на нее маскарпоне. - Я вам больше бед наделаю, Франческа. Не знаю, подо что можно меня определить… - как-то задумчиво, но в тоже время мечтательно, произнёс парень. - В твои-то годы?! – с сарказмом хмыкнула она. – Да под что угодно! Вон у нас работает новенький. Из-за границы приехал, чтобы тут спину гнуть. Напросился сюда, говорит мол, что хочет на природе и поближе к земле. Работяга тот еще! А лет то не больше твоего! – заложив в рот с пышными губами, лепешку, жадно откусила Франческа, запивая тут же свежайшим молоком. - Это же где? Тут? У нас? – с легкой иронией в голосе, спросить Эмилий. Не вынимая булки изо-рта, Франческа протянула палец впереди себя и четко указала на то, о ком говорит. Среди высоких порослей винограда, в солнечных лучах и кропотливой работе, заметно выделялся среди всех людей, юноша, чему задору было не занимать. Он бодро срезал грозди винограда, не задевая еще зеленой лозы и листьев, перекладывая их в корзину с горой, и лишь тогда, когда набиралось винограда достаточно, он вставал с одного колена и водружал ее на свое плечо, бегло продвигаясь к пикапу, иногда помогая грузчику докинуть в багажник остальное. Он был так беззаботен в своей работе, что казалось, что ему это приносит несказанное удовольствие. Он был динамичен и тем не менее кроток. Почти не с кем не заговаривал сам, но резво отвечал любому, кто обратится к нему. - Ян! – подозвала его одна девушка, с косынкой на голове задом наперед. Юноша поднял свою белокурую голову, которая обрамлялась словно золотом на солнечном свете и взглядом искал ту, которая его позвала. Она махнула рукой и он тут же направился к ней. - Я набрала слишком много. Не поможешь мне? Она стояла у двух корзин сразу. Юноша взял сначала одну корзину, а когда девушка хотела взять вторую, то он спешно выхватил ее у нее из рук и водрузил на втрое плечо, улыбнувшись. Она расцвела в таком беспечном обращении и по девчачьи смутилась, но Ян уже не видел этих влюбленных глаз в свою сторону, так как помогал затаскивать корзины в машину. Затем водитель нажал по газам и грузовик скрылся за домами, увозя ценный груз на отжим. Тут Франческа подозвала его: - Bel ragazzo! – махая рукой и подзывая, внезапно оживилась она. - Что ты делаешь? – с легкой улыбкой, спросил Эмилий, глядя на то, как парень направляется к ним. – Он разве знает итальянский? - Нет, но я его так зову и он отзывается. Правда милашка? – с доброй улыбкой захвалила Франческа юношу, не убирая с него глаз. Он подошел, заложив руки за спину, и сперва глядя на Франческу, а затем на Эмилия. На его лице читалось смущение и он прятал взгляд под ноги, чем показался очень забавным Эмилию, поскольку тот явно ощутил свое преимущество в положении. Ян же, будто бы знал, что перед ним хозяйский сын, старался держаться достойно. Франческа заговорила с ним очень медленно, так, чтобы ему было все понятно. - Это сын господ, людей, на которых ты работаешь. Его зовут Эмилий. Вам нужно познакомиться! Не теряясь, Ян тут же протянул сою руку Эмилию. На ней было множество ссадин и царапин, явно от сухощавых виноградных лоз, вымазанные землей пальцы, но не чураясь этого, Эмилий мигом пожал руку в ответ и чуть коснувшись к ней, почувствовал все ее тепло, что даже сам удивился этому приятному ощущению, широко улыбаясь. - Рад приветствовать тебя, Ян. Белокурый юноша кивнул своей пышной шевелюрой, еще не находя слова. Стараясь быть приветливым и гостеприимным, будто бы Эмилий в гостях, а не наоборот, хозяйский сын поинтересовался: - Тебе здесь нравится? Глаза .ноши внезапно оживились и с его губ сорвалась песня: - О, здесь прекрасно! Эти горы и эти поля, это настоящая жизнь! Что может быть прекрасней этих рассветов и закатов в Италии? Только небо, которое смотрит на нее. Такое бескрайнее и широкое. Мне очень здесь нравится! Я ни пожалел ни дня, что сюда приехал! - Откуда ты к нам приехал? - Из не менее солнечной Македонии, но боюсь, что у нас нет такого теплого воздуха, насыщенного соком трав и соцветий. Красота Италии в ее душе. Это…сложно описать. – заметив на себе пристальный взгляд хозяина, он подмелил с ответом, ожидая, что говорит уже лишнего. Эмилий, будто почувствовав это, поспешил ее обезопасить от собственного стеснения. - Нет-нет-нет! Продолжай говорить! Я засмущал тебя такими вопросами. Надеюсь у тебя не испортилось обо мне мнение? – шутливо представился он. Ян широко улыбнулся и заложил несколько непослушных прядей за ухо, переводя взгляд на Франческу, которая чувствовала смущение уже за них двоих: - Так не годится! Давайте все за стол, а там уже и духу будет легче! Эй, Микеле! Зови всех за стол! Пора отдохнуть! – она крикнула одну из тех, кто стоял в первых рядах виноградника. Мужчина в широкополой шляпе кивнул ей, чуть раскрыв губы. - Bene. – после чего приподнялся, впервые выпрямившись за несколько часов и так же махнув рукой, обратился уже ко всем. – Andiamo! Andiamo! Где-то послышался облегченный и полный радости вздох. Заговорило сразу несколько людей между собой, украшая диалоги смехом и вздохами облегчения. Сложилось такое ощущение, что если бы Франческа не позвала бы их, они бы так стояли и работали, по чем глядя, и даже не отрывались бы. Сплоченный дух здесь значит нечто больше, где бы то еще. Подходя к столу, появились те, кто помогал другим, раздавая им кружки с молоком и разламывая лепешки. Из большой тарелки, быстро стал исчезать маскарпоне. Переговариваясь между собой на беглом итальянском, эти люди не отличались ничем от шумной большой семьи. Они подшучивали друг над другом, а затем строили планы по уборке, а затем снова шутили. Веселье прибавилось, когда Франческа вынесла кувшин домашнего вина. И разливая его, оно звучало словно весенняя теплая песня. Мужчины охотно запивали им хлеб с сыром, не давая разгуляться своей засухи, не опустошали стаканы сразу до дна. Смачивая губы, они поджимали их, будто оставляя огненным поцелуем и снова делали небольшой глоток. Так итальянцы могут наслаждаться чем-угодно. Детально и не торопясь. Эмилий поглядывал на Яна, питая к нему мальчишеский интерес. Быть может, если бы ему не сказали, что он прибыл из другой страны, его интерес был бы меньше, но тут он как свежее дуновение ветра, к тому же такой приветливый. В нем воспылала заботливая жилка, по-хозяйски, он начал вдруг беспокоится, чтобы новичку здесь понравилось абсолютно все. Где-то среди разговора среди всех, он обратился к нему, приклонившись к его плечу: - Давай уйдем отсюда? Я покажу тебе действительно прекрасное. Яна не пришлось долго уговаривать. Его глаза тут же вспыхнули доверительным сознанием и любопытством. Отставляя почти допитую кружку из под вина, он кивнул в ответ и втихую покинул застолье вместе с Эмилем. Они взошли на небольшой пригорок, что уходил всей своей мощью в дубраву, а затем выйдя на пространство, внезапно очутились на возвышенности, с видом, обхватывающим