Часть 1
21 мая 2020 г., 17:28
Эдмунду не спится.
Поднявшись, он выбирается из шатра, стараясь не разбудить брата. Лагерь спит, только где-то негромко кашляет часовой да ухает ночная птица. Тихо журчит вода в реке. На самом краю залитой лунным светом поляны, там, где уже начинаются деревья, медленно движется фигура Льва.
Эдмунд идет за ним, осторожно ступая, стараясь не хрустеть, но тот всё равно оборачивается с тихим стоном.
– Я рад побыть с другом в эту ночь… Но тебе не стоит быть здесь, Эдмунд. Тебе – особенно. – Аслан качает тяжелой головой. В глазах его блестят слезы – или то отсвет от костров лагеря?.. – Уходи.
Мягкая грива задевает щеку Эдмунда. Тот вздрагивает, будто ему отвесили пощечину, и качает головой в ответ, упрямо поджав губы. Его назвали другом после… после всего, и вот уж гонят прочь? Ни за что.
– Я не уйду, – говорит он тихо. – Я хочу быть с тобой. Хоть где.
И Лев понимает: не уйдет.
– Тогда хотя бы пообещай мне не соваться дальше этого камня, – устало говорит Аслан. Эдмунд кивает. На мгновение ему чудится странный колючий венок на львиной голове.
…Белые обнаженные руки. Алые губы на белом лице. Глухой звук натачиваемого каменного ножа.
Миг – и черты лица Джадис грубеют. Белизна сменяется плотным загаром, глубокие морщины пролегают на лбу и в складках рта. Подбородок темнеет, и Эдмунд не сразу понимает, что это борода. И белое платье обращается странной длинной одеждой – он видел такую в учебниках истории и… где-то еще.
В руке у мужчины нет ножа – поднятая его ладонь раскрыта. Он улыбается и указывает рукой куда-то, и от той улыбки Эдмунду страшнее, чем от яростных криков Джадис. Красный плащ стелется с плеч мужчины – верно, он важный человек в своем окружении. Нет никаких чудовищ, упырей и ведьм – людское море колышется под балконом, где стоит человек в красном. Многоголосый крик «Его!» подхватывает эхо. Эдмунд зажимает уши руками и зажмуривается.
Когда он открывает глаза, вокруг Каменного Стола по-прежнему толпятся чудовища, и на белом лице Джадис – алые всполохи от пляшущих факелов.
Он бы убежал, зарылся куда-нибудь, в распоследнюю крысиную нору, лишь бы не видеть происходящего. Но не может. Ноги будто обратились в камень – сами по себе, без помощи колдовского жезла. Эдмунд смотрит вниз, желая проверить, что те еще на месте – и видит не тощие коленки в коротких штанах, а взрослые сильные ноги. Откуда-то он знает, что эта укрывающая их тряпка, так похожая на девчачьи платья, называется хитон. И это мужская одежда.
Губы покалывает. Десятилетний мальчишка, целовавший только мать да пару раз – младшую сестру в приступе нежности, не знает, что поцелуи могут сжигать душу. И печать их – не всегда страсть и ласка. Дружеский знак может обернуться клеймом.
Падают со звоном серебряные монеты – одна за одной. Эдмунд не считает, но почему-то уверен: их ровно тридцать. Они падают, будто рушатся звезды с бархатного нарнийского неба, оставляя по себе лишь пустоту, скручивающую желудок. Пустоту, над которой никогда уже не взойдет солнце, не прорежется ни одна звезда, даже самая слабая и далекая.
Зачем ему небо без звезд? Зачем ему это серебро? Он не просил. Тридцать – это же так мало…
Падают монеты, будто скупая рука неохотно отсчитывает чью-то долю. Падают – и обращаются в желтые, зеленые, красные полупрозрачные куски, обсыпанные сахарной пудрой – белой, как снег. Падает на них сверху серебряная корона – ни звона, ни стука. Всё глушит вязкое и липкое.
«Чего бы тебе хотелось больше всего, сын Адама?»
Тридцать – это слишком много.
Губы уже не покалывает, а жжет. Так, что хочется сорвать с них кожу, лишь бы перебить это жжение. Где-то рядом журчит река, но даже ледяным водопадам, падающим с гор к северу, не охладить того огня.
Звук натачиваемого каменного ножа перебивают негромкие сосредоточенные удары. Будто кто-то забивает гвозди. Может, гномы работают в своих кузницах даже ночью?..
Только удары гномьих молотков веселые и звонкие. И еще ни один гном не вколачивал гвозди в живую плоть.
Кто же всё-таки толпится у Каменного Стола – чудовища или… люди? А кто он сам? На ногах, как и прежде, штаны до колен, и руки его собственные – маленькие, в цыпках, с надкусанными от волнения ногтями. Тогда почему он видел глазами того, поцеловавшего?
Потому что также обрек на смерть другого.
Он же не хотел… не знал… Да кто только придумал эту Тайную Магию с ее отвратительными законами?! Разве он, Эдмунд, стоит такого? Разве хоть кто-то – стоит?
В прозвучавший приговор он не поверил. Умереть в десять лет – ну как можно поверить в такое? Здесь какая-то ошибка, случайность. Дурная шутка. В сказках такого не бывает, это всем известно. Это глупо, совершенно нелепо и так бессмысленно!..
Так отчаянно страшно – до вспотевших ладоней, до отнявшегося языка, до бьющегося где-то в горле – не в груди даже – сердца. Не шутка.
Если ему досталась такая сказка, лучше бы не доставалось никакой.
