И тишина

      Чу Ваньнин лежит. Больше ничего не мешает ему растягиваться на кровати как угодно. В комнате идеально тихо, но, наверное, именно поэтому ему неуютно и тревожно. Он подумывает продолжить работать, раз уж ему настолько не спится, но помнит о том, как плохо ему бывает, если он спит меньше, чем привык.       Сигнал от защитного барьера в первое мгновение становится спасительным звуком, но уже спустя секунду Ваньнин понимает, что обязан снова идти смотреть, чем занимается Мо Жань. Не то чтобы он не желает на него смотреть, отнюдь, но он не может относиться к этому как к чему-то простому и повседневному. Даже обычное приветствие становится событием. Но приветствие, если проходит без сюрпризов, оставляет приятный отпечаток, а сейчас ему скорее всего предстоит снова ругаться. Как будто ему самому по душе выходить из себя. Он ведь снова поддастся желанию увидеть от Мо Жаня знак понимания или даже симпатии, а раз за разом разочаровываться утомляет.       Чу Ваньнин вдруг ловит себя на мысли о том, что называется страхом перед работой, и понимает, что не имеет никакого права ему поддаваться. Он встаёт с кровати и без суеты одевается.       Он уже догадывается, что примерно увидит, но старается не чувствовать этого странного раздражения или разочарования, заставляющего желать скрипеть зубами и ругаться заранее. Сперва необходимо взглянуть на ситуацию.       Что же он видит, открыв дверь?       Как двое его учеников сидят вместе на полу, ничего более предосудительного.       До тех пор, пока Ваньнин не замечает баночку с мазью рядом с Ши Мэем и сбитые, свободно завязанные одежды Мо Жаня, открывающие часть груди.       Однако лечение всё ещё не предосудительно.       Тем более мужчины мужчиной.       Насколько порочным надо быть человеком, чтобы предполагать нечто неприличное при виде проявления обычного участия?       Ваньнин чуть отворачивает голову, отводит взгляд и неосознанного гладит ноги сжавшимися в кулаки руками.       Желание ругаться сквозь сжатые зубы превращается в желание сдавленно рычать, Чу Ваньнин судорожно глубоко вдыхает, сопротивляясь сжимающемуся горлу. Как будто рыдать собрался, в самом деле. Пусть его душа плавится от безудержной яростной энергии, это нельзя поставить в вину ученикам. — Ничего, он не узнает. Мы тихо… — продолжает какой-то разговор Ши Мэй, и его рука быстро, но нежно скользит по запястью Мо Жаня, чтобы взять его ладонь.       Чу Ваньнин не удивлён и даже не так расстроен, как ожидал от себя, но упоминание себя заставляет его моментально среагировать. — Что «тихо»?       Почему-то до того, как он это произнёс, он думал, что секундное удовлетворение от эффектного явления себя ученикам стоит их испуганных взглядов.       Хотя их не избежать в любом случае.       Взгляд Чу Ваньнина возвращается к сцепленным рукам. Едва ли он в самой смелой фантазии посмеет взять Мо Жаня за руку. Тем более вот так: переплести пальцы и крепко держать, пока большой палец, кажется, немного поглаживает ладонь. — Ши Минцзин, Мо Вэйюй, вы очень смелые, — он ещё не уверен, что делать с учениками, но и молчать не считает допустимым. Если он их отчитает и отпустит, это же будет достаточным?       Чу Ваньнин всё время думает о послаблениях, но каждый раз вспоминает, что не хочет быть из тех ни на что не годных учителей, кто из-за подобных слабостей теряет авторитет в глазах учеников и уже никак не может чему-то учить их.       Да, надо назначить какое-нибудь небольшое наказание. — Учитель… — Ши Мэй и Мо Жань склоняются в поклоне. — В надводном павильоне Красных лотосов повсюду стоит магический барьер. Ты думал, что я не узнаю, если незваный гость проникнет внутрь? — Чу Ваньнин снова поддаётся тому же странному желанию покрасоваться. Когда же он научится его контролировать?       Сложно сказать, ведь только сам Чу Ваньнин знает об этой проблеме и может кое-как направлять себя к её решению, пока все окружающие, кажется, и не замечают, как это странно и почти неприемлемо. — Ученик понял свою ошибку! — кланяется Ши Мэй.       А Чу Ваньнин думает о том, что ему по душе эти и смиренные, и смелые слова, но скажи их Мо Жань, ему, кажется, понравилось бы куда сильнее. — Учитель, Ши Мэй пришёл только сменить мне бинты и уже собирался уходить, пожалуйста, не ругай его. — Учитель, собрат Мо к этому не имеет никакого отношения. Это ошибка твоего ученика. Ученик готов понести наказание.       Пока Чу Ваньнин отвлекается на пространные размышления, его ученики продолжают сходить с ума от волнения. Друг за друга, в первую очередь. Как будто, подай сейчас Чу Ваньнину зеркало, и ему доведётся увидеть в отражении мировое зло.       