вокруг все чудесные поля и леса. Солнце уже близилось к закату, и его огненные лучи пересекались с листвой и кроной деревьев, просачивались через тонкие стебли свежих ростков, что кидали мягкие и рябые тени подле себя. Словно золотое море, бушевала внизу жизнь. С других сторон яркими лоскутами, цвели деревья и кустарники. Раскрывались разноцветным салютом вкрапления цветов, словно на полотне. От всего этого захватывало дух. Ветер подносил ароматы весны с разных сторон, окружая двух юнцов. Ян был воодушевлен больше прежнего, вдыхая воздух полной грудью и прикрывая глаза, он был очарован той кристальной красотой, которая распространялась безмерно, куда бы он не глянул. - Это так прекрасно, что я не знаю, как мне выразить это по-итальянски… - теряясь в словах, молвил он, не переставая рассматривать перед собой все, что поддается широте его взгляда. радуясь, что доставил первое и такое удачное удовольствие своему гостью, Эмилий еще шире воспарил духом и как-то по-настоятельски, обратился к нему: - Все, чтобы ты сейчас не сказал, будет обобрать лишь малую часть ее сути. Это природа… Она безупречна. В ней никогда нет изъянов. ветер подхватил золотые кудри Яна и он внезапно засмеялся, будто скрываясь от этих весенних порывов. Эмилий удивился, но с насмешкой посмотрел на друга, пока тот зачихал так громко и так часто, что уже не в силах был сдерживать собственный смех. Эмилий засмеялся еще громче, и тут Ян вдруг посмотрел на него серьезно, в упор. - Это так смешно? Я выгляжу как дурак? Испортил весь момент, наверное. Эмилий даже растерялся, от такого проникновенного взгляда. - Ох, нет! Ян! Это просто шутка. Ты очень смешно чихал. Ничего дурного! – стараясь послабить волнение друга, ответил он. Ян слегка улыбнулся и вновь посмотрел на пестрые склоны: - Спасибо, что привел меня сюда. Это напомнило мне о том, как я рад видеть эту землю. - Почему Италия? – внимательно спросил Эмилий. Его друг пожал плечами, а затем шумно выдохнул: - Мне всегда казалось, что эта страна полна особого характера, особой души. Работать здесь было для меня мечтой и она осуществилась. Будто узнав в этих словах самого себя, Эмилий пуще прежнего воспылала к разговору: - Ты познаешь в этом нечто особенное для себя? Ян присел на землю, поджимая желтоватую, иссохшую от солнца траву, упершись руками позади себя. Эмилий последовал за ним, так же расположившись рядом, не сводя взгляда со своего собеседника, пока тот не ответил: - Разве это все не может радовать? Приносить некое очарование? Что может быть еще прекрасней? И тут, вспоминая слова Франчески, Эмилий внезапно сказал: - Девушки! Ян посмотрел на него с каким-то утешающим взглядом и покачал головой: - Нет. Я так не считаю. – не теряя улыбки своих ровных губ, ответил юноша. Эмилий рассмеялся: - Ты не находишь девушек красивыми? - Нахожу, как же без этого. Быть может кто-нибудь может увидеть в их глазах созвездия из тысячи звезд, но тогда ему нужно будет ограничить всю небо в ней, а я так не могу. Не под силам мне ограничить красоту в чем-то одном, особенно в человеке, а значит и восхищаться им я не смогу как следует. Наверное, я просто никогда не любил и не жертвовал красотой всего мира, чтобы просто нуждаться так сильно в ком-то. – его взгляд потеплел, и он безотрывно смотрел в небо над своего головой, упираясь руками все дальше от себя, пока не прилег на локти, вскинув голову к верху. Как завороженный смотрел на него Эмилий, удивляясь, каким чудом к ним залетала такая редкая птица. Стараясь чуть больше узнать о своем друге, он неспешно стал подкрадываться к нему с вопросами, которые были очень важны для него самого: - Ты никого не любил? - Мать любил, отца любил, сестру свою. Но они моя семья, вряд ли эту любовь можно считать за ту, о которой принято говорить художникам и поэтам. - А так, чтобы в одном человеке ее заключать, такого с тобой не случалось? – не угасая любопытством, пытал все Эмилий. Внезапно Ян засмеялся и покачал своей белокурой головой: - Ну уж нет! Такого не было. Такого со мной не случалось! - Но почему? – с давлением в голосе спросил Эмилий. Тут Ян посмотрел на него, слегка тревожась. - Почему тебя это так беспокоит? Поймав себя на том, что почти выдал свою точку зрения, он решил, что бесполезно отстраняться от собственной же мысли. - Ты красив собой. Разве любовь какой-нибудь девушки не беспокоила тебя? Разве ты сам не видел ее в себе? – сокрушаясь в доводах, залепетал Эмилий. Юноша смотрел на него, как на невменяемого, но все же без обиды в голосе, произнес: - Мне не важно, каков я и какие все остальные, ведь как я уже сказал, все прекрасное я не могу заключить лишь в одном человеке. Как по мне, это глупо. Ты не можешь присвоить себе красоту, даже назвав себя таким. Так как я должен распознать ее в другом? - Но существуют же качества! Существует отзывчивость и ласка, нежность и правда. Разве эти вещи в человеке не достойны того, чтобы за одно лишь это его любить? - Посмотри сам, не только эти вещи содержаться в характере человека, но если и любить за что-то одно, то чему-то одному всегда и подвергаться, а я не могу законсервировать свое состояние души в чем-то одном. Мне хочется испытывать страх так же, как и нежность. Мне хочется веселиться на ровне с грустью. - Ох, ты ненормальный! – возмутился Эмилий. - Допустим, но я живой. Живой как эта природа, которая совмещает в себе различную погоду, но человек даже в дожде, научился видеть прекрасное. Природа позволяет себе множество оттенков, так и любовь, прекрасна становится лишь от того, насколько она различна. Я не умею жить по другому, а вернее как надо. Мне чуждо упоминание всяких мер и критерий. – заметив на лице друга недомогание в словах, Ян приподнялся и улыбнулся ему широко. – Я приехал сюда не для того, чтобы спорить. Мне просто нравится наслаждаться всем, чем полон мир. Задумчивый Эмилий все еще сидел на земле, не шевелясь и поникший. - Но как другие видят в ком-то свое все? - Ты любил, Эмилий? – внезапно спросил Ян. Тот аж пошатнулся в сторону, украшаясь румянцем. - К чему такой вопрос?! Ян не растерялся и более вежливо произнес: - Если бы ты любил, как любят обычные люди, то понял, что они любят других через призму своего взгляда, видения. Они наделяют своего возлюбленного или возлюбленную теми качествами, которыми сами хотят быть окружены. Им не важно, что это может им не соответствовать, но по большей части, так, они любят себя за ту силу, которая дает им наделять людей этими качествами. Они считают, они верят, что в этом жертвенность любви, якобы так они раскрывают суть человека, перевоспитывают его, в этом их забота и прямое предназначение, сделать кого-то лучше на свой вкус. И в такой паре выигрывает всегда тот, кто более настойчив в своем видении. Люди называют это заботой, правильным ходом событий. Я же называю это абсурдом и величайшей ошибкой человека, потому