Тime to relax

День уже давно уступил место ночи, и вершины хребта Цанцюн одна за другой осветились яркими звездами, когда Юэ Цинъюань, наконец-то, вернулся в свои покои. Он до самых сумерек пробыл на Цяньцао, где вместе с адептами помогал выхаживать отряд заклинателей, во время охоты нарвавшийся на демоническую засаду. — Вы Глава ордена, а не мой ученик. Прошу вас, отправляйтесь к себе, вы здесь с самого утра. — Му Цинфан ворчал, начиная с обеда. Остальных "помощников" он уже разогнал, но выгнать взашей Главу не решился. По крайней мере, сразу же. — Ваша благодетель и без того гарантирует вам вознесение и самый богатый дворец на небесах! Я отсылаю вас на Цюндин. — Это что, приказ? — Добродушно усмехнулся Цинъюань, все-таки поднимая с кушетки свои верхние одежды. — Это медицинское показание! — Сурово отрезал лекарь и буквально под руку вывел Главу из здания лазарета. — Постельный режим до завтрашнего полудня. Цинъюань послушно раскланялся и неспешно направился в сторону Цюндин. Только в паре ли от дома, где он уже вряд ли мог кого-то встретить, заклинатель позволил себе тяжело опустить плечи и погасил улыбку на лице. Это небольшое сражение с демонами обернулось далеко не в пользу заклинателей. Никто не погиб, и это было прекрасно; но лишь потому, что адепт, возглавлявший группу, вовремя принял решение убираться с поля боя. Юные заклинатели были разбиты морально собственным поражением, и Цинъюань обязан был поддержать их, быть рядом. Объяснить, что не в любом бою стоит биться до последней капли крови; что им еще не единожды придется отступать. И речь не только о сражениях, но и о мирных временах. Именно поэтому, когда Юэ Цинъюань устало вытянул шпильку из заколки, позволяя волосам обнять обнаженные плечи, в окно заглядывала круглобокая растущая луна. Заклинатель стянул с себя последние одежды, оставаясь полностью нагим в холодном белом свете, и опустился в постель, спасаясь от стылого воздуха. До летнего тепла было еще далеко, хотя днем солнце явно воображало, будто лотосы вот-вот зацветут. Время тянулось, а сон все не шел. Цинъюань перевернулся на спину и раскинул в стороны руки. Под одеялом было слишком жарко; без него же тело непроизвольно вздрагивало от холода. За окном что-то странно и монотонно поскрипывало, а по крыше глухо скреблись ветви дерева, и если раньше это даже убаюкивало, то теперь, наоборот, мешало и нервировало. Мужчина закрыл руками лицо и тяжело выдохнул в прижатые ладони, после чего запустил пальцы в волосы и несильно сжал, обреченно рассматривая тени на потолке. Можно было бы наложить заклятие и избавить себя от назойливых звуков; но тогда раздражала бы глухая тишина. Вставать же с постели и делать что-либо, касающееся его обязанностей, как Главы клана, решительно не хотелось. О медитации с таким уровнем концентрации и речи не шло. Цинъюань задумчиво пожевал нижнюю губу и бросил взгляд на тумбу возле кровати. На ней умостились благовония в маленьких стеклянных фиалах, ароматические палочки, масляные эссенции и целый набор снадобий, приготовленных Цинфаном, в глиняных и стеклянных горшочках. Увлажняющие, разогревающие, охлаждающие, обезболивающие, расслабляющие… Вновь тяжело выдохнув, теперь уже с тихим обреченным стоном, Цинъюань перевернулся на живот, путаясь в одеяле, и потянулся рукой к ближайшему сосуду из матового стекла с деревянной пробкой. Схватил и рывком перевернулся обратно на спину, сжимая сосуд в кулаке. Порой стоит расслабиться, проговорил он про себя, и с усилием разжал пальцы, опуская флакон на соседнюю подушку. Расслабиться… Цинъюань чуть согнул ноги в коленях и расслабленно развел, только сейчас понимая, как был напряжен все это время, безуспешно пытаясь уснуть. Он откинул в сторону волосы, собранные в небрежную косу, и пальцами обеих рук