Может, его и впрямь зацепило осколком зажигательной бомбы, как твердила испуганная мать, ругая за отлучки не ко времени. И всё это – фонарь, снег, ледяной дворец, Каменный Стол – ему лишь снится. Или он бредит – с ранеными такое бывает…
Кожу тянет от щипка. Какой-то неправильный сон. В нем боль слишком реальна.
Чужая боль. Того, кого она вовек не должна касаться. Почему в десятке шагов отсюда мучают… льва? человека? кого-то третьего? Да какая разница! Он ведь не сделал ничего дурного. Это несправедливо!
«Почему Британская Империя не может победить фашистов? У нас же такая сильная армия! – Обязательно победит, сынок. – Почему она не может это сделать сразу? Почему ты уходишь? Я не хочу, чтобы ты уходил!.. Ты обещал… Это нечестно! – Питер, успокой его. – Пусти, ты мне не отец! Ты ничего не можешь! Ты не можешь сделать так, чтобы он не уходил, не можешь остановить эти дурацкие самолеты – с чего я должен тебя слушаться? Да мне плевать, что ты старше. Мне вообще на всё теперь плевать!..»
«Эй! Вас трое, а он один. Это же нечестно. – А тебе больше всех надо, Пэвенси? Ты сам его дразнил, забыл? Так мы напомнить можем. – Ну… да, но не бил же. – А хочешь, мы и тебя побьем? – Н-не хочу…»
«Я люблю Лондон, а не какое-то там противное поместье! Почему я должен уезжать из своего города, из своего дома? Я не боюсь бомб. Ты же не боишься, мам? Почему ты остаешься, а я не могу? Это несправедливо. – Эдмунд, дорогой, жизнь вообще не очень справедлива. – Но… – Питер, успокой его».
Справедливости не бывает. Его убеждали в этом долго – и безуспешно. Но сейчас, глядя на занесенный Джадис нож, он готов признать: справедливости нет. Честности нет. Ничего хорошего нет в мире, где убивают… вот так.
Резко опускается рука Джадис. Вой чудовищ заглушает слабый вскрик.
Бессильно свешивается набок голова в колючем венке. Падает последняя, тридцатая монета – и наступает тишина. Более оглушительная, чем закладывающий уши свист бомб и последующий грохот взрывов.
Чудовища расходятся. Уходит и Джадис, бросив нож, – белое ее платье вновь полыхает ослепительно алым. Лишь тогда Эдмунд находит силы сделать шаг в сторону Каменного Стола. И еще один. И еще… Кажется – он идет к нему несколько часов.
Тело Аслана даже не успело остыть. Скатавшаяся и остриженная грива разбросана вокруг. На каменном ноже блестит кровь, почти черная без света унесенных чудовищами факелов.
– Прости, – беспомощно шепчет предатель. Ноги подкашиваются, будто по ним вновь стегнули обжигающим кнутом. – Он был безумно вкусный. Раньше папа приносил его в таких же коробках, на всех хватало, а потом... И Питер... я хотел, чтоб он не орал на меня, и... Я не хотел... такого. Я не знал...
Ах, что толку теперь в извинениях? Они не оживят умершего. Не ответят самому Эдмунду: что ему теперь делать с собственной жизнью, оплаченной такой ценой? Он вообще имеет право принять подобный дар?
Горло внезапно сдавливает так, что невозможно сделать и вдоха. Перед глазами стремительно темнеет, и в темноте этой он отчетливо слышит скрип дерева – и понимает, что ноги его не касаются земли.
Наваждение спадает быстро, но Эдмунд всё равно жадно глотает свежий ночной воздух, хватаясь руками за шею. Он уверен, что миг назад ее обвивала веревка.
Нет. Он не сможет… свести счеты с жизнью. Слишком страшно – даже сейчас. Слишком… несправедливо? О нет, только не это слово! Он ненавидит его. Этот фантом, миф, эту пустышку, которой не бывает даже в сказке. Зачем только люди ее вообще придумали? Зачем он сам пытался ее искать повсюду, каждый раз натыкаясь на упреки и смешки?
Пока не наткнулся на Джадис.
Небо на востоке светлеет, заметнее становится печальная недвижная морда Аслана в наморднике и холмы вдалеке. Но Эдмунд не обращает на это внимания, пронзенный внезапной мыслью. Джадис. Она же нападет на лагерь со всей своей ордой. Быть может, уже напала. А он сидит здесь и горюет над дурацкой своей судьбой, данной взаймы.
Там же Питер. И девчонки.
– Прости, – шепчет он напоследок мертвому Льву. Чуть не споткнувшись – отсидел ногу на камнях – выпрямляется и мчится что есть силы обратно в лагерь. Кажется, крики и лязг сражения доносятся даже сюда.
Ветки хлещут по лицу, корни и камни лезут под ноги. Нарния не благоволит к предателю. Но тридцать серебряных монет уже упали на землю, и каменный нож в засохшей крови, так какая теперь разница?
Как там лучше рубить мечом, если противник вдвое тебя выше?.. До шеи не дотянуться, значит, целить в живот или в ноги. Они с Питером шутки ради фехтовали в поместье мистера Керка, но никто не думал, что придется драться всерьез. Эдмунд читал про рыцарей, про то, сколько весит настоящий, боевой меч в паре со щитом. И сколько надо тренироваться, чтобы хотя бы держать их как положено. И пришел к логичному выводу, что браунинг круче.
Только у него совершенно нет времени. А пистолета – и подавно.
Что ж. В конце концов, битва – неплохая альтернатива удавке. Только бы девчонки ушли. И Питер… выжил. Иначе будет совсем неспра... О, проклятье! Почему после всего, что видел ночью, он всё еще верит в какую-то дурацкую справедливость?!
…Позади раздается оглушительный грохот и треск. Эдмунд не знает, что это раскалывается надвое Каменный Стол.