что, затемняя своим видением кого-то, они перестают видеть самого себя. Как если бы отражение в пруде, считало, что оно и есть само небо. Затихший Эмилий вдруг представил все то, о чем поведал ему новый друг и с какой-то боязнью разрушить тонкость мысли, прошептал: - А что же случается с теми, кто эту видимость не желают создавать? Ян засмеялся, привставая с помятой травы: - Я не знаю. Сам же я ничего не создаю. Природа уже создала все за меня. А ты хочешь попробовать приручить чей-то образ себе под стать? - Пожалуй, нет. – задумчиво пробормотал Эмилий, так же вставая с земли. – С тобой сложно говорить на такие темы, но мне начинает казаться, что я начинаю больше с тобой понимать. - Было бы неплохо, если бы ты присоединился к нам за работой. Так мы бы могли говорить больше! – предложил Ян, стряхивая с плеч своей рубахи одинокие травинки. Больше ему уговаривать Эмилия не пришлось. С того дня, он каждое свое утро начинал с будильника, который выманивал его из кровати, и перекусив всем тем, что приготовила его мать для работников, отправлялся на своем велосипеде на виноградник. Там, за работой, он слушал Яна и его замысловатые теории, не теряясь в работе и не отлынивая ни на миг. Он слонялся за македонцем, помогая ему таскать корзины и перебирать виноград, только лишь быть рядом с этим не пресловутым вещателем. Работа стала оживлённой. Не чувствуя усталости, скрадывая часы за разговорами, Эмилий увлеченно пытался не упустить ни слова, по возможности высказываясь самому. Ян был благодарным слушателем. Сперва, Эмилий думал, что его друг просто вежлив, так как ни разу не перебивал и всегда оставался внимателен ко всему, что он скажет, но как позже оказалось, ему действительно было интересно выслушать другую точку зрения, за что Эмилий был ему благодарен. Вскоре, он стал ему незаменим, как брат, как воздух, как тот, чье мнение его всегда задевало, вне зависимости от того, отдает он себе в этом отчет или нет. С каждым наступлением вечера работа на винограднике утихала. Мужчины и женщины разбредались по парочкам для более личных и душевных диалогов. Кто-то продолжал играть на гитаре тихо под окном, чаруя своим глубоким пением. Сверчки дополняли его композицию. В воздухе стоял запах свежей собранной виноградной листвы. По ней уже можно было определить, какой аромат будет иметь вино, а его здесь очень любили. Каждые 4 года земле давали отдыхать, удобряя истощенную землю и перепахивая ее новой. Так, она стояла еще год, вбирала в себя все лучи солнца и притоки теплых дождей, чтобы на следующий год дать поток винограда, и пресытить его своими щедротами. В свободный от винограда год, ферма проживала на выработке сыров, поэтому работа всегда кипела, но вечера оставались неизменными всегда. Наступила уже середина лета и придаваться сказочному настроению под звездным небом становилось куда проще, особенно, когда твой желудок согрет вином и свежей выпечкой донны Марии. - Знаешь, - однажды сидя за опустевшим столом и вдыхая теплый ночной воздух, напыщенный мелким цветением бархатцев, сказал Ян, переглядываясь с Эмилем, - я душой, словно в раю, а сам, словно в сказку попал. Я вижу все это и мне хочется навсегда остаться здесь. Меня хорошо здесь приняли. Кажется, я обрел новую семью. - В Македонии разве не так? – спросил Эмилий. - Нет. – на секунду Ян поджал губы и заболтал ногами. – Там слегка по другому, но тоже очень хорошо. Но там нет той свободы души, которая окружает меня здесь. Вы такие щедрые, как и ваша природа. Вы добрые и отзывчивые. Всегда принимаете людей, такими, какие они есть и не стыдитесь собственных грехов. В сердце каждого из вас живет особая вера, которая направлена на объединение друг с другом. Вы действительно любите своего ближнего как брата, я это успел заметить и почувствовать на себе. Вы опекаете тех, кого можете опекать и не мельчаете с этим в душе. Награда для вас улыбка, а горе – чужое молчание. Вы живете так, как будто вот-вот познаете свой конец, но познаете его в радости и от того, каждый миг вашей жизни словно стократно вознесен, одной идеей, одной мыслью, одним порывом, дыханием. Вам некуда спешить, ибо многое уже свершилось, в ваших сердцах, в разуме, в творчестве ваших поступков. Никому, никогда, не познать вас, итальянцев, даже если прожить с десяток лет, вы всегда остаетесь чудным народом, который действительно умеет любить и не насаждает свою волю прекрасного. И все покоряются вам, именно за вашу доброту, за вашу чуткость, нежность к событиям, которые вы создаете. И задумываясь, человек скажет себе, итальянцы так делают просто потому что любят развлекаться или потому что чувствуют в этом нечто особенное, некий ритуал. А на самом деле, главным развлечением и смыслом итальянца являются чувства и он не может без них как рыба без воды. Мне очень странно смотреть на тебя, Эмилий, ведь за все то время, которое я знаю тебя, ты самый спокойный из всех, кого я знаю. - Ты разочарован? – внимательно спросил его тот. - Нет, но мне кажется это странным. Как я ранее сказал, молчание для вас не самая милая пытка и все это время, все эти месяцы, я старался понять, чем же вызвано твое молчание? Почему ты не желаешь оспорить меня? Почему не возносишь свои идеи в идеал? Все, что я знаю о тебе, так это твое внимательное лицо каждый раз, когда я говорю. Даже сейчас. – и он посмотрел на Эмиля. итальянец улыбнулся приятной улыбкой на моложавом лице и опустил голову вниз: - Мне нравится то, как ты рассуждаешь. Это дает мне огромную пищу для мыслей и я не перестаю копаться сам в себе. Ведь. Скажу по секрету, в своем любопытстве я далеко заходил. Переносил идеи на практику, пытаясь узнать кто я. Я встречался с девчонками только чтобы понять, какого это быть с кем-то. И мне удалось понять только то, что не неся за кого ответственность в полной мере, это достаточно сложно и становится для меня обузой. Поэтому я прекращал всяческие отношения, едва они успевали начаться. Я брался за новые, интересные книги, просто чтобы примерить на себя чей-то образ или мышление, начиная с первых строк, но здесь я толкнулся с еще большей безответственностью, так как автор начинает со мной говорить, уже подразумевая, что я способен на какое-либо обширное мышление. Так я из книг многому не научился и мне следует их перечитать, когда я буду знать, кто я. Я брался и за инструменты, друг мой, но всякий раз, сочиняя мелодию, я не нащупывал в себе той натянутой ноты души, того случая, к которому мне бы доводилось эту мелодию сочинить. Я считал, до недавнего времени, что я весьма доволен жизнью, и не зная бед, я не способен создавать то, что надрывает душу слушателя или зрителя. Как ты знаешь, многие великие произведения написаны великим мастерами в порыве их отчаяния, с надломом на сердце и в душе. Они так чутко передают все свои переживания лишь потому, что не могут вынести их в себе. Музыка