Death Is the New Begining

Чимин нервно теребит рукава своего свитера, пока Дахён внимательно и медлительно просматривает его досье. Папка с его фотографией на первой странице довольно увесистая, пара файлов готовы выпасть. — Ну, что я могу сказать, — Дахён не доходит и до середины и захлопывает досье так, что Чимин вздрагивает. — За последние месяцы ты работал в нескольких отделах и… Чимин стонет и роняет голову на стол, громко ударяясь лбом, привлекая внимания Генриха за соседним столом. — Я знаю, прости! — он поднимает взгляд и смотрит на Дахён жалостливо из-под растрепавшейся челки. — Мне правда жаль, я не специально. Она вежливо, почти нежно, треплет его волосы, приободряя. Она привыкла, они все тут привыкли. — Всё в порядке, Чимин. Но дело в том, что всё не в порядке. Прошло уже восемь месяцев с момента его смерти и семь с тех пор, как его определи в Небесную канцелярию в качестве ангела, и всё это время он пытался найти своё призвание, но каждый раз это заканчивалось огромным провалом. Его выгнали из Департамента Ответа на Молитвы через три дня, потому что он увлекся и из самых лучших побуждений так много отвечал одному человеку из Бразилии, что тот решил, что он новый Пророк, имеет связь с Богом, и почти основал культ. Из Отдела Толкований Священных Писаний он был уволен за то, что, оформляя записи, перепутал Коран и Библию, что потенциально могло спровоцировать десятый крестовый поход в двадцать первом веке. В Отделе Отпущения Грехов он не задержался долго, потому что случайно даровал благословение и прощение серийному убийце, казненному на электрическом стуле, что вызвало огромную путаницу в Администрации Распределения Усопших, когда клерки из Ада не досчитались одного грешника. У него не сложилось в техотделе по изготовлению церковной утвари, в звукозаписывающей студии по созданию песнопений, не пошла в гору карьера секретаря апостола Варфоломея, а каких дел он натворил за ту неделю, что работал в Отделе Семи Добродетелей, — вспоминать страшно. И вся правда в том, что Чимин всегда был таким. Неловким недотепой, у которого всё вечно валилось из рук. Ему не доверяли кухню, технику, не оставляли вещи на хранение; всю свою жизнь он ломал, терял, забывал, путал — он нелепо жил и так же нелепо умер в двадцать четыре года, когда пытался помочь своим друзьям с переездом и его задавил насмерть выкатившийся из грузовика рояль, который он помогал выгружать. И теперь он здесь, продолжает лажать даже на Небесах. — Я безнадежен, Дахён, — говорит он. — Я ни на что не годен. Дахён качает головой. — Нет ни на что негодных людей, Чимин. Каждый в чем-нибудь хорош. — Но не я. — Нет, — она бросает на него строгий взгляд. Чимин закрывает рот и больше не спорит. — Чимин, мой хороший, я работаю в этом богом забытом месте — прости Господи — уже шестьсот лет, я повидала много разных кадров, но ни разу не встречала абсолютно бездарного человека. Чимин тяжело выдыхает и не отвечает ничего. Дахён включает свой компьютер и погружается в изучение биржи в поисках места, куда можно было бы снова попытаться пристроить Чимина, и ему ничего не остается, кроме как покорно ждать. Он осматривает офис, к которому уже успел привыкнуть за все те разы, что сидел на этом самом месте напротив Дахён и ждал нового распределения. Её стол всегда завален документацией, бумаг будто никогда не становится меньше. Соседний стол занимает Генрих, молчаливый, всегда в bluetooth-гарнитуре, но Чимин ни разу не видел, чтобы он с кем-то общался. Ёще в офисе работают Махика, она тоже занимается подбором кадров, и Давид, он, кажется, менеджер по связям с общественностью, и у него всегда дергается один глаз. В углу офиса стоит кулер с красным вином. — Я нашла! Бодрый голос Дёхен вырывает Чимина из потока мыслей. Она выглядит воодушевленной, но так она выглядит всегда, когда у неё есть новая идея. Дахён верит в Чимина каждый раз, сколько бы он ни продолжал возвращаться с документами об очередном увольнении. — Ты уверена, что — — Да, — обрывает она. — Абсолютно. Есть место, где ты точно ничего не испортишь, ведь там буквально нечего портить! И со всей присущей ей пылкостью, она достает штамп из ящика и бодро лепит жирную печать на новое резюме Чимина. Ему кажется, что он умирает во второй раз, когда видит: — Департамент Смерти?! — Да! — радость на её лице обратно пропорциональна ужасу на лице Чимина. — Как ты сможешь испортить то, что уже мертво? — Ну — — Вот именно! Чимин обреченно выдыхает. Не то чтобы у него есть выбор. — Куда? — уныло спрашивает он. — На лифте номер 5, два этажа вверх и триста этажей вправо. Дахён ободряюще улыбается, когда Чимин плетется к выходу из офиса. Он оборачивается, ловит её улыбку и все же улыбается в ответ. Его последний взгляд падает на Генриха, уставившегося в экран компьютера, не моргая. Его bluetooth-гарнитура всё так же молчит.

