Аромат хризантем

      Свеча горела ровным ароматным пламенем. Если бы у неё была душа, то принадлежала бы она брошенному, покинутому всеми человеку. Свет её был никому не нужен. Днём. Как и тепло её было не нужно. Демонам, сидящим поодаль от неё. Смысла в ней не было.       Разве что… Наступит ночь, и какой-нибудь человек. Нет-нет, что мог забыть в таком месте человек? Скорее, какой-нибудь небожитель. Мог бы лёгкой, сонной поступью подойти к ней, протянуть закоченевшие тонкие пальцы рук, овитых белой лентой.       Если бы эта свеча имела душу, то тот, кому она принадлежала бы, почувствовал бы, что его тепло и свет необходимы кому-то и с благодарностью бы принял чужое неловкое тепло, которое ему совсем не нужно. Тогда, если бы эта свеча имела душу, тот, кому она принадлежала бы, уже не мог быть брошенным и покинутым. Разве можно чувствовать себя таким рядом с небожителем, который так нежно, по-цветочному улыбается?       Небезызвестный Эмин и тот забывал, что он оружие в осторожных ладонях, прижимающих к белым одеждам. А может, он не забывал, а вспоминал, что он не только оружие. Оружие становится оружием в руках людей. Но в этих руках он становился чем-то… Кем-то! Кем-то с детской, наивной душой.       Если бы у этой свечи была душа, то тот, кому она принадлежала бы, был бы счастлив согреть такие руки, был бы счастлив озарить светом такие губы, изогнутые в шёлковой, цвета бутонов вишни полуулыбке. Робко. Трепетно.       Но ночь нужно дождаться. Человеческий век краток. Свеча горит не вечно. И может догореть, не успев обрести смысл. Но догорать без смысла так мучительно и долгожданно. А если смысл обретён, то как быть? Кто-то скажет: «А какая разница? Умер — на этом всё. Что будет дальше — не твоё дело. Ты уже ничего не сможешь сделать, как ни старайся. Хоть режь себя. Хоть ползай по стёртым коленями прихожан полам храмов и бейся о холодные плиты у ног всевластных. Сгоришь, и на этом конец».       Хуа Чэн же не согласится. Он не был бы собой, если бы принял такой итог. «Умер? Ничего страшного. Свечу можно зажечь по новой. Законам физики придётся смириться с тем, что я слишком горяч».       Жаль, что свечи не могут так. Хорошо, что у этой свечи нет души. Жаль, что у этой свечи нет души.       — Забыл, как пишется «не забыть»? — он даже не смотрел на него.       — Я сейчас, — на крахмально белых штанах распускался чёрный цветок. По идее он должен был оказаться на бумаге и должен был стать иероглифом. Каким? Хуа Чэн отложил кисть от греха подальше. Что именно он хотел не забыть? — Так о чём ты там говорил?       Хэ Сюань намёк понял, но понять и ответить на него — вещи разные. Рука его потянулась за следующей булочкой. Крошки полетели на кисть. Хуа Чэн не мог быть уверен, что тот не специально. Высокие брови будто бы недоумённо изогнулись. Изменение было почти микроскопическим. К счастью, у Собирателя цветов под кровавым дождём зрение было как у телескопа: объектив, конечно, один, но оптическая сила, что надо.       — А о чём я говорил?       Из-за приоткрытой двери дунул ветерок. Крошки полетели на стильные штаны в цветочек Хуа Чэна. Демон поджал губы. Хэ Сюань пожал плечами. Йинь Чан поставила поднос на столик.       — Йинь Чан, думаю, господину Хэ на сегодня хватит.       Хэ Сюань попытался медленнее жевать, чтобы растянуть удовольствие. Хуа Чэн взял кисть. Большой палец потирал шероховатое древко.       Йинь Чан бесшумно упорхнула в глубины личной библиотеки Хуа Чэна.       Милая демонесса, положа руку на сердце, свою сущность не очень-то оправдывала. У Хуа Чэна она работала давно, но никаких, скажем так, подлых наклонностей за ней не водилось. В демонических кругах праведное поведение, сопровождающееся периодическим свершением добрых поступков, можно было считать уголовщиной. Однако работником она была хорошим, поэтому на публике градоначальник Хуа клятвенно всех заверял, что сия дама — ожесточённейшей души создание, на что Йинь Чан смущённо и благодарно улыбалась.       