освобождала Бетховена и Баха. Картины освобождали Клода Моне и Ван Гога. И все это можно перечислять бескрайнее количество раз. Мне же не доводиться присуждать себе те страдания, о которых я говорю, потому что я не был увлечен во что-либо. - И чья это вина, Эмилий? – внимательно слушая, спросил его друг. - Мне кажется, что я просто боюсь. Боюсь того, что из-за слабины души моей, я припеку себя к кому-либо и не смогу вдохнуть всей грудью. Не смогу контролировать свои порывы, будучи тем самым пылким итальянцем, о котором ты говоришь. - Но ты и есть итальянец! – воспылал верой Ян. – Ты не можешь жить в таком чувственном мире, не чувствуя ничего. Ты явно должен что-то чувствовать. – умолял его друг. Эмилий поднял на него пару своих изумрудных глаз: - А можешь ли ты сказать, что я чувствую сейчас? Белокурый юноша долго вглядывался в эти глаза и с замершим сердцем смел предположить первое, что закралось ему в душу: - Ты сомневаешься в себе, потому что считаешь, что к своим 19 ты так и не успел пробудиться ото сна, в котором живешь. Повстречав меня, ты стал корить себя за то, что так далек от моей радости. Я вижу, как ты перебираешь каждое мое слово в своей голове, стараясь его примерить к себе, но придет время и ты поймешь, что твои чувства полнее, нежели мои. - Как такое может быть? – с горькой улыбкой произнес Эмилий. - Тебе нужно повстречаться с теми жерновами, которую перетрут все твое сомнение в себе. Пока ты еще далек от этого, потому что закрыт в своем страхе. Но пока я рядом, ты можешь не беспокоится, что тебе что-то угрожает. Я смогу разбудить твои чувства к миру. Ты видишь его красоту, но лишь на четверть. Ты желаешь все обличить в слова, когда слова на то не требуются. Ты хочешь присвоить то, что по сути никому не принадлежит. Ты умен, но недостаточно. И я говорю это не потому, что считаю себя умнее, ох, нет, Эмилий. Я говорю это через открытую душу, что пропускает этот легкий и теплый ночной ветер. Можно сказать, что через меня с тобой сейчас говорит весь мир. Эмилий не скрывал улыбки и выпрямившись плечами, посмотрел впереди себя. - Мне всегда хотелось совершить нечто безумное. Упасть в обрыв или же попробовать утопиться. Чтобы разбудить себя, но знаешь что? По итогу я просто прикидывал, сколько времени это займет и шел управляться с делами по дому. Просто так от меня была хоть какая-то польза. Я никогда не отказывался помочь, но сам за работу не брался. Меня тут все тайком ненавидели, пока ты не явился. Знал бы ты меня побольше, тоже стал бы считать, что я сноб. - Не стал бы. – заперечил Ян. – я бы сразу заметил твою неуверенность и будь ты тем, кем есть сейчас, я бы все равно предложил тебе свою дружбу, чтобы ты мог на себя взглянуть со стороны. - Ты взываешь к моей совести? – смеясь подметил Эмилий. - Ох, нет! – раздаваясь смехом в ответ, удивленно заперечил Ян. – Просто ты не так плох, как сам думаешь. Ты похоронил себя в свои 19, совсем не думая о последнем дне своей жизни. - Странно, что меня учит этому македонец! – вскинув бровью, поглядывал на него итальянец. Ян только улыбнулся в ответ и встал со скамьи, поглядывая на луну. Затем он махнул рукой своему другу и отправился в фермерский дом, где проживали все работники. Эмилий сидел на скамье, долго глядя ему в след, и начал задаваться мыслями о том, почему он делает сейчас то, что делает, почему он сидит здесь и все никак не может уйти домой. Ответ не пришел к нему и тогда, когда он очутился в своей кровати, поглядывая сквозь темноту на заведенный будильник. Но мысль о том, что завтрашний диалог с Яном принесет ему разгадку на этот вопрос, мгновенно согрел его грудь и он смог облегченно и тихо выдохнуть, прикрывая глаза. В эту ночь ему приснился странный сон, в котором он стоит среди ярких белых цветов, окруженный бескрайним полем. Теплый ветер ласкал его затылок, сбивая кудри на лицо, а когда же он обернулся тому на встречу, то увидел своего друга. Он стоял со спокойно опущенными в карман штанов руками и как-то задумчиво улыбался, приподнимая плавно голову к небу. И когда Эмилий последовал за ним взглядом, то увидел целый небосклон из зеленой листвы, которая стала отцветать и превращаться в желтое полотно, а затем роняя каждый листок, оно становилось красным, как пылающий ясень. Эмилий опустился глазами вниз, но Ян уже исчез. Вставая на его место, Эмилий чувствовал легкость, смешанную с грустью. Утрата друга была для него таким потрясением, что очнувшись, Эмилий заметил на своих щеках слезы. Будильник еще не зазвенел, но ему более не хотелось досыпать. Сон поверг его до глубины души и он сам не знал, куда ему деваться от тех мыслей, которые приумножались, как только он возвращался к этому сну. Стараясь себя успокоить, он спустился на кухню, где сидя за семейный стол, открыл бутылку вина и налил себе бокал почти доверху. Делая глоток за глотком, опальная сладость смешивала его учащенное сердцебиение с этим терпким привкусом и уводила всеми чувственными потоками в образ своего друга. Только там его сердце разжималось и становилось таким невесомым. Отдаляясь от него, пытаясь закрыться, от причинял себе боль, словно совершал преступление против самой природы. После первого бокала пошел второй и он уже не надеялся обрести ясность речи, а лишь откинулся на спинку стула и прокручивая бокал в руке, старался пить как можно медленней, чтобы не опьянеть достаточно быстро и не потерять столь щекотливый момент под своими ребрами. Внезапно, перед его закрытыми глазами образы Яна стали меняться, раскрываться с новых точек обзора и переливаться лучами восходящего солнца. Он привиделся ему среди ручья и цветов, окруженный настолько чистым воздухом, что грудь покалывала от этих невидимых кристаллов утренней росы. Он видел, как белокурый юноша вплетает себе на место сердце огромную нежно-розовую розу и в его груди она стала биться так же ритмично и гулко, словно сердце, с каждым разом раскрываясь все больше своими лепестками. Из нее вырывался такой нежный аромат, сладкий и свежий, что привлекал воображаемых пчел окружить этот цветок, но даже они не смели коснуться этого цветка. Ян стоял же, ничуть не задумываясь о том, что вместо его сердца цветок, будто он сразу был с ним рожден. И с каждым ударом, он ронял пыльцу, подхваченную ветерком, она садилась на руки и ресницы Эмилия. Как только он потянулся к розе, уста Яна внезапно раскрылись и нежным и теплым голосом он сказал «Я люблю жизнь». Потрясенный, Эмилий очнулся, поняв, что проспал добрую часть утра, а первые лучи солнца давно съехали по его макушке и уже плясали на стене позади него. Видимо, матушка не стала его будить. Бокала в руке не оказалась, только бережно поставленная бутылка с молоком и свежим хлебом рядом. Не прикасаясь к ним, Эмилий помчал на задний двор и схватив свой велосипед, в майке и шортах, направился на виноградник, уже предвкушая всю ту