***

Департамент Смерти — немного прохладное и очень белое место. Чимин идёт по белым пустым коридорам, пока не добирается до белой приемной, где за белым столом его встречает одетый в белый костюм секретарь с белым безэмоциональным лицом. Чимин молча протягивает ему свое резюме с жирным черным штампом. Секретарь бросает взгляд на Чимина, затем на резюме, и снова на Чимина. Дважды кликает мышкой что-то в своем компьютере и бесцветно объявляет: — Присаживайтесь и ожидайте, пожалуйста. Чимин опускается на белый диван. Он не вполне ощущает течение времени в этом белом пространстве, ему кажется, что проходит либо вечность, либо пара минут, но он стесняется спросить. Когда у него начинает затекать нога, дверь распахивается и в приемной появляется мужчина, одетый в ярко-розовый костюм. Он смотрит прямо на Чимина, приспускает свои солнцезащитные очки, игриво стреляет глазами и спрашивает: — Новенький, ага? Чимин даже не успевает кивнуть. — Отлично! — мужчина дважды крутится на месте, определяя направление, и указывает на белую дверь, — нам туда. Пошли. Он уносится, и Чимин подрывается за ним. Белый секретарь даже не провожает их взглядом. У него рябит в глазах от того, как бодро парень перебирает своими ногами в розовых брюках на фоне белых стен. Чимин пытается не отставать, хочет что-нибудь спросить, но не знает, с чего начать, поэтому красноречиво молчит и тяжело дышит. К счастью, парень понимает его намек правильно. — Меня зовут Хосок, — его голос такой же яркий и не подходящий для этого белого места, как и его костюм. Чимин рядом подпрыгивает от неожиданности. — Но ты можешь называть меня Хоби. Я архангел. Чимину сразу хочется сказать что-нибудь уважительное. Он еще только стажер и до первого повышения до ангела ему ещё лет двести-триста, а с его навыками — все пятьсот. Дослужиться до архангела вообще вряд ли представится возможным. Но Хосок, кажется, совсем не обращает внимания на различия в их статусах и его не сильно волнует вся эта небесная иерархия. — Ты Чимин, верно? — Ага, — пыхтит он. Ноги начинают уставать. — Мы идём в Главный Смертельный Офис, я тебя там со всеми познакомлю, океюшки? Обычно обучение стажеров провожу я или Ада, но в твоем резюме написано, что ты проблемный, поэтому ты будешь проходить практику у самой Смерти, — Хосок бросает на Чимина веселый взгляд и подмигивает, — и что ты такого натворил, милашка? Чимин замечает впереди дверь, но это не приносит ему облегчения. Вот, к чему привела вся его непутевость, — теперь его задницей займется Смерть. Он начинает потеть. Главный Офис внутри, наконец-то, не белый. Это обычный просторный конференц-зал с широким столом в самом центре. Около стены Чимин находит стильный кожаный диван и присаживается, потому что от стресса у него дрожат ноги. Но тут же вскакивает, когда в офис кто-то входит прямо за ними. Девушка с длинными черными волосами, в черном костюме и мрачным смуглым лицом смотрит на него. Хосок сияет: — Знакомься, Ада. Моя напарница, архангел. Чимин потеет усерднее и мямлит «здравствуйте». Она кивает. Они стоят в тишине. Чимин смотрит на них, двух высших ангелов; Хосок, в его розовом костюме, улыбается, Ада, одетая в черное, выражает всем своим лицом полное ничего. Они смотрят на него. Чимин переживает, ковыряет заусеницу на большом пальце и нервно бегает взглядом по их лицам. Ада замечает это. Она приоткрывает полы своего пиджака, и Чимин видит там небольшую фляжку. — Ты беспокойный, — говорит она. — Коньячку? Хосок приободряется: — О, а можно и мне глоточек. Но в этот момент снова открывается дверь, и всё внимание Хоби переключается на вошедшего. Он улыбается ещё ярче. — Юнгез, — он обнимает молодого человека за плечи, даже чмокает его в щеку, не смущаясь чужого безэмоционального каменного лица. У этого парня уровень безразличия где-то на уровне Ады. — Юнгез, это Чимин. Он новенький, океюшки? Но у него какие-то проблемы, поэтому тебе придется самому заняться его обучением. Так Чимин узнает, что Смерть — это мужчина, немного выше его в росте, с такими же белыми, как все те коридоры, лицом и волосами, носом кнопочкой, носит длинное черное пальто и отзывается на Юнгез.