Он же ничего не делает, и даже почти не собирается. — Какое глубокое сострадание между соучениками, как трогательно. Выходит, что в этой комнате только я единственный злодей. — Учитель… — Мо Жань смотрит потерянно и почти нежно. Запоздало волнуется о его чувствах или просто боится? В любом случае раздражение это только подогревает. — …Не зови меня.       Чу Ваньнин не собирается давать ход тому разговору, который выведет его из себя. Он порывисто отворачивается, но успевает заметить, как тревога в глазах Мо Жаня сменяется неприязнью. Говорить он больше не хочет, ученики тоже молчат. Становится неловко, и никто не собирается нарушить тишину. Зачем Чу Ваньнин сюда пришёл? Он может отложить это. Нет, лучше и вовсе считать исчерпанным. Он качает головой в ответ на свои мысли и, забывшись, направляется к выходу, когда его дрогнувшим голосом окликает Ши Мэй.       Достаточно одного взгляда через плечо, чтобы увидеть, как покраснели его глаза. Сердце Чу Ваньнина сжимается. Он не хочет расстраивать его. Ни в чём не повинный юноша и так слишком часто замечает его отстранённость просто из-за глупой ревности. — Перепиши десять раз правила школы и возвращайся назад.       Как и собирался, небольшое, можно сказать, формальное наказание, соответствующее небольшому проступку. Мо Жань уже отбывает наказание, можно включить в него и сегодняшний проступок. И ещё несколько последующих, пожалуй… — Да… — послушно шепчет Ши Мэй.       Чу Ваньнин наконец снова поворачивается к ученикам и видит стоящего на коленях Мо Жаня и почему-то снова опускающегося на колени Ши Мэя. — Учитель, раны собрата Мо только-только зажили, прошу вас, не утруждайте его слишком сильно, — Ши Мэй снова принялся играть с терпением злого тирана по имени Чу Ваньнин. — Слишком много лишних слов. Ты ещё не уходишь?!       Как можно быть снисходительнее с учениками, когда те не оставляют шанса сделать этого добровольно, а не якобы в ответ на просьбу. С большим облегчением Чу Ваньнин пропускает вежливо простившегося Ши Мэя, покидающего библиотеку. И смотрит на Мо Жаня.       Тот, стоя на коленях, становится обезоруживающе прекрасным. Как благородный муж на покаянии. Или на пороге смерти, которую он примет за что-то великое. На самом деле он, конечно, шкодливый мальчишка, но это только позволяет ему чаще преклонять колени и радовать извращённого эстета, живущего внутри Чу Ваньнина. — Учитель, ученик ошибся. Ученик продолжит составлять каталог. — Если ты устал, иди домой, — слова, которые неизбежно повлекут за собой яркую реакцию, от которой не удастся не испытать раздражения, даются легко и просто. — Я не буду тебя задерживать.       Мо Жань пронзительно смотрит в глаза Ваньнину, очень пристально, как будто пытается вытянуть из него какую-то информацию. Взгляд прямой и исполненный силы.       Кем бы ни вырос этот ученик, человеком он будет видным. — Я не пойду, — отрезает Мо Жань, и Чу Ваньнин удивлённо моргает. Он слышит то, что ожидал услышать в последнюю очередь. Ему интересно, что происходит в буйной голове Мо Жаня, но не больше, чем приятно просто общаться и удивляться. Чу Ваньнин хочет широко улыбнуться, но сдерживается. Поборовшись с собой в тишине некоторое время, он быстро усмехается и разворачивается, чтобы уйти. — Хорошо, как хочешь, — говорит он напоследок.       Заснуть теперь ещё сложнее, чем раньше. Дрёма нисколько не разбирает, даже наоборот, душа возбуждённо трепещет, перебирая последние слова, сказанные друг другу им и Мо Жанем.       Чу Ваньнин садится за работу. Это полезнее, чем лежать и не заниматься ничем. За ночь он сможет сделать ещё несколько деталей. Пока Мо Жань составляет архив в соседнем здании.       Такая совместная работа куда лучше утреннего варианта. Не получится попасть в неловкую ситуацию и не надо позволять кому-то слишком долго находиться в доме.       И всё же слишком тихо, неприятно. Чу Ваньнин роняет руки, в которых держит инструменты, на колени и запрокидывает голову. Он решает послушать — попытаться расслышать что-нибудь на улице. И именно в эту секунду из библиотеки слышится грохот и скрип. Уронил что-то?       Чу Ваньнин на секунду закрывает глаза, поглаживает пальцем инструмент, а затем просто возвращается к работе, продолжая прислушиваться к редким звукам из библиотеки.       Вскоре его разбирает желание перебраться работать на кровать. Он знает, что его начинает клонить в сон, но откладывать недоделанную работу не любит, чувство незавершённости лишит покоя, даже если он будет валиться с ног от усталости. Скреплять детали можно и сидя на кровати, так что он устраивается на ней, снимает лишние одежды, накрывает ноги одеялом, привычно кидает уже не нужный, но зачем-то взятый с собой напильник на противоположную часть кровати, и методично скрепляет пазы откликающихся мерным щёлканьем деталей. За расслабляющей работой мысли получают волю.       