вину, которой наградил себя за упущенные часы работы. Он так мчался, что не замечал корней, торчавших из земли и тут же очутился на земле, перевернувшись в воздухе. Приземлившись на мелкий гравий, он тут же схватился за коленку от боли. Она заливалась кровью и мешала ему подняться. Кое как, переборов себя, он схватил палицу на краю дороги, и опираясь на нее пошел по направлению к винограднику. Уж точно не домой он хотел сейчас вернуться. Ему нужно было доказать, что в нем есть ответственность за все, к чему он касается. Велосипед оказался непригоден, поэтому он его оставил лежать искорёженным среди высокой поросли зеленой травы с вкраплениями одуванчиков. Как он и предполагал, все гнули свои спины среди длинных и бесконечных ровных рядов виноградника, не подымая головы. Эмилий стянул с себя майку, что уже была порвана в результате падения, и перевязал ею колено. Тут же он подхватил корзину и прохаживая между рядами винограда, стал искать глазами своего друга, но нигде не виднелась эта курчавая голова. Его горькое разочарование накатывало желчью под языком с каждой секундой, дополняясь гулким ударом сердца. Тут же он увидел Франческу, что относила сноп виноградных лоз с листвой. - Франческа, ты не видела македонца? – торопливо спросил он. Женщина обернулась, чуть щурясь, ибо солнце стояло в зените и ярко светило ей в глаза, но завидев Эмиля, она резко улыбнулась и повеселела в лице: - О, Эмилий! Я уж думала, что ты отлынивать сегодня собрался…- затем она случайно заметила его перевязанную коленку, - Mama mia! Bambino! Что произошло?! – подойдя ближе и оглядывая Эмиля с ног до головы, заклокотала она как квочка. Юноша стал отмахиваться и настаивать на своем: - Ничего страшного, donna mia!Так где же Ян? Ты его видела? - Кажется, он пошел к пруду за водой для скота. Его Маурицио попросил. - Хорошо! Спасибо! – не дослушав полное волнений повествование Франчески, Эмилий со всех ног отправился к пруду, не разбирая что в нем сейчас сильнее, боль от коленки, или волнение от встречи с другом. Спускаясь по резкому склону к пруду, пробираясь сквозь стены из высоких и пышных веток кустарника, он заметил, какая вокруг тишина. Цикады поют громко на такой жаре. Где-то квакают лягушки, но все это словно один единственный фон в пространстве, и что здесь никакой иной жизни, кроме него самого. Уже теряясь в том, правильно ли его направила Франческа, Эмилий стал наполняться злобой, но уже собираясь поворачивать обратно, заметил краем глаза своего друга. Он сидел у края пруда абсолютно один, не подымая головы к верху. Какой-то немой диалог у него был с этим местом. Подкрадываясь, Эмилий старался быть незамеченным, но глаза Яна быстро встретили его приближение. В этих небесных зрачках таилось спокойствие и некое откровение, которым он успел наполниться здесь. И без слов, подойдя, Ян положил свою руку Эмилию на шею, коснувшись загорелой тонкой кожи. От него веяло познанием, неким блаженством и таким бескрайним флером разума, что если бы бог сейчас спустился с небес за его советом, то Эмилий бы ничуть не удивился этому. Вместе с тем, Ян стоял не шевелясь, заглядывая в глаза Эмилия, подчеркивая в них что-то для себя, выбирал все те чувства, что бились жилой под его пальцами на шее Эмиля, и не прекращал свой внутренний диалог со всем окружающим. Тогда же он прикрыл глаза и время вокруг них двоих будто замерло. Эмилий не сопротивлялся такому внезапному откровению и обращению из сердца в сердце, поэтому закрыл глаза следом и осмелившись, положил следом свою руку на шею Яна, внезапно почувствовав, как холодна она была. Он еще никогда не касался своего друга так близко и нежно, но теперь, почувствовав это, он принял всем сердцем то, как это ему важно и он не захочет этого прекращать ни за что в своей жизни. Они оба прикрыли глаза и стали дышать в унисон, не роняя ни единого слова в эту вселенную. На какой-то момент вся телесная оболочка перед Эмилией растворилась и Ян стал для него осязаем лишь на половину и как-то внутренне, а его рука будто занемела во времени и уже не давала себя ощутить. Но то, как он почувствовал Яна, будто открыло его внутреннее око, через которое он видел свет и то поле из белых цветов, в которых стояла душа его друга, ничем иным, нежели душой это не могло быть, ибо не облекаемо в форму, оно являлось самим предназначением красоты. Он не дышал, как ему казалось, вечность, а между ударами сердца проходило миллионы лет и времени, будто совсем не существовало. Он не чувствовал себя как оболочку, и не внимал к своим ощущениям, не зная в них ни радости, ни гнева. В нем не было ничего и сам он был просто окружавшим Яна эфиром, который сплотился вокруг него плотным кольцом и разглядывал с различных сторон, а тот, откровенный и чистый, давал насыщаться собою, просто раскрывшись грудью и не видя себя как человека, отступаясь от всякой телесной бренности и страхов потерять жизнь. Ян же видел в тесноте серой неуверенности Эмилия, его очертания, которые он боялся повернуть к свету, но выцепив их, он заманил его силу духа к своей раскрытой груди. В нем он видел лето, весну, осень и зиму. В нем он видел цветение сирени и увядание лилий. Сквозь него проходило время, не оставаясь в нем, будучи ему благодарным за это. И сам Эмилий, этого не понимая, отдавался этим потокам судьбы, зацветая и увядая одновременно, не чувствуя ни усталости, ни беды. Он мог умирать, не теряя жизни. Он не чувствовал злобы к страданиям и не покорял мыслями все величайшее, но он был тождественен с той ролью, что предначертала ему судьба и так, будто не чувствуя боли, он проникал в слои своей души и красот, которые его окружали, будучи лишенный всяких мучений, не оспаривая всего того, чего он пока что не понимает. Лишь поэтому он может казаться глуп самому себе, ведь там, где каждый соотносит себя имея свое отношение, вверяя его за подлинную правоту, Эмилий же не имеет ничего, кроме самого созидания и красота раскрывается в нем самом, но он как цветок, который не может сам на себя взглянуть, бросаясь мыслями во все прекрасное вокруг, то, что таким называют, чтобы понять, чем же замечательным и неповторимым он окружен, являясь одним из самых прекрасных явлений на этой земле. Когда же руки обоих послабли, то видения прекратились. Юноши обнаружили себя лежащими в высокой зеленой траве. Лягушки все еще квакали, а стрекозы жужжали прямиком над их носами. Но все это их никак не донимало, ибо в каждом притоке ветра они вдыхали жизнь, с каждых плеском воды по кромке пруда, они чувствовали нежность ко всему вокруг, а в каждом пении птиц ощущали в этом острую необходимость. Глаза Эмилия все еще были прикрыты, а Ян уже устремлял свой взор к небу, закладывая соломинку себе между зубов, погрызывая ее и забавно крутя ее пушистым хвостом перед своим лицом. Солнце приятно грело, щедро наделяя своей созидательной энергией, впечатывало