***

— Итак. Во-первых, — когда они остаются одни, Смерть (Юнгез) просит его присесть и начинает, — меня зовут Юнги. Во-вторых, почему в твоем резюме говорится, что тебе нужно особое внимание? Чимин мнется, ерзая на стуле. — Я вроде как устраивал катастрофу везде, где работал до этого. Юнги изгибает бровь. — Вы слышали про недавнюю пандемию? Это вроде как я случайно разбил пробирку в Микробиологической Небесной Лаборатории. Юнги даже присвистывает. — Что ж. Хорошо. Ладно. Чимину немного неуютно. Что в целом логично, потому что он в конференц-зале сидит на деловой встрече со Смертью. Юнги напротив него почти неподвижен, немногословен, не улыбчив. Напряжение в его плечах, ровной осанке, чуть прищуренных глазах передается и Чимину, который от этого только горбится, опускает голову и не знает, куда себя деть. — Твоя работа заключается в том, чтобы провожать души умерших на тот свет. Ну, точнее на этот. Ты понял. Чимин хочет уточнить, но Юнги его опережает: — Людям тяжело пересекать границу между миром живых и мертвых самостоятельно. Ты должен помочь им в этом. — И. это всё? Юнги пожимает плечами. — Да. Чимин хмурится. Звучит слишком просто и слишком сложно одновременно. — Есть какой-то подвох? — Людям сложно умирать. Они могут отказаться переходить границу. Могут спорить, угрожать, умолять, торговаться. — Но как я должен убедить их? Юнги снова просто пожимает плечами. — Не знаю. Придумай что-нибудь. — Что-то вы мне не помогаете. Юнги вдруг фыркает, Чимину сначала даже кажется, что ему послышалось. Но на белом лице Юнги и правда появляется маленькая улыбка, отчего оно теплеет. У Смерти милая, ободряющая улыбка, и Чимин незаметно для себя начинает успокаиваться. — Ты научишься в процессе. Только словами это невозможно объяснить. Начнешь с простого, хорошо? Чимин кивает. — Да. Да, хорошо. Как. как это — — Ты услышишь зов. Просто иди и окажешься там, где должен. Чимин кивает ещё раз. Это то, что он может сделать. Эта мягкая улыбка заставляет его верить, что он справится.

***

Чимин идет на звук детской колыбельной и монотонного гудения аппарата искусственного кровообращения, и это приводит его в больничную палату. Медсестры выключают аппаратуру, снимают капельницу и начинают уборку. Тихо, не суетливо. На постели лежит девочка, прелестная, будто спит. Но её маленький, такой же прелестный призрак, стоящий рядом с Чимином, намекает на другое. — Я умерла? — интересуется она. Чимин оглядывается в коридор, где доктор разговаривает с женщиной. Она плачет. — Я полагаю, да, — отвечает он. Ему немного неловко. — И как ты себя чувствуешь? Она пожимает плечами. — Мне больше не больно. Нормально. А что теперь? Чимин растеряно оглядывается по сторонам. Люди вокруг, не замечая их, продолжают свою работу, слышно чужие голоса, топот ног, плач, звон посуды и гул аппаратуры, но все это — мимо них. — Я не очень уверен… — А ты разве не ангел? Чимин слышит в её тоне командные нотки, ну и вот, к чему всё это привело: его отчитывает ребенок. Он берет себя в руки. — Да, — говорит он. — Ну, нет. Я не ангел. Пока. Но. Я знаю, что мы будем делать. Я знаю. Он присаживается на колени, и они наконец встречаются лицом к лицу. Девочка и правда прелестная. Щекастая, взгляд по-детски серьезный, губы недовольно поджаты, будто она недовольна некомпетенцией стажёра. Наверное, она бы уволила его, если могла. Чимин вдруг улыбается. — Как тебя зовут? — Лора. — Складочка между её бровей разглаживается. — Привет, Лора. Я Чимин. Она кивает, заинтересованная. — Ты и правда умерла, — его голос дрожит, но только на одно мгновение. — Теперь тебе нужно покинуть этот мир и уйти в другой. Я провожу тебя. Лора кивает снова. Она обдумывает его слова, серьезная и деловая, что-то работает в её головке, и в итоге она спрашивает: — А я попаду в ад или рай? Ну. Это деловой подход. Чимин ухмыляется. — Я не знаю этого. Есть поводы переживать? — Ну-у… — Лора отводит взгляд, перекатывается с пятки на пятку. — Я кинула песком в лицо Бобби на прошлой неделе, но это потому что он сломал мой грузовик! Чимин смеется. — Я не думаю, что за такое отправляют в ад, так что всё в порядке. Волнение уходит с её лица. Чимин не может удержаться, улыбается шире, и Лора аккуратно улыбается в ответ. — Есть ещё что-то, что тебя беспокоит? Лора снова задумывается. Она оглядывается вокруг, Чимин прослеживает её взгляд. Тело выносят, постель перестилают. Женщина в коридоре все так же плачет. Ей подносят стакан воды, её руки дрожат, когда она пытается пить. Медбрат помогает ей встать, и её уводят, наверное, оформить несколько документов. — Моей маме будет грустно? Чимин только несколько секунд размышляет — соврать или нет — но решает: — Да. Ей всегда будет грустно. — А что можно сделать? — Ничего. Чимин вглядывается в её лицо. Ему кажется, что она что-то понимает, но сама не может осознать, что. Это чувство простой детской интуиции, когда всё они видят, всё чувствуют, и мир для детей проще и понятнее, и нет ни шанса соврать ребенку. — Твоя мама никогда не перестанет горевать о тебе. Так устроены мамы. Лора молчит. Её милое лицо мрачнеет, губы кривятся, кажется, она готова заплакать, но почему-то сдерживает себя. Но она не злится, не ругается, не спорит. Лора поступает так, как могут поступать только дети: принимает реальность именно такой, какая она есть. — Но ты можешь присматривать за ней. Лора оживляется. — Да. Если направить заявку в Отдел Помощи Родным, можно послать им какую-нибудь маленькую помощь, — говорит Чимин. Он знает это, потому что работал в этом отделе до тех пор, пока не одобрил заявление на удачу в казино и чей-то дядя выиграл полмиллиона долларов, а это не такая уж и маленькая помощь. — Небольшое чудо, чтобы порадовать их. — Я буду её ангелом-хранителем? Там, где у Чимина сердце — по крайней мере там, где оно билось раньше — теплеет. Она не станет настоящим ангелом-хранителем, конечно, нет, но отвечает: — Да. Что-то вроде того. Теперь Лора выглядит спокойной. Готовой. Ни следа волнения и погубившей её болезни на круглом прелестном лице. Волосы растрепаны в её косичках. И это она сейчас успокаивает Чимина, это её взгляд говорит — всё хорошо, всё как должно быть. Чимин не вполне понимает, что должен делать, но этот взгляд приободряет его. Лора первая берет его за руку и ведёт за собой. Он следует за ней, и вот так они уходят. Палата остается пустой.