Йинь Чан являлась главной поющей демонессой, сопровождающей Хуа Чэна в Игорном Доме и других заведениях Призрачного города. Там, где появлялся градоначальник, всегда звучала красивая музыка, услаждающая слух демонов. Нежные, сильные и звонкие голоса шести девушек, во главе которых стояла Йинь Чан, переливались и в Доме Блаженства (потому что Хуа Чэн был меломаном, а наушники и плеер пока не изобрели).       Белоликая красавица вытянулась на носочках. Пальчики с аккуратными ногтями тянули за сухой и шершавый край книги. Глаза пробегались по показавшемуся из-за корешков названию, и Йинь Чан, не впечатлённая, возвращала сборник на место. Наконец, взору её предстала книга, название которой, по мнению девушки, было достаточно изящно и многообещающе, чтобы заинтересовать демонессу. Она поднесла сборник к лицу и вдохнула запах древней культуры.       — «Так чудесно пахнет... Это хризантемы?»       Йинь Чан направилась обратно к низкому столику, на ходу открывая содержание.       — Не понимаю, чем тебе не угодил твой отец?       — Да всем он мне не угодил! — Хуа Чэн зло чесал нос, не подозревая, что чешется он от того, что на нём краска, а краска на нём оттого, что он его чешет. Этот глупый замкнутый круг не придавал словам Хуа Чэна серьёзности и доказательности. А Хэ Сюань молчал как партизан. — Падлой он был.       — Родителей нужно уважать, — Хэ Сюань слизал крем с кисти и нравоучительно покачал указательным пальцем. — А матушка что?       Хуа Чэн неопределённо хмыкнул и развернулся к мольберту. Во взгляде сквозила лёгкая грусть.       Хэ Сюань не знал, зачем демон приволок мольберт. Писать можно и за столом. Тем более он не представлял, зачем ему краски. Не умеешь писать по-человечески — никакие цветовые тени не помогут. В свою защиту Хуа Чэн мог бы ответить, что у него тоже нет ответа на эти вопросы. И не солгал бы.       — У меня были замечательные родители. Я всегда чувствовал себя неудачником. Небезосновательно. Но моя матушка всегда говорила, — Хуа Чэн отметил про себя, что психологический портрет Черновода можно писать, исходя из его вкусовых предпочтений. Так, после сладкого Хэ Сюань становился разговорчивым, после рыбы любил понастальгировать, после солёного обращался самым внимательным слушателем. На пустой желудок он презрительно и надменно молчал. Сегодня он заседал в Доме Блаженства почти весь день, и желудок, в котором, точно находилась печать «сжатия тысячи ли», испробовал половину съестных запасов Непревзойдённого демона. Когда-нибудь градоначальник Хуа принесёт ему булочек, и Хэ Сюань поведает, где спрятал свой прах. — Моя милая, заботливая матушка гладила меня по голове. Вот так, — Хэ Сюань провёл по воздуху рукой. — И говорила, что я стану величайшим учёным. И потом улыбалась. Вот так, — Хэ Сюань не улыбался. Но, видимо, перед глазами у него стояла картина его улыбающейся матушки. Хуа Чэн вдруг заметил улыбку у него… во взгляде.       Запах хризантемы в воздухе.       Йинь Чан опустилась на широкую подушку, бережно подогнув полупрозрачные полы амарантового платья.       — Что будешь читать? — Хуа Чэн в очередной раз сменил кисть. Хэ Сюань хотел, но не говорил, что фиолетовые иероглифы будут плохо смотреться на бумаге для заметок.       — Стихотворения.       — Чьи?       — Не знаю.       В самом уголке лицевой стороны книги виднелся след частично выцветшей, частично стёршейся веками туши. Из едва заметных линий можно было догадаться, что имя автора оканчивается на «сюань» (玄).       — Красивые хоть? — Хуа Чэн поинтересовался… спросил просто так. Ему не интересно.       — «Вот уж не знаю, какие ещё хитроумные методы ты там собрался опробовать, чтобы отвлечь читателя от своего повергающего в ужас почерка. Но малиновая краска тебе всё равно не поможет».       — Сейчас и узнаем. Кхм-кхм, — Йинь Чан, похоже, нашла достойное слушателей стихотворение. Хэ Сюань побыстрее проглотил, что жевал, приготовившись вслушиваться. Даже если стихи не придутся ему по нраву, голос у девушки был столь мелодичен и чист, что демон наслаждался уже им.