их в эту картину беспечной жизни. Удаленность от всех делало это место раем, ибо здесь они словно прятались от всех и словно поэты, жадно впитывали в себя вдохновение от мира, сами не зная, что же он им сулит, но готовые его воспевать в своих строках и сердцах. - Что ты делал здесь? – не открывая глаз, спросил Эмилий, с улыбкой краем губ. Переложив соломинку на другую сторону и зажав ее зубами, друг ему ответил: - В отражении воды мне показалось, что я стал похож с тобой. И тут показался ты, словно в моем сне. Услышав это, Эмилий тут же вспомнил свой сон, но словно еще не решаясь рассказать об этом Яну, стал задавать наводящие вопросы: - В каком таком сне? - Наверное, ты скажешь, что это плохая шутка и нечто не серьезное, но серьезностью я такие вещи и не обременяю. Мне кажется, что этой ночью я видел тебя. Ты был рядом и ты был всем. Смотрел на меня, будто сквозь все время в мире. И когда я захотел дотянуться к тебе, ты стал смотреть на меня моими глазами. Черт знает, что я сейчас говорю, но по другому я не могу это объяснить. Знаешь, иногда человеческий язык очень жесток к явлениям, так он утяжеляет их всю суть, сводит до какого-то ограничения. Порою, даже искажает. – задумчиво произнес Ян, воспаряя взглядом среди летающих ласточек. - Я тебя понимаю, но почему ты так подошел ко мне? – пытаясь в своем любопытстве, подкрадывался вопросами к самой сути Эмилий. - Мне показалось, что ты как живое продолжение моего сна и я вновь захотел к тебе прикоснуться. Я был уверен, что ты не существуешь здесь, но когда ты прикоснулся ко мне в ответ, то я почувствовал тебя более чем живым. Так я увидел нового Эмиля. - Нового? – хмыкнул тот. - Да. Того, который не боится чувствовать и чувствует сейчас все вокруг. - Как же, по твоему мнению, это произошло? –допытывался Эмилий. - Ах, друг! Хотел бы я знать, ведь я не могу залезть в душу другому, я могу видеть только ее свет. Сейчас ты светишь ярче прежнего. Быть может у тебя будет воля и желание, и ты расскажешь мне об этом. Эмилий слегка улыбнулся, но на душе ему стало горько, ведь его друг не видит этого сам, всей той чувственной сути, что очнулась в нем, и коря себя за отсутствие всякой смелости изъяснить ему все самому, он лишь убирался в темные уголки своей души, тешась скудной надеждой, что Ян догадается обо всем сам. Они были с тех пор свободны в своем выражении к друг другу. Перед глазами Эмилия весь мир заиграл новыми красками и многое открылось ему с другой стороны, еще более пленительной и заманчивой. Так, теперь для него все имело смысл. Случайно севшая на голову Яна бабочка, означавшая своим появлением ничто иное, нежели благословение лесных духов. Ян слушал эти предположения не без усмешки, но будучи очарованным другом в его запальном рассказе, радовался тому, как его фантазия утекает из его уст и становится ярчайшими образами в головах обоих. Им находилось поговорить о еще больших вещах, делясь от них впечатлениями. Их разговоры стали еще более динамичнее и не прекращались до глубокой ночи, пока Эмилий вновь не оставался сидеть на скамье один, провожая друга взглядом уже в который раз. С каждым таким уходом его тоска заметно росла и хоть он знал, что завтра будет день, в котором они снова увидятся, он не имел доблестного терпения, чтобы ждать и каждый час изводил его словно десяток лет! В нем вскипало негодование на самого себя. Тайком прокрадываясь на кухню, он брал из винного шкафа бутылочку другую и уволакивал ее к себе в кровать, где пил уже практически с горла и изредка закусывал пармезаном. Успокаиваясь на краткий миг, он впадал в легкую дрему, где видел уже то, о чем они будут с Яном говорить. Он стал одержим и в какой-то момент в нем надломились все чувства, будто прорвав плотину самоконтроля, просто захлестнули его, не давая времени на постепенное их восприятие. Мать стала замечать перемены к худшему в своем сыне. То и дело она с беспокойством поглядывала на него, и какое-то время не предпринимала ничего, дабы не спугнуть его своей навязчивостью, но все же боясь не оказаться рядом именно в тот самый нужный момент, она под самыми невинными предлогами посылала его прогуляться до местной ярмарки или принести охапку свежих листьев смородины, а когда он возвращался, исполнительный как и прежде, она заводила с ним разговор. - Все ли у тебя в порядке? Я замечаю на твоем лице почти нет улыбки, в последнее время. - Все хорошо, дорогая матушка. Я не хочу наводить на тебя ужас своим видом. Прости меня за это. – с опущенной головой отвечал ей Эмилий. Видя, что он не сопротивляется и в чем-то даже кается перед ней, донна Мария приняла решительные меры. Усадив сына в плетеное кресло, она поставила перед ним стопку с лимончелло и сама пригубила одну, потерла руки о фартук и сказала: - На моей памяти, пусть я уже не так молода, но я все еще итальянка и в сердце своим могу отличить обиду от всякой духовной муки, то я вижу на тебе след именно от сердечных тягот, а не от обиды. Так что говори, что же случилось? Не в силах держать стену равнодушия, Эмилий пригубил стопку желтоватого ликера и приложил лоб к ладони, опершись локтем в коленку. - Может быть ты и права, матушка. Мне действительно плохо от всех тех чувств, что навалились на меня, но не само наличие меня удручает, а то, что тот, кому они посвящены, никак не замечает их. - А ты, значит, считаешь, что в этом вся их прелесть? Что чувствам станет легче гулять в твоей грудной клетке, лишь потому что кто-то о них узнает? Послушай меня, не совершай тех ошибок, которые совершает по молодости каждый. Не спеши со своим признанием, ведь так ты еще больше запутаешь себя. - Запутаю?- Эмилий посмотрел на мать из-под курчавых темных прядей. - Признавшись, ты узаконишь этот факт. Узаконишь словом не только перед собой, но и перед тем, кому ты эту любовь посвящаешь. И это может лечь тяжким бременем на твое юное и незрелое сердце. - Но матушка! Таить в себе это, как по мне, еще более мучительней! Разве ты не понимаешь?! Ведь если он ответит мне… - тут Эмилий с ужасом понял, что оговорился , и взглянув на мать, пытался на ее лице мигом сыскать ноты непринятия или же гнева. Донна Мария была мудрой женщиной, но еще она была любящей матерью. - Он.. Стало быть, я правильно все почувствовала изначально. – сказала она, чуть задумчиво. - Сразу? – полушёпотом повторил за ней Эмилий. - Да, мой мальчик. Мы с тобой единой плоти и крови. Мы твоя семья. Неужели ты пугался того, что отличительно для тебя, не отличительно для нас? Мы твои родители. Мы обязаны принимать твой выбор, как за свой собственный. Ты лучше скажи мне, как давно ты томишься этими чувствами? Волнительно подняв на мать глаза, юноша обхватил двумя пальцами стопку, пока ярко-желтое лимончелло наполнило ее почти до краев. - Я не знаю, матушка, но просто однажды это на меня снизошло. Как ком на голову. Я сам не успел очухаться, как давно