***

— С детьми проще всего, — говорит Хосок. Он сидит на столе, болтая ногами, и потягивает из фляжки, похожей на ту, что Ада хранит в кармане пиджака. Они встречают Чимина, когда он возвращается в Главный Смертельный Офис. Кажется, они беспокоились о нём. Хоби долго его расспрашивал и успокоился, когда убедился, что всё действительно прошло хорошо. Ада с каменным лицом сказала ему «Молодец». Теперь Чимин приходит в себя, развалившись на диване, и ждет Юнги. — Дети либо верят, что на том свете их ждут их умершие бабушки, дедушки или питомцы, либо им и так всё понятно. Чимин не понимает, Хосок просто в хорошем настроении или уже пьяненький. Но каким-то образом его присутствие успокаивает: Хоби суетливый, громкий и хаотичный, его идеально уравновешивает Ада с эмоциональным спектром как у камня, но у Чимина чувство, будто они желают ему только лучшего. Даже если ему нужно время, чтобы привыкнуть к ним, они хорошая компания. — А как ты умер? — вдруг интересуется Хосок. — А? — Я погиб в битве за Короля, — он довольно и пьяно хихикает, счастливо погружаясь в воспоминания о своей смерти. — Двенадцатый век, вот это времечко было. А Ада — — Шестнадцатый век. Чума, — бесцветно говорит она. — А ты? Они оба смотрят на Чимина, и он неловко почесывает затылок. — Меня рояль задавил. Его спасает появившийся в офисе Юнги. Первым делом его глаз цепляется за флягу в руках Хосока, затем за его пьяную улыбочку. Он даже ничего ему не говорит, сразу смотрит на Аду — Чимин видит, как встречаются их два абсолютно ничего не выражающих, почти пустых взгляда, будто два камня играют в гляделки, но каким-то образом они понимают друг друга. Ада кивает и встает. Ничего не говорит, бегло смотрит на Хосока и уходит, и Хоби, пританцовывая, следует за ней. Юнги присаживается рядом. — Как прошло? — спрашивает он. Чимин садится прямо, вдруг разволновавшись. Только когда Юнги спрашивает его, он понимает, в каком напряжении был все это время. Маленький ребенок умер. Её мать рыдала. У него не было выбора, кроме как забрать её. — Я… не знаю, — говорит он. Юнги усмехается. Его лицо больше не та бесцветная неподвижная маска. Теперь он улыбается, совсем немного, почти осторожно. Его взгляд оживает, теплеет. — Это нормально, — его голос звучит одобрительно. — Ты хорошо справился, на самом деле. Замечательно для первого раза. — Правда? Чимина ещё никогда так не хвалили, так давно не говорили, что он справился. В нём растет глупое радостное беспокойство, ему хочется, чтобы его похвалили ещё. Юнги, кажется, трудно дается выражение эмоций, он показывает меньше, чем думает, но он старается. Улыбка становится немного шире, он кивает. — Да. Так и есть. Чимин не сдерживает улыбки, широкой и довольной. Он смотрит на Юнги, неприлично счастливый, Юнги смотрит на него в ответ, и так проходит некоторое время, пока их не прерывает лай за дверью. Чимин вздрагивает. Юнги неловко кашляет и спешит встать, придает себе этот безразличный деловой вид. — В общем, да, — он прочищает горло. — Да. Продолжай так же. А я, эм, пойду. Надо разобраться, кто снова привёл собаку. И уходит раньше, чем Чимин успевает что-то сказать. Он бросает только «спасибопока», но дверь уже закрывается. Слышно много голосов, кто-то кричит, собака лает. Чимин остается один. Он отдыхает ещё немного, просто валяясь на диване. Успевает зайти в кафетерий, чтобы перекусить (блинчики в масле с сиропом такие вкусные — умереть можно), выпивает кофе и слышит новый зов.

