Пончики и метемпсихоз

Это неебическое чудо, что каждое чертово утро они с братом идут на работу вместе, разъезжают на рабочей легковушке вместе, вместе пьют кофе в перерывах между делами и вместе их ведут. Генье казалось, что хера с два его прикрепят к старшему, ведь прежде, вроде как, было не положено — чтобы напарниками были родственники. Генья всегда не понимал это ограничение, потому что с годами службы, у скольких он действующих напарников не спрашивал, прежде совершенно незнакомые люди становятся братанами на всю жизнь. И, видимо, психологи при департаменте просекли это дело. Смешно. Санеми тычет ему пончиком под нос, потому что Генья второй день не жрет ничего на работе, а только и делает, что пялит на него. — Заебал. Не съешь — и я пихну тебе это в глотку сам. — Я отомщу, — спокойно заявил Генья, откидываясь в пассажирском сидении. Желудок предательски заурчал — дело шло к вечеру, а Генья только завтракал. Их половинчатая смена уже кончилась — они сегодня пашут всего полдня и благо, что от них сегодня хотели только пару пачек недоделанных документов. Генью это основательно заебало. Он глянул на брата, уложившего упакованный пончик на бардачок перед Геньей и теперь уже тихо-мирно попивающего кофе. Красивый. — Отомстишь?.. — сомнительно протянул старший. — Зачмокаешь меня до смерти, что ли? Санеми хохотнул, запрокидывая последние капли какого-то хер знает какого кофе с молоком (Генья в них не шарит совершенно, предпочитая чай) в глотку. Кадык притягательно так катается вдоль шеи, и Генья растянулся в хитрой улыбке. Благо, что они братья — никто и не подумает, что между ними творится что-то н е з д о р о в о е, за что напарников обычно и наверняка раскидывают по разным углам департамента. Если с родственными связями начальство примирилось, то со всякими штуками, от которых у сотрудников хуячат в башку гормоны — не очень. А у Геньи после тяжелого дня /очень/ они хуячат. Машина их уже давно у дома, просто они откровенно лентяйничают переползти из машины на его порог. Родителей еще нет, мелкие на учебе — можно было бы попользоваться положением, но младшего таращит от другой мысли. Какие тут нахер пончики. Он бесцеремонно кладет ладонь на мягкий еще братов пах, откровенно лапая, сминая плоть под тканью. Его прикалывает ловить момент, когда старший твердеет резко от геньиных внезапностей, и сейчас его, вон, торкнуло — что щеки красные-красные и последние капли кофе попали не в то горло. — Генья, блять!.. — Ну блядь. Но твоя же. — Тц. Ночных бабочек положено запирать на две недели, — он отставляет судорожно пустой стаканчик, который валится нахер к окошку и, наверное, слегка его пачкает совсем уж последними капельками кофе. Завтра Санеми будет ругаться, а сейчас он смиренно сидит и язвит, пока на это способен. — А сутенеров — пихать в тюрьму, — парирует Генья, чуть царапая через ткань мошонку. — Но мы оба все еще здесь. — И не дома. Генья, не дай ками нас увидят. — Ты серьезно, блять? Младший получает по губам, а старший — укус уже отвердевшей плоти через медленно мокнущую ткань формы. Генья чувствует, как Санеми вздрагивает и мужественно держится — дома на этом этапе он уже скулит. — Дома вымою рот с мылом, образцовый коп… Генья тактично промолчал о том, что дома ему вымоют рот не мылом, а языком. Ловкие геньины пальцы легко расстегивают тугой ремень на бедрах брата, хрустят металлической ширинкой, чуть стягивая штаны. Так, чтобы посвободнее было. А Санеми смотрит сверху вниз, палит румянец на щеках Геньи, давно ставший показателем не смущения, а возбуждения, и его слегка передергивает от горячих мурашек. Проще дать Генье сделать то, что он надумал. А Генья прекрасно знает, что недовольство Санеми — деланое, потому что мокрый хуй выдает его с потрохами. Он настойчиво покусывает через ткань головку, наслаждаясь тем, как палевно у брата напрягаются бедра. — Ты извращенец, отото. А в ответ Генья кусает покрепче — только уже твердый-твердый ствол, чтобы брат от переизбытка острых ощущений не кончил в трусы. А примерно такое было, в общей душевой участка — чего только не делает с людьми адреналин, даже с такими матерыми, как его любимый старший брат. Санеми грызет ребро ладони, и Генья всей кожей чувствует, какой громкий стон только что задержался в глотке старшего. Услышать бы… Долго мелкий не церемонится, стягивает резинку белья и тут же жадно обхватывает губами безбожно влажную головку члена. Генья бесконечно ловит языком солоноватый вкус с уретры, и это страшно ему льстит, отзываясь волнением в собственных штанах. Если дома они не продолжат, то точно займутся стиркой. И продолжат все-таки ночью. Санеми часто содрогается, и его член соскальзывает с губ младшего, проходясь по щеке. — Ты как улитка, только наоборот, — выдает Генья, кусая бритый лобок и нарочито недовольно хмуря брови. На деле — его это только радует. — Нахер пошел. — Иду, — и принимается послушно вылизывать ствол, хотя логичней было бы все-таки уже натянуть свою глотку. Только хочется потянуть немножко волнение. И Генья тянет кота за яйца — неспешно покусывая и нализывая братовы. Он откровенно хочет звук, и как-то поебать — в современном мире люди проходят мимо таких вещей, стараясь отвернуться куда-нибудь и поругать охамевших любовников. Никто и не подумает, что это те самые крутые участковые, которые ловят рискующую подохнуть на дороге малышню за шкирку. Никто и не решит подозревать в сладких стонах двух увлеченных друг другом братьев. Санеми тихо рычит, потому что совсем молчать становится сложно. Ему уже не терпится, а ведь мог бы, пока не потерял голову, откинуть сидение до упора и лечь — чтобы их точно не было видно. Генья подумал об этом краем сознания, но с хитрюще-довольным хлебалом промолчал, настойчиво посасывая головку — издевается и ждет, когда брат выдаст хоть еще какие-то звуки. А Санеми вредничает и хватает младшего за короткий ирокез, болезненно сжимая густые волосы. Генья рычит и в отместку царапается клыками, добиваясь долгожданного высокого звука. Довольный собой и братом, Генья вбирает член поглубже в рот, жмурясь от наслаждения и торжественно объявляя себе в уме, что отсасывать брату — это неебически охуенно. До посинения счастливого Генью выдают его нечаянные мычания, поглаживания свободной рукой напряженных бедер Санеми, и если б не ебаные штаны — он бы бездумно пихнул пальцы в его задницу, отделавшись только естественной смазкой с его же члена. Генья увлекается братом, как наркоманы — лютой химией. А Санеми под ним уже млеет и расслабляется, теряясь в ощущении горячего рта любимого отото и забывая, что вообще-то хотел сдерживать стоны. Генья ритмичен, скорость набирает сразу, ведь старший привык бросаться в крайности — либо они мучают друг друга до криков медленным и долгим сексом, либо долбятся, как кролики. Одинаково больно. Одинаково охуенно. Санеми исцарапал подлокотник и наверняка выдрал добрые клочки с неизменно густого и совершенно неуставного хохолка, который обычно Генья прячет под фуражкой. Санеми очень любит его волосы, охотно путается сейчас в мягких прядках ладонью, встречно толкаясь в рот младшего вновь напрягшимися бедрами — его уже потряхивает от тягучего наслаждения. Генья скулит и от удовольствия, и из солидарности — он обожает такого брата до потери крыши, когда все его язвительные шутки и бесконечные доебы до всех теряются где-то в горячем члене. Санеми медленно расслабляется, когда Генья — настойчиво досасывает всю сперму, словно сейчас высосет его всего нахер и не оставит ничего. В машине жарко — они дышат часто, жрут последний кислород, но окон не открывают. Похуй — хорошо терять последние мозги вот так, когда Санеми весь уже мягкий и податливый, а Генья — жмется щекой к его отходящему члену и почти по-кошачьи мурлычет. — Гребанная ты бестолочь. Я сейчас умру, а потом воскресну — и трахну. Без смазки. — Предлагаю пропустить этап со смертью, я этого не переживу. — Со мной сдохнешь, со мной воскреснешь. В густом воздухе салона разносится их усталый смех, и братья понимают, что бесконечно счастливы — будучи каждый день рядом, обоим кажется, что по друг другу они скучали много гребанных лет.