это успело во мне самом накопиться, и где оно таилось все это время, но придя ко мне в одночасье, оно перевернуло мой мир с ног на голову, и теперь я чураюсь всякой возможности, чтобы не обронить случайное слово при нем и не раскрыть себя раньше времени. - Понятно. – как налегке произнесла донна Мария. заслышав такой странный ответ, Эмилий вопросительно посмотрел на нее, вскинув бровь. - Ох, мой мальчик. Если тебе кажется, что этим ты так же в силе управлять, то сильно ошибаешься. Твое сердце намного сильнее твоего разума, по всей видимости. Оно и устроило тебе такую ловушку. Когда придет то самое время, ты не сможешь ему помешать осуществить задуманное. - Ты хочешь сказать, что я и мое сердце по разные берега? - Именно это я и хочу сказать тебе, милый Эмилий. Тебе не придется рассуждать долго, ибо это занятие бессмысленное в делах любви. Пока твое сердце багровеет и зацветает от любви, твой разум всклокочен происходящим, ибо не видит ясных причин твоему учащенному сердцебиению, если это не страх или паника. Это заставляет тебя блуждать в себе. Может это не надлежит говорить мне, как твоей матери, но меньше думай головой. - Вот как чудесно! – Эмилий громко рассмеялся и почувствовал, что поверх волнения, его нахлынуло теплая волна материнской любви, которая выражалась даже во взгляде этой благородной и доброй женщины. Она встала со своего места и упершись руками в бока, с хозяйски наметанным глазом, прикинула чем ей следует заняться, и уже уходя в соседнюю кладовую, вскрикнула оттуда Эмилю: - И перестань воровать у меня вино! Я все вижу! К новому году сам мне наготовишь, в таком случае! Юноша остался какое-то время сидеть в кресло, поглядывая на недопитый напиток, но тут с легкостью обнаружил в себе волю к жизни и улыбки, которая все еще не сходила с его лица. Отправляясь на улицу, он потер зажившее колено, которое отдавало болью при виде всяких корней, но Эмилий был в надежде, что эта симптоматика скоро пройдет и каждый раз, садясь на велосипед, притормаживал у того места, где опрокинулся. Ему хотелось вырвать эти корни, но так, как они принадлежали еще живому дереву, он чувствовал себя паршиво от одной лишь этой кощунственной мысли, поэтому продолжал просто злиться и бормотать, проезжая каждый раз мимо притормаживая, но ничего не смог с этим сделать. Сбор урожая подходил к концу. Созревшие и забродившие гроздья винограда уже складывали в последние разы и отвозили на отжим. Была еще работа в другом поле, где косили сено. Там и преуспевали эти два друга, потея под августовским солнцем. Труд выманивал из них последние силы на всякие игры, закаляя их тело и напрягая каждую мышцу, так что сил к вечеру у них оставалось только на разговоры за свежем стаканом вечернего прохладного молока. эмилий Был очарован своим другом. Тот стал еще больше про себя рассказывать и беспрепятственно говорить о чем-либо. Его итальянский стал практически безупречным, а сам Ян то и дело выхватывал жесты у Маурицио, Франчески или дона Микеле, и прикладывал к ним характерный тон или слово. Замечая эти мельчайшие детали, Эмилий не мог не радоваться. - Ты становишься с каждым днем все больше итальянцем, Ян. – сидя на втором этаже сеновала и свесив ноги вниз, подметил Эмилий, поглядывая на своего друга. Тот, настолько раскрепостился в своих чувствах в речи, что замерев как раз в тот момент, когда его большой и указательный палец сложились вместе, делая акцент на сути сказаного, следом засмеялся. - Как же ты прав, Эмилий! Ох, как же ты прав! Италия не может не вдохновлять. Что я буду делать, когда покину эти края? Буду очень грустить. – он тяжело выдохнул, выравнивая улыбку на своем лице. - Ты мог бы здесь оставаться на сколько хочешь. – произнес Эмилий, не теша себя приятным ответом. В чем он оказался откровенно прав для себя. Ян посмотрел на него с какой-то досадой, и было видно, что ему трудно давались те слова, которые покидали его уста. - Я должен. От заработанных денег зависит моя семья. Та, которая в Македонии. Вы стали мне моей семьей, но в Италии. Я не хочу, чтобы ты обижался, но…Эмилий, я уезжаю уже на той неделе. С горькой и издевочной ухмылкой, искривилось лицо Эмилия: - И ты мне говоришь об этом только сейчас. Помолчав немного, Ян набрался смелости, впервые ему было так трудно говорить: - Но чтобы это изменило? - Что?! Ты спрашиваешь?! Я… - Эмилий вскочил с места и устремляясь мыслями в тот поток событий, который был бы благоприятен ему, приходил лишь к одному выводу, что во всевозможных событиях, он признается ему, Яну, в своих чувствах и они наслаждаются ими безмерно. Поджав губы и спрятав лицо в тень, Эмилий сжал кулаки. – У нас было бы больше времени. - Времени на что? – бережно старался успокоить его друг. – Ты бы считал бы все эти дни, как и я их считал, и поверь, это не малая пытка! Заметив горечь на устах Яна, сердце Эмилия дрогнуло, вот оно отозвалось той же мукой, что полон он сам. Упав на колени, Эмилий крепко обнял свою родственную душу, крепко стиснув свои руки за его спиной и в том раздался тихий плач, который окропил плечо его рубашки. Он не хотел заглядывать в лицо Яна, так как тот наверняка не хотел показывать ему своих слез, внезапно ему открывшись, но слез на лице Эмиля было не меньше, и оба чураясь их, боясь, как малые зверьки, обхватили друг друга, не стыдясь такой близости, а находя в ней утешение и нужную отзывчивую теплоту. Перебираясь пальцами по спине друг друга и сжимая рубашку, в их отчаянии было нечто надрывающее сердце, но дающее ему наслаждение. Умом каждый понимал, что расставание приносит горе, но именно эта откровенность, обоюдная боль, приносила обоим и наслаждение, тянущее и такое сильное, как если бы под кожу вогнали тысячу игл. Они стремились к друг другу всем телом, еще не отдавая отчет своим действиям и тем робким поцелуям, что сокрушались на плечи друг друга, и это было странно в какой-то мере для каждого из них, но еще страннее было то, что они сейчас не могли и не хотели иначе. С каждым прикосновением в них блуждало чувство робкого познания. С каждым вздохом, что они ловили в друг друге, им намечалась особая ипостась настроения. Боясь открывать глаза и посмотреть на друг друга, они соприкоснулись лбами, чувствуя между промежутками вдоха и выдоха, как волнение утихает в каждом из них, а на его место надвигается связь, которая воспылала в них, то, что теперь связывает их отныне и навсегда. И эта связь была незримая, но прочнее всего, что приходилось ощутить телом и душой. Лежа в стогу сена, соломинка в руках Яна прокрадывалась вдоль носа Эмиля и забавляла его своими прикосновениями, то к губам, то к нежному подбородку, то к ровной брови. Эмилий прослеживал за ней взглядом, иногда прикрывая глаза и тихо смеясь, чтобы не разбудить ласточек, что вили свои гнезда под крышей амбара. Ян приобнимал его одной рукой и со всей щедростью своей открытой