***

Зов приводит его в квартиру. Свет выключен, за окном глубокая ночь. Один тусклый фонарь слабо освещает комнату, пахнет алкоголем и немного мочой. Чимин находит девушку, смирно сидящую на диване, в темноте он плохо видит её лицо. Ему хочется спросить, что случилось, но болтающееся на веревке под потолком тело намекает на некоторые выводы. Он не успевает даже как следует обдумать, что делать, злой, хрипловатый голос режет тишину. — Вот так, значит, да? Чимин многозначительно молчит, сбитый с толку. — Я убила себя, чтобы всё это закончилось. Но оказывается, ничего не заканчивается. Я тут, и я всё еще чувствую. Её фигура, сгорбившаяся, некрасивая слабо выделяется в темноте. Тело почти незаметно покачивается, едкий запах становится сильнее. Чимин делает шаг, но задевает бутылки на полу. Бутылки звенят, она вздрагивает, Чимин замирает. Между ними тихо, темно. Душно, тяжело. Звенит отчаянье. Он все-таки делает шаг вперед. Осторожный. Затем ещё один. Приближается медленно, будто к раненому зверю. Выставляет руки вперед, словно сдаваясь, смотри я безоружен, и аккуратно присаживается перед ней на колени. И когда может наконец-то рассмотреть её лицо, встречает колючий, опасливый взгляд, но в целом, ей плевать. Она раздавлена, и ей плевать на все, что он может сделать. Она не напрягается, не прячется, не отводит взгляд. Ей безразлично. — Как тебя зовут? — тихо спрашивает он. — Руби, — отрешенно, совсем не зло. Чимин зачем-то эхом повторяет: — Руби. Имя приятно ложится на язык. На вкус оно с перчинкой, горячее, будто маленькое пламя, но человек перед Чимином — потухший. — Я Чимин. — Что теперь? — почти перебивает она. Кто бы знал, что теперь. — Почему ты сделала это? Ничего не меняется в её лице от этого вопроса. — Я просто не хотела жить. Я… — она сбивается. — Это больно. Каждый день, каждый, всегда так больно. Жить — это больно. И… Голос срывается. Чимин беспомощно пытается помочь: — И? — И я просто хотела перестать чувствовать, — сбивчиво шепчет она. — Но я здесь и я чувствую, и — о боже, что мне делать? Это вообще может закончиться? Она смотрит на него так напуганно, отчаянно, и Чимин теряется, он не может найти, что ей сказать. — Тише, тише, — бесполезные утешения. Руби дрожит, он берет её руки в свои, надеясь утешить. Но её дрожь только передается ему. — Тише. Она не успокаивается, глаза блестят в темноте, подбородок трясется, будто она сейчас заплачет, но не пропускает ни капли, только горячее, сухое отчаяние. — Что… что теперь? Что я сделала? Как это все случилось… — Тише, — снова повторяет Чимин. Он сжимает крепче ее руки, пытаясь привести в чувство. — Это нормально, так бывает. — Да? — Да. — Его колени болят, упираясь в холодный твердый пол. Но он двигается ещё ближе, прячет её от остального мира и этой комнаты, смотрит прямо в глаза. — Так случается, ты просто устала. — Это сложно, правда, — жалко шепчет она, будто оправдываясь. — Да, жить сложно, — соглашается Чимин, разрешает хвататься за него, тянется ближе. — Иногда это невыносимо. Но это нормально, ты устала. Ты просто устала. Она кивает. — Да, да. Чимин берет в руки её лицо, заставляет унять дрожь. Смотрит прямо, твердо, но ласково, Руби успокаивается под этим взглядом, слушается его. — Но теперь всё закончилось, — шепчет он. — Посмотри. Ничего больше не имеет значения. Ты мертва. Теперь всё неважно. Руби скулит, будто побитый щенок, мотает головой, но Чимин держит её все так же крепко. — Да. Да, больше ничего не осталось. Теперь ты отдохнешь, тише. Тело в его руках дрожит, беспомощное, тяжелое, но он держит. Чимин держит её. Руби тяжело дышит, хрипит в его плечо. Её холодные пальцы цепляются за него, но Чимин продолжает утешать её, покачивая в своих объятиях словно ребенка, и нашептывает: всё хорошо, всё хорошо. теперь ты отдохнешь. Время течет мимо них, он не знает, сколько они так сидят. Приближается утро, светлеет. Яснее становятся очертания бутылок из-под алкоголя, разбросанной вокруг одежды, окоченевшего тела позади них, но Чимин не оборачивается, и не дает смотреть Руби. Теперь это всё — прошло. Она затихает. Редко вздрагивает, размеренее дышит. Чимин гладит её по грязным темным волосам. Проходит еще время, и еще, начинается новый день, но они так и остаются, сгорбившиеся, прячут лицо от мира вокруг и держатся друг за друга. Потом, когда Чимин отрывается от неё, помогает подняться и без слов ведет за собой, Руби идет за ним. С трудом передвигает ноги, Чимин поддерживает её, не дает упасть. И так они уходят.