Ваньнина не отпускает образ Мо Жаня на коленях, и он беспокоится. Конечно, он испытывает радость, потому что как учитель рад даже намёку на проявление силы уравновешенности в ученике, но только ли поэтому?       Ваньнин закрывает глаза и слышит: «Учитель, я готов». Воображаемый Мо Жань протягивает ему его же лозу.       Почему?!       Он же не сумасшедший, чтобы фантазировать о причинении боли!       Может быть, он просто хочет, чтобы, какими бы ни были обстоятельства, Мо Жань просто…       Ваньнин мотает головой. Ему вовсе не нужен всегда таскающийся за ним буйный юноша, он ценит собственное общество.       Снова защёлкали пазы стража.       Действительно, достаточно вспомнить все те случаи, когда Ваньнин просыпался и наслаждался спокойствием одиночества и мыслью, что никто не будет тревожить его. Или когда он головой погружён в работу, и любой человек вызывает в нём только раздражение. Разве что вечерами можно было бы…       Никуда не годится! О чём он думает?!       Руки становятся всё тяжелее, и Ваньнин уже не хочет поднимать их с кровати. Он закрепляет последнюю деталь, тратит последнее усилие, чтобы внимательно проверить работу, и падает спать прямо со стражем в обнимку.       Эти новые стражи будут раза в два толще Мо Жаня. «Получается, так бы вы обнимали меня, если бы меня было два!»       Как заклинатель, умеющий очищать разум при необходимости, он заглушает невыносимого Мо Жаня в голове.       Но даже забывшись сном, он не сбегает от назойливого мальчишки. Правда, теперь тот предстаёт перед ним статным мужем. — Учитель?       Ваньнин удивлённо глядит на широкую грудь, которую он обнимает. — Учитель? Чу Ваньнин? Эй, ты и правда крепко уснул.       Мужчина выбирается из объятий и нависает сверху. Он красивый. И он гневается. Ваньнин пытается лишить его превосходства — выбраться и напомнить, что его нельзя испугать, но у него перехватывает дыхание, а руки и ноги не слушаются его. — Ты неверное, неотёсанное, ничтожное ослиное копыто, ты признаёшь свою вину?       Ваньнин замирает перед праведным гневом. Ему уже не страшно — он просто хочет отдать свою судьбу в руки этого Мо Жаня. — Если ты молчишь, достопочтенный я посчитает, что ты признал вину! Ты совершил огромную ошибку, и этот достопочтенный, согласно закону, приговаривает тебя к наказанию рта! Евнух Лю! Немедленно исполни наказание!       Наказание рта! Тяжёлое и позорное, которое назначают самым падшим людям! Ваньнин чувствует, что это будет самым большим унижением в его жизни, но знает, что должен его принять! Только так он искупит вину! — Как прикажет Его Величество.       Это говорит кто-то из многолюдной толпы, окружившей Кровать Позора. Ваньнин за руки и ноги привязан к ней, а сверху всё ещё нависает Мо Жань. Он будет палачом.       Евнух Лю встаёт рядом с Кроватью и раскрывает Свиток Вины, такой большой, что его концы в обе стороны раскатываются до горизонта. Потому что вина Ваньнина велика, и он не получит искупления наказанием пока не услышит её вместе с огромной толпой.       Евнух Лю торжественно прочищает горло перед чтением. — Чу Ваньнин, ёб твою мать, во всём мире нет больше такой мелочной душонки.       Ваньнин задыхается от стыда. Он пытается открыть рот, чтобы оправдаться, но не может — за те годы, что зачитывалось его прегрешение, его губы ссохлись. Он видит свои сухие старческие руки, и его пожирает тоска из-за потерянных на эшафоте лет.       Он так поглощён сожалением об ушедшей половине жизни, что на основное наказание ему уже почти безразлично, но он всё равно трепещет, когда евнух объявляет его исполнение.       Мо Жань наклоняется и целует, разлепляя его губы.       Ваньнин распахивает глаза, вырываясь из безумного сна, и оказывается, что ужас положения ещё и в том, что прямо над ним сидит этот негодяй. — Что ты делаешь?       Ваньнин волнуется и злится куда сильнее, чем показал голосом. Он готов многое отдать за то, чтобы быть уверенным, что ничем не выдал содержание сна.       Несколько мгновений он осматривает кровать и Мо Жаня, пытаясь вернуть уму бодрость и проанализировать ситуацию. — Ученик… ученик убивает комаров, летающих вокруг учителя, — на щеках снова эти невозможные ямочки, а в глазах игривые искры. Какой абсурд. Ваньнин не знает, что чувствовать, и ему остаётся только выдохнуть: — Уходи.       Мо Жаня редко надо просить об этом дважды, а на сегодня исключение он уже исчерпал.       Ваньнин, окружённый звенящей тишиной, ещё долго пытается уснуть.