Я видел сон, в котором ты Прибоем билась в дверь темницы. Я помню явь, в которой ты Мечтала с сыном не проститься. Я знаю страх в твоих глазах, Он обо мне, он бесконечен. Я понимаю, что не так — Я не с тобой, я изувечен. Не знаю, кто и почему Так посмеялся надо мною. Я непременно отыщу И покараю за прибои, Какими ты несла ко мне Свою обиду, боль и горечь. Я говорю это тебе, Считая сто вторую полночь… Я говорю это тебе В надежде: ты меня услышишь… … Я виделся с тобой во сне И понял: ты уже не дышишь…

      На стильных цветочно-белых штанах Хуа Чэна расцвёл ещё один цветок, теперь малиновый. Демон сменил кисть.       — «На что ты надеешься?!» — мог бы сказать Хэ Сюань, но отвлёкся на запах хризантем. Он думал, это Йинь Чан. Кажется, это были стихи… Это были стихи, знакомые ему… Хризантемы.       — Мне тоже мама снилась. Два раза, — Хуа Чэн поднял локоть на уровне лица. То ли он поправлял повязку на глазу, то ли убирал волосы, то ли попытался незаметно смахнуть слёзы. Нет, демоны не плачут. Но Хуа Чэн не раз доказывал, что он особенный. К тому же не пойман — не вор. — Точнее один раз. Второй я представил. Знаете, иногда что-нибудь снится такое, интересное или важное. А ты уже наполовину проснулся. Но тебе так хочется досмотреть этот сон, что ты начинаешь сам додумывать его. Мне это нужно было.       Хэ Сюань плеснул себе вина. Красного. Казалось, Хуа Чэн помешан на всём красном. Хэ Сюань поморщился и повернул голову: демон сосредоточенно водил кистью. Хуа Чэн прижался лбом к верхней части мольберта. Одна рука перекинута предплечьем через голову и мольберт, другая замерла, едва касаясь листа косточкой запястья и кончиком мизинца. Указательный и большой держали тонкую кисть и еле заметно подгинались, направляя её.       Хэ Сюань пригубил немного красного вина. Поморщился и повернул голову: жалкое зрелище. И вообще Хэ Сюань предпочитал белое вино.       Йинь Чан перестала листать страницы. Подобрала колени поближе. Разгладила платье. И подняла голову.       Хэ Сюань отставил фужер подальше. Запах хризантем перебил запах полусухого.

Оставляя берега родные позади, Я надеялся, что больше не вернусь. Ветер! Мести путь мне укажи, Одинокий и кровавый путь. Слышишь, Ветер? Это крик судьбы. Обманулась, сбыться не смогла. Но зато другая, та, твоя Вознеслась. Моя же — умерла. Страшно, Ветер? Что же ты затих? Разве ты не вечная стихия? Или притяжение Земли Стало для тебя неодолимо? Бойся, Ветер! Я сильней тебя! Бойся, Ветер! Я страшнее страха! Бойся, Ветер! Я сама Земля! Бойся! Я всегда был рядом… За твоей спиной, скрываясь от тебя…

      — Хэ Сюань, — голос Хуа Чэна звучал… не так, как хотелось бы. Подозрительно и с усмешкой. Он протянул кисти, — будь любезен.       Хэ Сюань отлип от стола. С сожалением. Йинь Чан зашелестела старой бумагой. Хризантемы. И ещё…       — Йинь Чан.       — Да?       — Твои духи с ароматом пионов?       — Да.       — Не знал этого, — Хэ Сюань аккуратно промыл очередную кисть. Вода плавно окрасилась в зелёный.       — «Зелёный-то тебе зачем?»       Хуа Чэн подул на мольберт:       — Месть — это нехорошо.       Хэ Сюань чуть повернул голову. Во взгляде его было: «И это ты говоришь?»       Хуа Чэн всё дул на мольберт и не смотрел по сторонам. Но добавил:       — Однако, хорошо, что я демон. А демоны нехорошие.       — «Как и я, господин мои-намёки-так-далеки-что-я-боюсь-ты-их-не-поймёшь-поэтому-тыкаю-ими-тебе-в-глаз».       — И всё-таки месть очень важна. Точнее многие могут сказать, что она бессмысленна. Если смотреть прямо, то нет. Кто-то причинил тебе вред. Разве не логично причинить вред в ответ? Это как наказать ребёнка за плохой поступок. Иначе не поймёт, что справедливость должна восторжествовать. Если посмотреть ещё глубже, то да. Часто так случается, что, свершив свою месть, человек не чувствует облегчение, или даже к нему приходит чувство вины за содеянное. Хотя, казалось бы, почему? Свершился справедливый суд. Так почему же страдает победивший? Может, дело в том, что справедливость не должна быть такой? Праведники говорят: «Возлюби ближнего своего», «дали по лбу, а ты закрой на это глаза». Справедливо ли? А впрочем, не стоит отвлекаться на это. Справедливость в данном случае — тема очень мутная, и рассматривать её объективно весьма сложно. Так вот, говоря о бессмысленности мести, люди подразумевают, что, свершив её, человек поймёт, что ему не стоило так поступать, захочет, чтобы всё было как прежде, да будет уже поздно. Как думаю я? В некоторых случаях она полезна. Причём не в том плане, что, скажем так, вернуть бумеранг страданий есть справедливость. А в том, что человек, не совершивший месть, не смирится с болью и не найдёт покоя. Зато человек, совершивший месть, почувствует, что ошибся, поймёт, что есть более важные вещи, чем месть. Такой человек по уровню волевому, духовному, сознательному будет выше мечтающего о мутной и субъективной справедливости.       Хэ Сюань вытер руки с заметным напряжением.       — А ты как думаешь, Хэ-сюн? — спросил Хуа Чэн, невинно хлопая ресницами в адрес друга и принимая чистые кисти.       Хэ Сюань разлёгся по столу и отвернулся от мольберта и его злосчастного осквернителя.       Третий случай был про него.       Ши Цинсюань так… раздражал его. Зачем так кривляться без конца? Зачем так бегать, будто за ним волки гонятся? Зачем, прости Господи, превращаться в женщину? Зачем так много болтать, когда в этом совсем нет надобности? Зачем вообще открывать рот, когда у тебя нет мозгов? Зачем возноситься, когда у тебя нет мозгов? Ладно, последний пункт был лишним, так не только Ши Цинсюань поступал. Хэ Сюань не мог простить ему свою судьбу. Но, если рассуждать по справедливости, Ши Цинсюань был неплохим богом. Хэ Сюань был умнее, а Ши Цинсюань — ближе к людям, что ли? И возможно, быть ближе к людям даже важнее первого. Хэ Сюань не мог упрекнуть того в невыполнении своих обязанностей. Не мог осудить и за надменность и бездушие.       В отличие от его брата. Лицо будто пронзило судорогой. Красное вино, взволнованное тёмной Ци демона, всплеснулось в фужере в опасной близости от прозрачного хрустального края. Кровь пролилась. Об этом он не пожалеет. Не имеет права.       Но Ши Цинсюань… В фужере был штиль. Ши Цинсюань его раздражал. Так раздражал. А сейчас не раздражает. В груди, в шее и в животе возникло неприятное тянущее чувство. Аж мурашки по коже могли бы быть. Но он же демон, хотя ощущение слишком сильное для мертвеца. Хэ Сюань долгое время считал, что это голод. Но ничто его не утоляло. Недавно он пришёл к выводу, что он… скучает. Как недавно? Хэ Сюань, лёжа на столе, скосил взгляд на Хуа Чэна: пыхтел, не покладая кистей. Давно. Но признал он это лишь несколько минут назад. Глаза уставились на почти догоревшую свечу.       Как ему хотелось, чтобы Ши Цинсюань его сейчас… пораздражал.       Хэ Сюань дал бы себе леща, но тогда пришлось бы вытащить руки из-под головы, а он так хорошо устроился. Не так, чтобы уснуть, но так, чтобы было приятно размышлять над своими поступками и мысленно тыкать себя лицом в самые крупные ошибки.       Хэ Сюань чуть развернулся в сторону демонов. Йинь Чан, тактично сидевшая в тишине и читавшая стихи, бросила взгляд в его сторону. Зашелестела бумага. Йинь Чан листала ближе к началу. Хризантемы…