***

В этот раз Ада предлагает флягу, и он не отказывается. Он неподвижно лежит, совсем без сил, прикрыв глаза. Даже не дергается, когда чувствует руку в своих волосах, мягко поглаживающую его. Он сразу почему-то знает, что это Юнги. Его тихое присутствие, осторожные утешающие прикосновения. — Ты правда хорошо справляешься. Чимину от этого ни горячо, ни холодно. Он устал, опустошен. Колени все еще помнят жесткость пола в той комнате. — Я слишком чувствительный, чтобы заниматься этим. Я не подхожу. — Именно поэтому ты и подходишь, — отвечает Юнги. — Ты так хорошо чувствуешь. Так понимаешь. Чимин тяжело вздыхает. Рука в его волосах не останавливается. Это успокаивает. — Это самое главное, понимаешь? — слышит он. — Поэтому многие не справляются с этой работой. Человека нельзя заставить, уговорить, упросить перейти границу, он должен понять, что теперь это его путь. А ты… тебе хочется доверять. Он приоткрывает глаза и находит, что Юнги смотрит на него. Мягко, чуть обеспокоенно. Чимину вдруг не хочется заставлять его переживать, поэтому он пытается улыбнуться, и это неожиданно получается лучше, чем он ожидал, когда Юнги продолжает смотреть на него так.

***

Чимин решает разобраться с этим быстро, так, будто срываешь пластырь. Поэтому выпаливает, не давая себе времени передумать: — Хоби, а как на Небесах относятся к служебным романам? Насколько Чимин волновался, прежде чем спросить об этом, настолько же Хосоку, кажется, плевать. Он занят тем, что потягивает свой Секс на пляже из трубочки, развалившись на офисном стуле и закинув ноги на стол. — Всем плевать, — лениво говорит он. Чимин не видит его взгляда из-за солнцезащитных очков. — Почему ты интересуешься? — Да так просто. Хоби приспускает свои очки и смотрит на Чимина с прищуром. — По тебе и так всё видно, Чимини. Не притворяйся. Чимин чувствует, как у него начинают потеть ладони. Не такой уж он и скрытный. И вот насколько он нелепый и непутевый: на единственной работе, где у него хоть что-то получалось, он испортил всё, влюбившись в начальство. И, чтобы упасть в грязь лицом поглубже, его босс, ко всему прочему, Смерть. И это так очевидно, и Хосок всё понял, и все теперь узнают всё. — Тоже втрескался в Аду, да? — А? Хосок качает головой, возвращаясь к коктейлю. — Не могут тебя винить, парень, — он тяжело вздыхает. — Такая женщина. Есть в ней что-то дикое, да? Что ж.

***

Большую часть времени, когда он не занят работой, Чимин проводит с Юнги или отдыхает. Ему всё ещё сложно даётся это дело, поэтому в перерывах он нуждается в спокойствии и утешении, которые Юнги находит для него. Он знакомится с другими сотрудниками. Лучше всего находит общий язык с Айхи, консультанткой по бальзамированию из соседнего отдела. Она немного ворчливая, последние пятьдесят лет были напряженными, потому что ей всё никак не удается уйти в отпуск, но Чимин находит путь к её сердцу своей миленькой улыбкой и очарованием. Он любит заходить к ней под конец рабочего дня, чтобы поболтать. Ей осталось всего два года до времени, когда она наконец-то поедет отдыхать на курорт на Мертвом море. Для сотрудников Департамента Смерти там бешеные скидки. Ещё ему не дают хандрить толпы собак. И Фрэнсис, в чьи обязанности входит забота о них. — Все псы попадают в рай, они действительно были правы, черт возьми — прости Господи, — как-то говорит он во время перерыва, когда Чимин составляет ему компанию за чашкой вина. Фрэнсис почти всегда уставший и покрыт собачьей слюной, и Чимин иногда помогает ему выгуливать собак. Он много говорит с Юнги. О жизни, смерти и душах, которым Чимин помогал переходить границу. Они также много молчат. Юнги действительно очень много работает, а Чимин ходит за ним хвостиком, потому что не может и не хочет оставаться один. Он пытается помогать, если получается, заполняет документы, бегает между отделами, проверяет почту и приносит Юнги кофе. Если не получается — просто находится рядом, молча наблюдает. Юнги никогда не против. Редко, но Юнги бывает совсем не в духе. Обычно так случается из-за собак, которые снова выходят из-под контроля, или после его деловых визитов в Ад, особенно после встреч с Сатаной. — Ничего удивительного, — объясняет ему Хосок, когда Чимин спрашивает его об этом однажды. — С этой женщиной не договориться. Да и жарко там, как в преисподней. В такие дни он пытается быть утешением для Юнги, таким же каким Юнги бывает для него в тяжелые моменты. Чимин постепенно учится. Иногда получается чуть лучше, иногда чуть хуже. Но, кажется, он задержится в этом Департаменте. Дахён там, в отделе кадров, не видела его уже два месяца. Она, наверное, в шоке. И даже если он немного влюбился в своего босса, какая разница? Юнги спокоен, терпелив, внимателен и, возможно, может быть, в редкие моменты — нежен. Чимин чувствует себя безопасно рядом с ним. Удивительно, но Департамент Смерти — не самое спокойное место. Здесь всегда дедлайны, спешка, безостановочно кто-то умирает, ещё и собаки постоянно грызут документацию. Когда Чимин нуждается в покое, он идёт к Юнги.