провел по шее вниз, останавливаясь на ключицах. Помедлил немного и вернул одну руку на шею, прижимаясь центром ладони к нервно дернувшемуся кадыку, а другой спустился ниже и провел по напряженным соскам. По телу тут же прошла приятная дрожь — ничего общего с тем, как он мерз несколько минут назад. По лицу и шее разлилось тепло, и, кажется, на ближайшее время холод потерял свое значение. Возбуждение накатывало приливными волнами, медленно и неотвратимо. Цинъюань зажал между пальцами сосок, а другой рукой провел по животу до самого основания полувозбужденного члена. Колени разъехались еще шире; Цинъюань, продолжая сжимать и потирать раскрасневшуюся плоть кончиком пальца, прошелся раскрытой ладонью по внутренней стороне бедра, чувствительной на грани со щекоткой, и опустился ниже. Мужчина провел кончиками пальцев по ягодице, цепляя запястьем уже полностью налившийся член, и шумно выдохнул через нос. Прикрыв глаза, он закусил губу и обхватил рукой ствол, несколько раз быстро и резко провел сжатым кулаком, едва ли сдерживая гортанный стон. На головке выступила крупная капля, и Цинъюань подцепил ее пальцем, бездумно размазал по головке под собственный тихий всхлип. Тянуть дальше уже было ни к чему. Цинъюань рукой, перепачканной в смазке, схватил с подушки сосуд и выдернул зубами широкую пробку, а пальцами другой щедро зачерпнул вязкую мазь. Растерев ее по ладоням и тяжело дыша, заклинатель засучил ногами, согнал одеяло вниз и обхватил скользкими руками ствол и мошонку. Облегченный стон вырвался из груди Цинъюаня, и он продолжил движения по члену, но уже легче, неспешно. Ягодицы в предвкушении поджимались, и мужчина скользнул между ними одним пальцем, потирая сжатые, горячие мышцы. Цинъюань тяжело сглотнул и медленно выдохнул, одновременно впуская в себя палец до самых костяшек, после чего поерзал на кровати, чтобы найти удобное положение. Пару раз толкнувшись, заклинатель добавил еще один палец и уже не стал сдерживать долгий стон, который оборвался резким выдохом, стоило Цинъюаню согнуть пальцы и надавить на простату. Переждав первый спазм, мужчина продолжил короткие и резкие движения пальцами, прерывисто выдыхая стоны. Иногда он разводил пальцы шире и скрещивал их; кулак на члене уже давно не двигался, пальцы лишь сжимали ствол в такт движениям внутри. Цинъюань сладко выдохнул в очередной раз и прибавил к среднему и безымянному пальцу указательный, толкнулся внутрь резко и сильно, переходя со стонов на тихие, просящие вскрики. Кожа покрылась испариной, и Цинъюань облизнул соленые от выступившего пота губы, постепенно ускоряясь и заходясь в неприличных звуках, которые был не в силах заглушить. Возбуждение текло по венам вместе с разбуженной ци и копилось где-то внутри, словно в самом ядре. В голове была восхитительно звонкая пустота, которую медленно, но неумолимо заполнял растущий, сияющий белый шар. Цинъюань зажмурился, напрягая мышцы живота, и излился в сжатый кулак, еще несколько секунд после этого толкаясь в пульсирующее нутро и вздрагивая всем телом. Через пару минут Цинъюань обнаружил себя раскинувшимся на влажной и безнадежно испачканной постели. Волосы растрепались и, по ощущениям, сбились в клубок; сперма подсыхала на пальцах, животе и — частично — простыне. Одеяло свалилось с кровати, и остатки мази из флакона все-таки вытекли на одну из подушек. Цинъюань прикрыл глаза и прислушался к себе. Кажется, теперь он наконец-то мог уснуть. *** — Выглядите отдохнувшим, Глава, — одобрительно заявил Му Цинфан, когда во второй половине дня Цинъюань все же вернулся на Цяньцао. — Постельный режим, как и советовал наш самый талантливый лекарь, — сдержанно улыбнулся мужчина. Постельный режим, а также все утро наедине с гребнем и собственным смущением. Но вот об этом никому знать не следовало.