В пустых словах я вижу суть души твоей. Ничтожно. Возможно, Что слеп не ты, а я. Как объяснить себе, Что я забыл Намеренно неосторожно. Я думаю не о тебе, Не о счастливых днях притворства. Стихи пишу я не тебе. «Вернись!» — молю я не тебя, А ты приходишь сном так просто; Как будто нет меж нами стен, Как будто я тебя не ранил, Как будто другом был тебе, Как будто верен я себе, Как будто я тебя оставил…

      — Словно разные люди писали, — Йинь Чан развернула книгу, дабы убедиться, что указано только одно имя.       С отвратительным скрипом Хуа Чэн двигал мольберт ближе к окну.       — «В руки взять не судьба».       — Разные не люди, — Хуа Чэн вертел мольберт и так, и эдак, а плечи его вопреки его стараниям загораживали свет, льющийся из окна, — а периоды жизни одного единственного человека.       Рука вновь протянула использованные кисти демону, но Хэ Сюань притворился слепым. Йинь Чан грациозно поднялась с подушки и взяла кисти. Амарантовое платье на мгновение закрыло собой демонов друг от друга. Когда девушка прошла, Хэ Сюань увидел, что самый позорный писарь в истории Китая смотрит на него, насмешливо щуря свой хитрый глаз.       — «Тоже мне всезнайка».       Хуа Чэн повертелся, хрустя поясничными позвонками:       — Как я и говорил. Наступил период сожаления о содеянном. Йинь Чан, подай уже этому несчастному еды. Помереть с голоду в Доме Блаженства, будучи мёртвым — я умру от позора, будучи мёртвым.       Йинь Чан сложила чистые кисти на подставку сбоку от Хуа Чэна. Дверь за девушкой закрылась.       Хэ Сюань мог передохнуть хотя бы минутку. Собирателю цветов под кровавым дождём ни к чему умничать, рассказывая Повелителю чёрных вод о том, что тот и так знает. Хуа Чэн дождётся возвращения Йинь Чан, чтобы у него был слушатель, который поймёт, о чём он говорит, но не поймёт, о ком он говорит.       Вошла Йинь Чан с подносом. Хэ Сюань выпрямился. Уголки губ чуть-чуть дёрнулись в подобии счастливой улыбки. Белая ледяная рука потянулась за пирожным. Пальцы аккуратно обхватили его по бокам, не задев крем. Хэ Сюань блаженно опустил веки и втянул в себя аромат свежей выпечки и её сладкой начинки.       Демонесса расправила одежды и тихонько присела на подушку. Зашелестела бумага.       Хуа Чэн смотрел на него с сомнением. Затем обмакнул кисть в белую краску и принялся добиваться на палитре персикового Крайола.       — Так вот насчёт этой… третьей стадии. Я назову это явление Синдром Сюаня, или сразу — Сюаньдром. Что думаешь, Хэ-сюн?       — Попробуй это написать.       — Ты!.. — Хуа Чэн выглядел подавленным. Это точно не Синдром Сюаня, потому что Хэ Сюаню не жаль. — Месть — это нехорошо, Хэ-сюн.       Йинь Чан перестала листать книгу. Хризантемы…

О нежный хризантемы аромат Написанного вскользь воспоминания, Переживи же тела увядание, Преодолей забвения закат. Ты жизни новой станешь предзнаменованием; Ни прошлого пустое подражание, Ни вечности безликое страдание Не будет строить для тебя преград. Открыв глаза спустя столетья ночи, Я обернусь познавшим суть вещей, И ты листами скажешь, между прочим: «Ты снова волен жить как человек». Однажды я раскрою книгу сердца, В которую вложил твой листопад; Студента Хэ душе позволь согреться, О нежный хризантемы аромат!

