"Доктор Хаус": драбблы по картинкам и словам

— Чтобы они все провалились, идиоты, — выдохнул Хаус. С нескрываемой ненавистью помыл руки, швырнул полотенце в корзину с грязным бельём и прошествовал в гостиную. Плюхнулся в кресло и сидел, уставившись в противоположную стену. На стене висела большая фотография: скалистое побережье и маяк. Джим любил это фото. Когда-то, когда они с Хаусом ездили в гости к друзьям в Вегас — к тёзке Хауса и его Медведю — Джим восхитился фотографией, и ему тут же ее подарили. Прямо вот сняли со стены и подарили. И долго наперебой рассказывали об истории этого фото. — Ты бери, не стесняйся, — уговаривал Грэг Сандерс. — Это один наш знакомый снимал. Он фотограф. Знаменитость! Шон О’Коннел, слышал, может? Представляешь, до сих пор на пленку снимает. Это он специально для меня снимал, вот реально, сам так сказал. Потому что это норвежский маяк! Джим тогда подумал, что небось знаменитый фотограф скорее Гила знакомый, а не Сандерса: у Гила каких только не было знакомых, самых разных знаменитостей. Но как же без Сандерса-то? Так и увезли они это фото с собой. И повесили в гостиной. Джим наизусть помнил: маяк Линдеснес, крайняя южная точка континентальной Норвегии, самый старый из сохранившихся норвежских маяков. В начале девяностых он открылся для посещения, вот, видимо, знаменитый друг Гила и подсуетился: само по себе место просто завораживающее. Ну и про Сандерса с его норвежскими корнями, уж наверное, Гил всем своим знакомым уши прожужжал. А Гил тогда еще добавил: — Шон говорил, что до прошлого года маяк обслуживал смотритель. А теперь там новая радионавигационная система, и маяк работает в автоматическом режиме. — Работа мечты, — мрачно усмехнулся Хаус. — В смысле, смотрителем этим. Я бы пошёл, честное слово. Море, скалы, и ни одного идиота вокруг! — Что, даже Уилсона бы не взял? — влез с шуточкой Сандерс. — Я сказал — идиотов вокруг нет, — оборвал его Хаус. — А Уилсон не идиот. Джиму тогда стало так замирательно внутри, словно Хаус ему при всех в любви признался. А сейчас Джим принес в гостиную кофе и стоял, не смея никак себя обозначить. Хаус все сидел и смотрел на этот норвежский маяк. Фото было сделано вечером, и низкое тёмное небо резко контрастировало с тёплым оранжевым огнём маяка. — Работа мечты, — сказал Хаус, еле разжав зубы. — Чего бы только не отдал, чтобы стать там смотрителем. По крайней мере, выспался бы! Он обернулся к Джиму, и Джим заметил всё. И усталое лицо, и синяки под глазами, и следы на лбу и на щеках — от респиратора и очков. Смена двенадцать часов, в защитном костюме, и да, Джим прекрасно знал, каким вымотанным приходишь после такой смены. Хорошо ещё, сразу после выхода в чистую зону их обязывают мыться. Иначе домой приползёшь — и падаешь, какой там душ, в самом деле. Хаус ещё, конечно, в самом начале сказал, что ходить под себя все равно не будет, и чтобы с памперсами к нему не приставали! Джим тогда пошутил — мол, «почему же под себя? Ты же стоя будешь?» Кадди поставила их с Хаусом в разные смены. «Чтобы было кому кофе подавать», — мрачно пошутила она, подписывая график. — Ты все ещё мечтаешь работать смотрителем на маяке Линдеснес? — Джим сел в соседнее кресло и протянул Хаусу чашку с кофе. — И ты все ещё не передумал насчёт того, чтобы взять меня туда с собой? Я все ещё не идиот? Это было так непривычно Джиму, спрашивать о таком, но спросить захотелось. Очень. Хаус взял чашку, отхлебнул: — Нет, Уилсон, не передумал. В таком месте у меня рука отвалится дрочить в одиночку. Да и кофе ты варишь неплохой. Потом ещё отхлебнул. И сказал вдруг: — Спасибо. И Джим понял, что готов прямо сейчас ехать с Хаусом на этот маяк. Это и правда работа мечты, в самом деле.