***

В этот раз он идет на зов и попадает в небольшую, не слишком опрятную, однокомнатную квартиру, в одной из не слишком опрятных многоэтажек не в самом престижном районе Нью Йорка, кажется. Ничего не обычного. Грязная посуда в раковине, холодный ужин на плите. — Я знаю, зачем ты здесь. Я никуда с тобой не пойду. Вот так вот сразу, значит, да. В старом продавленном кресле сидит немолодой мужчина и смотрит прямо на Чимина. Враждебно, вызывающе. Рядом на диване лежит его тело. Под головой удобно лежит подушка, одеяло прикрывает плечи. Наверное, он умер во сне. — Я никуда не пойду, — настойчиво повторяет он. — Я знаю, что попаду в Ад, я не пойду. Чимин привык к подобному, многие пугаются в первые мгновения. Он пытается возразить: — Почему сразу в А — — Я убил человека. — Тогда в Ад, да. Они некоторое время молчат. Мужчина сверлит его тяжелым взглядом, всем видом показывая, что врос в это кресло и не сдвинется с места. Чимин вздыхает. — Как вас зовут? — Брайн. И я никуда с тобой не пойду. — Я Чимин. — Я никуда с тобой не пойду, Чимин. Он игнорирует это. Подошва немного липнет к полу. Взгляду не за что зацепиться в этом непримечательном, заурядном местечке. Никаких фотографий или присутствия другого человека. Но надо с чего-то начать. Чимин подходит ближе, аккуратно присаживаясь на край дивана, умещаясь компактнее, чтобы не касаться мертвого тела на нем. Брайн напрягается, вжимается в спинку кресла сильнее, пытаясь отдалиться. Между ними метра три. — Давайте по порядку, — аккуратно произносит Чимин. — За что вы убили? — А за что убивают? — Секс, деньги, наркотики? Брайн усмехается. — Второе. Чимин кивает. — Хорошо, и что теперь? Собираетесь оставаться здесь вечно, сидеть в этом кресле рядом со своим телом? — Это лучше, чем Ад, — огрызается Брайн. — Это то же самое, — неожиданно для себя огрызается в ответ Чимин. Он вдруг злится. Такое редко случается, но есть что-то во всем этом — что-то, что выводит его из себя. Но он пытается взять себя в руки. — Послушайте. Мне жаль, что так получилось. — Что ты говоришь, — на лице Брайна появляется кривая усмешка, которая делает его усталое, серое лицо ещё более отталкивающим. — Тебе жаль? Что ты в этом понимаешь, ангелочек? — Мне действительно жаль, — с нажимом повторяет Чимин, сжимая зубы. — Я здесь не для того, чтобы осуждать вас, это не моя работа. Но… — Но? — Но вы должны быть готовы столкнуться с последствиями своих решений. Брайн молчит. Упрямо сложил руки на груди, не двигается. — Я… — Чимин подыскивает слова осторожно. — Я не думаю, что убийство даётся так просто, и — — Да. Да, это было, блять, трудно. — И поэтому мне жаль. Вы ведь не сделали это просто так? — Разумеется, — выплевывает Брайн. — Деньги и прочее дерьмо, и я просто не знал, что мне со всем этим делать. — И вы выбрали убить. Брайн злится. Но ему нечего ответить. — Вы ведь всегда знали, что это всё не пройдет так просто, да? — спрашивает Чимин. — Чему вы так сопротивляетесь теперь? — Я не хочу в Ад! — кричит Брайн. — Я не хочу в это место, я блять — — Вы жили хоть один день с тех пор, не думая о том, что вы сделали? — перебивает Чимин. — Нет, — ему и не нужно слышать ответ. — Это не оставило вас при жизни. Теперь вы умерли, и это не оставило вас и сейчас. Можете просидеть на этом кресле вечность, и это все равно никуда не уйдет. Это дерьмо будет с вами всегда, пока вы не разберетесь с ним. Выходит грубее, чем он хотел, что он так злится. Так злится на этого упрямого, неподатливого мужчину перед ним, достаточно сильного и своенравного, чтобы отнять чужую жизнь, и такого жалкого и трусливого, когда приходится столкнуться с последствиями. Он резко встаёт, сам не понимая, что собирается делать. В глазах Брайна появляется отчетливый испуг. Чимин подходит ближе, не щадя его, и твердо говорит: — Возьми себя в руки и покончи с этим. Или сиди здесь и мучайся от ожидания неизбежного вечно. Он выдерживает этот долгий, тяжелый взгляд, не отступается. У Брайна есть выбор: остаться в этой пустой, холодной квартире и мучиться страхом и неопределенностью, разглядывая плесень по углам, врастая в старое кресло, или наконец-то разобраться со всем, что он натворил, встретив последствия своих решений. Он уходит с Чимином.