души, осыпал его теплым и безмятежным взглядом, поглаживая кончиком пальца его щеки, словно вновь изучая их и запоминая этот образ в своей душе. От него пахло сеном, а в белых курчавых кудрях, застряло несколько соломинок, почти не отличавшихся с ними по цвету. Эмилий аккуратно доставал их, пока Ян опускал свою пышную голову к нему, поддаваясь на такое ухаживание, смакуя каждый миг, в котором Эмилий не стыдиться быть таким нежным с ним и к себе самому. Откинув несколько соломинок в сторону, пальцы Эмиля застыли на белых прядях, накрученных на его палец и разглядывая их сквозь лунный свет, он о чем-то задумался и замолчал. Услышав этот ропот в сердце друга, Ян, не поднимая своей головы, приложился щекой к груди Эмиля. - Ты думаешь о том же, о чем и я? - О чем же думаешь ты, мой милый друг? – спросил его задумчивый, будто витающий меж миров, Эмилий. - Что все это так хрупко и невесомо, что ни одно человеческое сердце не может этого выдержать. - Ты прав. – мягко ответил ему Эмилий. – Мне кажется странным то, как легко я себя ощущаю, и как тяжело меня обременяет собственная плоть. Она, словно напоминает мне о том, что я человек, что я смертен, и что мои кости никогда не достигнут того, куда стремится душа. - куда же она стремится? – шепотом спросил Ян, приглаживая пальцами волны на рубашке друга. - В небо. Мне грустно от этого, потому что там, где наши чувства вечны, здесь, на земле, они всего лишь мгновение. Будто сезон. Будто цветение, а затем увядание. - Всё склонно к расцвету и к своей гибели, ибо оно создано на земле, но находится под взором небес. - Но почему небеса лишь смотрят? Почему не уносят мою душу туда, где ей хорошо. С тобой. Почему небеса не оставят ее там? Почему я должен оставаться здесь, один? Ян, почему… - с надрывом в голосе, спрашивал Эмилий. - Потому что такова участь человека. Он должен познавать всю чувственность этого мира. Он должен наблюдать как за миром, так и за собой. Сопоставлять свои состояния и понять, что сам он ничем не отличается от труженицы пчелы, которая завершив сезон, исполнив свой долг перед природой, внезапно не умирает прямиком в полете. - Но какой же долг человека? Разве он должен умереть так скоро, как только познает всю чувственность мира? - Ты не понимаешь, милый Эмилий. Все это и создает жизнь человека и в этом нет ничего плохого. Так ты преобразуешься в непрерывную его часть. Чувствуя, умирая, воскресая и повторяя все вновь и вновь. Это и есть мир. Рука Эмилия соскользнула с волос Яна и опустилась на его плечо. Он чувствовал его тепло, а сладкий запах волос, обратил его в томительные воспоминания их первой встречи. - Ян, пообещай мне, что когда вернешься, высадишь розу на своем подоконнике. Ухаживай за ней и смотри, как она цветет, а как только она угаснет, наступит весна и ты снова приезжай сюда, ко мне. Так, ты будешь лицезреть мою любовь даже зимой. В силе цветка ты ее обнаружишь. И в своих руках. В своей воле. Так как ты сделал меня таким чувствующим и открытым. - Хорошо, мой друг. Ты же пообещай мне, что за всю грядущую зиму, не проронишь слезы о том грехе, что называется печаль, а будешь знать, что где-то, на подоконнике в Македонии, цветет твоя любовь и тешит мои глаза, и всякий раз, всякую секунду, я думаю о тебе, оставаясь с тобой единым сердцем под небом. - Обещаю. – прошептал Эмилий, прикрывая глаза и целуя златокудрую голову друга. Время, беспощадное в своем равнодушии и величии, быстро приблизило тот час, когда Яну пришлось покинуть Италию и вернуться к себе на родину. Его провожал весь двор, пылко вспоминая все те приятные моменты, которые разделили он с каждым. Он обещал приехать на следующий сезон. Это прощание было таким дорогим по сердцу каждого, что даже донна Мария не стала прятать своих слез и обнимая юного македонца, потрепала его за плечи и пожурила, если он не вернется им следующей весной. Надавав ему в путь своих сыров и хлебов, а так же удвоенной платы, она отрывала своего второго сына от груди. Но тяжелее всего приходилось Эмилю. Он, как и обещал, не проронил ни единой слезы в печали, но наградил Яна широкой улыбкой и блеском в небесных глазах, которые уже пылали жизнью. У всех на виду они попрощались просто, обнявшись и похлопав друг друга по спину, но в сердце каждого горела колкая надежда и бешено билось сердце. Махнув рукой, Ян запрыгнул в грузовик дона Микеле и исчез за стеной из пыли шума удаляющего мотора. Эмиль на подходе к дому, случайно обратил свой взгляд на поредевшие клумбы с розами. Среди них еще прохаживал Паулицио, с секатором в руках, поглядывая, какой стебель подрезать лучше, чтобы он дал пышный цвет, или же выискивал место для прививания на грядущую весну. Заметив застывшего неподалеку от него Эмилия, он приподнял голову и подозвал его к себе. - А ну иди сюда, малец. Эмилий мигом подбежал к садовнику и с улыбкой на лице, спросил у того, как дела. Садовник задумчиво покачал головой, выбирая между цветами: - Я вот думаю, какой из этот куст роз оставить белым, а какой сделать розовым? Вот этот я бы скрестил с другим сортом, но не уверен, что бутоны у них будут знатные, однотонные, а вот этот мне кажется довольно хилым. - Делай оба! – резво ответил юноша. Не ожидая такого энтузиазма, Паулицио широко заулыбался и подмигнул ему: - Я смотрю у тебя жизнь забила ключом? Ты уверен, что оба этих куста выполнят свою задачу? - Чтобы ты не сделал с ними, это будет прекрасно, потому что это сделал именно ты, Паулицио. – с добрым лицом подметил Эмиль. Садовник с загадочной улыбкой присел к кусту, трогая его плотные стебли. - Как приятно видеть тебя таким, Эмилий. Ты наконец-то познал всю суть красоты. - Познал, добрый Паулицио, как и познал почему ты из года год выращиваешь так бережно свои розы. Ты любишь их и заключаешь свою жизнь в них. И не важно, чтобы я ответил тебе сейчас, ты бы отдал этим цветам самого себя. Ты любишь их, больше, чем себя самого, за что я хочу поблагодарить тебя, мой друг. Лицо садовника озарила благодарность и мирное созидание, с понимающим взглядом и радостью за Эмилия, он привстал и пожал плечо юноши: - Ничто не делает человека красивее, нежели любовь. Ты ею светишься, и я благодарен тому, кто так же вложил свои силы в тебя, как я в свои розы, потому что сейчас ты светишься бережностью и добротой этого человека, если бы я мог, я бы тоже сказал ему спасибо. Так приятно видеть тебя таким, Эмилий. Ты понял все так быстро. Эмилий улыбнулся и сверкнул глазами, полными надежды. - В следующем сезоне, мой друг, в следующем сезоне! И сорвав голыми руками бутон розы, заложил его в нагрудный карман своей рубахи, там где сердце. Паулицо провожал его взглядом, вспоминая свою молодость, полную влюбчивости и потерь. Потрогав стебель, который лишился своей пышной розовой короны, он срезал его до середины и приговорил: - Теперь тебе самое время пустить два цветка, розовый и белый…