      Йинь Чан перевела осторожный взгляд на Хэ Сюаня.       — Я его не знаю.       — Я его знаю! — Хуа Чэн, стильные штаны которого было бы правильнее описать как цветные в белый просвет, источал непревзойдённое самодовольство.       — «Чтоб у тебя тремор начался».       Йинь Чан не оказалась дурочкой, какой Хэ Сюань в данный момент хотел её видеть. Она не только поняла, кто такой «студент Хэ», но и не подала виду, что поняла, дабы не заставлять чувствовать его совсем уж побитым. Хуа Чэн же муками совести в отношении кого-то (кроме Его Высочества наследного принца Сянь Лэ) не страдал, поэтому спросил напрямую:       — Почему хризантемы?       Наступило молчание. Хуа Чэн думал, демон выдерживает интригующую паузу. Хэ Сюань думал, хочет ли он отвечать. Но было поздно. Он съел уже шесть пирожных. Шесть очень сладких пирожных. Язык желал работать, а мозг дать себе волю. Хэ Сюаня понесло.       — Хризантемы росли во дворе моих родителей. Это были единственные цветы, которые там росли. Дом был всегда пропитан нежным запахом розовых, белых, амарантовых глубоко-пурпурных, светло-вишнёвых, бордово-фиолетовых, розовато-лавандовых, грушевых, горчичных, светлых жёлто-зелёных цветков. Когда я встретил девушку… которую полюбил, — Хэ Сюань замолк. Хуа Чэн мягко обмакнул кисть в другую краску и повернул палитру чистой стороной. Он внимательно смотрел на то, как с каждым мазком оттенки становятся всё бледнее и свежее. Он внимательно вслушивался в слова Хэ Сюаня. — Я срезал цветы у нас во дворе и дарил ей их на каждую встречу. Когда меня арестовали, я оказался в темнице. Сверху было окно, с решёткой. За ней росли хризантемы. Почва была плохой, безжизненной, пропитанной кровью, мочой и останками узников и стражников. Не знаю, кто посадил их там. Росли они только рядом с моим окном. Мне нравится думать, что это сделали для меня родители, — Хэ Сюаню пора садиться на диету, иначе однажды Хуа Чэн принесёт ему булочки, и он поведает, где спрятал свой прах. — Это аромат моей прошлой жизни. Говорят, прошлое нужно уметь отпускать. Может, когда-нибудь я смогу отпустить горечь. Но я не хочу это забывать. И нежный аромат хризантем я тоже не хочу забывать. И я не забуду, — Хэ Сюань кивнул. Хуа Чэн не смотрел на него, но тоже кивнул.       Хуа Чэн сложил кисти на подставку. Что-то определённо было не так. Он вспомнил: они с Хэ Сюанем обсуждали, что делать с их раздражающим подражателем. И он хотел записать: «Найти Ци Жуна». Но он это не записал. Хуа Чэн непонимающе вглядывался в любимые черты, которые он так старательно вырисовывал последние часы. В него будто кто-то вселился, а прямо сейчас… выселился. Демон мог бы положить руку на сердце и поклясться званием «Непревзойдённый», что он не специально, что он не осознавал, что делал и кого рисовал.       Хуа Чэн положил руки на мольберт и наклонился к портрету возлюбленного. КАК?.. он мог нарисовать его, не зная, что он его рисует.       Демон напористо и непонимающе вглядывался в мольберт. Хэ Сюань заподозрил неладное. Он обошёл художника и взглянул на бумагу: это определённо не было подробным конспектом их разговора о том, что делать с Ци Жуном.       — «Озабоченный».       — Озабоченный.       Хэ Сюань презрительно поджал губы, в глубине завидуя счастью влюблённого дурака-Хуа Чэна и твёрдо решая для себя поговорить с Ши Цинсюанем. Пусть пораздражает демона. Хэ Сюань вернулся за стол и продолжил самозабвенно вкушать пирожные, не смотря на застывшего Хуа Чэна.       Йинь Чан опустила голову и полистала книгу. К некоторым страницам были белой нитью пришиты тонкие длинные лепестки. Сухие и ароматные. Очень аккуратно. Большинство из них сыпалось от старости.       Йинь Чан украдкой взглянула на Хэ Сюаня. Она не знала, почему этот сборник находится в личной библиотеке Градоначальника Хуа. Однако она точно знала, что сейчас она положит книгу ровно на то место, откуда девушка её взяла. Она почитает демонам что-нибудь другое. Что-нибудь, что не будет подписано иероглифом «Сюань». Потом все разойдутся. Она сходит на рынок и купит хризантемы. Она подарит часть Господину Хэ, часть оставит у себя, часть заберёт с собой в библиотеку. Она подойдёт к той полке, возьмёт ту книгу и прочитает все-все стихи. А потом уберёт старые засушенные лепестки и пожелтевшие ломкие нити и пришьёт новыми белыми нитями свежие лепестки хризантем, источающих нежный аромат.