***

Юнги и Чимин сбегают с вечеринки. Такое дело, но на Небесах обожают вечеринки. Стресс, переработки, непредсказуемый график работы — это всё утомляет, поэтому к корпоративам относятся серьезно. Сегодня празднуют Пасху. Иисус уже заглянул к ним полчаса назад буквально на пару минут, чтобы получить свои поздравления, и убежал, потому что в этот день он всегда нарасхват, все хотят увидеть его. Ещё несколько людей из других отделов поднимаются к ним на этаж, чтобы поболтать. Чимин так рад встретить Дахён, что они проводят час за баром, не прекращая разговаривать. Генрих рядом в своей bluetooth-гарнитуре, молча пьет один коктейль за другим. Дахён невероятно гордится им. Это невероятно. Всё это невероятно, и Чимин чувствует себя по-настоящему счастливым. Но спустя несколько часов, пары десятков знакомств, множества коктейлей он устает, ему хочется тишины. И его взгляд цепляется за Юнги, который уже смотрит на него с другого конца зала. Им даже не нужно говорить, чтобы понять друг друга. И вот они оказываются в пустующем офисе, прячась там и глупо хихикая от своей выходки. Вечеринка остается шуметь где-то вдалеке. Они не могут перестать улыбаться. Чимин улыбается, потому что любит улыбку Юнги — это редкое и поэтому ценное явление. Чимин так влюблен в него, и даже если это безответно, ему от этого не больно. Любовь к Юнги — это то самое чувство, которое не требует взаимности, чтобы приносить счастье. Достаточно только быть рядом и видеть эту улыбку. Так думает Чимин, пока Юнги не целует его. И, боже, поцелуи Юнги смертельны. Чимин не ждет и секунды, чтобы ответить ему. Он подается вперед, и Юнги цепляется за него крепче, увереннее. — Так хорошо? — шепчет Юнги, подталкивая его назад. — Да, хорошо, — Чимин обхватывает руками его лицо, не дает отстраниться и даже не замечает, когда его подхватывают под бедра и усаживают на стол. — Хорошо, Юнги. Руки Юнги остаются на его бедрах, его широкие горячие ладони именно там, где Чимин хочет чувствовать их. Он впервые сталкивается с таким Юнги — нетерпеливым, жадным, резким, и, может быть, всё это время ему хотелось того же, чего хотел Чимин. Юнги целует линию его челюсти, спускается ниже, но он не согласен, тянет обратно, только губы Юнги на его губах, всё остальное потом. Они не замечают Аду и Хосока в дверях до тех пор, пока Хоби не вздыхает слишком громко, привлекая к себе внимание. Чимин вздрагивает, пугается, что чужое присутствие заставит Юнги оттолкнуть его, начать оправдываться — что все не так, это не имеет значения, но Юнги не делает этого. Он смотрит растерянно, тяжело дышит, его губы распухшие и влажные, но он всё так же крепко держит Чимина в своих руках. Лицо Хосока выражает веселье, азарт, предвкушение, лицо Ады выражает ничего. — Я всем об этом расскажу, — говорит Хоби. — Даже не сомневайтесь, всем. — Хорошо, — просто отвечает Юнги. — Можешь заняться этим прямо сейчас. Проваливай. С пьяным и счастливым воплем Хосок исчезает. Ада смотрит на них ещё пару секунд — Чимину вдруг даже кажется, что сейчас уголок её губ поползет вверх в самой незаметной улыбке — но нет. Абсолютное, глубочайшее, невероятное, грандиозное безразличие. Она просто уходит вслед за Хосоком, оставляя их одних. Чимин начинает волноваться, но твердый спокойный взгляд Юнги возвращает его в реальность. — Всё хорошо, не волнуйся об этом, — успокаивающе говорит он, мягко поглаживая щёку Чимина. — Просто очередной повод для сплетен и веселья в Отделе, ничего особенного. — Да? Юнги ведёт пальцем вниз, задевает его нижнюю губу, проводит по ней, надавливает — тепло и мягко — и не удерживается от еще одного поцелуя. — Да. Вот так всё и случается. Потребовалось двадцать четыре года его нелепой жизни, затем такая же нелепая смерть и ещё ещё восемь месяцев провальных попыток где-нибудь пригодиться, чтобы оказаться здесь. Найти своё место. Там, где он незаменим, потому что, как и говорила Дахён, каждый где-нибудь нужен. Иногда это занимает чуть больше времени, но всё-таки. Чимин находит своё — и оно находит его тоже.