Почему стоило вернуться

— Что вы там говорите, дядя Александр Аркадиевич? Ничегошеньки не слышно, — она чуть охает оттого, что телега в этот раз как-то особенно резко подпрыгивает на высокой кочке узкой двуколейки. Шляпу приходится придерживать рукой. — Да говорю, барыня, вы как подснежник осенью — не вериться ажник чудно. Вот барин обрадуется, со счастья и раздобреет весь, что вы приехали. Он оборачивается к ней, отрывая взгляд от своей лошади и улыбается, как будто доброй родственнице. Его грубые руки разжимают кнут, покойно лежащий на коленях, почти сливаясь с вытертыми черными штанами. — Ой не ругайтесь, Александр Аркадиевич, добрый он, ну поругивает вас, да за дело. За пьянство, между прочим. А так, добрый, добрый… — Ну вам виднее, барыня Асия Миколаевна. Мы люди простые, лишь бы оброк не повышали, а там чай проживем. Да я и в дом не вхож, простые мы люди, простые деревенские, — раздобрила его девчушка, хотя и не хотел признавать этого крестьянин. Давненько барин на него разругался, как жена его заболела, а он запил — вызвал к себе и ругал последними словами. И больше был Шура не в почете, хотя видный человек на деревне, столярничает, на ярмарку частенько ездит приторговывать. Барин забыл, а она ишь помнит, даже по отцу называет, как дворовых. Чудная. — Ничего нового не случилось в уезде нашем или в губернии? Так уж не терпится новостей послушать, как воздухом подышать, — оборачивалась она к крестьянину. — Что вы такого от меня хотите, я в этом силы не имею. Дуло страшное по ноябрю, да с недели две дождя не было, много дворов по губернии погорело. А еслей вы про слухи какие, это к бабам нашим надо, я в этом не знаток, все больше по хозяйственному. Для нас, как говорит ваш племянник, Асия Миколаевна, все это «высокие слишком материи», — он улыбается уголками губ, да, засмущавшись, не вступает больше в разговор. А она закрывает глаза и наслаждается таким богатым воздухом — все больше в нем терпкого запаха травы на выпасе и ячменя молодого, чуть с примесью настолько большого количества трав, что ведущей не различишь. Мимо так быстро проносятся пашни, «лесополосы», как называл свое европейское нововведение дядя, речка где-то вдалеке. Она так любила убегать и купаться в ней летом, маленькой еще. Вообще везде любила бегать, особой разницы на самом деле не видела, гуляя с дворовыми, чем заразила дворянских ребят всего уезда и страшные вызывала скандалы, даже собирались писать ее отцу в Петербург возмущенные родители. Но тетушка ее защищала, называя больной и непутевой, мол матушка ее странная была, вот и дочка тоже, все скидывала на плохую «поганую» наследственность. И все сходило с рук маленькой девочке, со временем и помещики перестали воспринимать ее всерьез, только посмеивались. То на пасху принесут яиц крашенных, так их дети на кухне у Олениных и красили вместе с дворней, пришли в перепачканном платье, на другой раз в ободранные все в ажине, с черными руками и черными зубами. «Да, есть чего доброго вспомнить, там вон на пристани с Федькой и дядь Архипом Елисеевичем ловили окуней», — думала она, смотря с деревянного моста на реку и вспоминая детство. Федьку было жалко, она о нем слышала, что служил в Польше, потом в Москву перебрался, нажил какую-то высокородную козу — так и называла, потому что хорошего про нее ни раз не слышала. Он писал ей пару раз, спрашивая совета зимой прошлой, что влюбился в купеческую дочь, да так сильно, что дня без нее прожить не может. Драма. Ася Николаевна знала его отца и знала, что развод грозит ему ужасающим скандалом с обмороками, криками и прочим антуражем, обыкновенным для этого семейства в подобных ситуациях. Вот бы он приехал, хоть на месяцок, поболтали бы ночами всласть под садовыми яблонями, может и наладилось бы у него, может и жизнь бы началась. Да чего уж говорить. Показались те самые яблони, телега подъезжала к родному селу. Мы позволим себе не упоминать координат, таковых по стране огромной разбросанно бесконечное множество, разнящихся разве характером хозяев, да породой рыб из местной реки. Дядя ее Петр Николаевич владел этой местностью по наследству, с юности, упершись как баран на том, что служить не будет не дня на поганое это государство, останется на ужас всем знакомым без чина, извел родителей, поехал учится в Петербург и решил жить своим трудом. И как вернулся, так ни разу не покидал губернии их, сам заводя хозяйство, приводя его в вид приличный, при упоминании Петербурга только плевался, да велел закладывать на охоту или рыбалку для душевного успокоения. А отец ее ударился в карьеру гражданскую, осел в Петербурге и, не имея времени и особенного интереса заниматься дочкой, отослал спокойно к брату. Свои дети не разделяли нонконформизма Петра Николаевича и оба поступили служить на Черноморский флот, впрочем, он ничего им никогда не навязывал. Там сейчас и служат, ни имущества, ни семьи пока не наживши, домой в отпуск не спешат. Вот и была у них маленькая Ася, единственная девочка, отдушина, «похожая, хоть портрет пиши, на бабушку». — Ну барыня, вас до крылечку или тут сойдете, мне налево поворачивати? — Ой засмотрелась-засмотрелась, нет, благодарю покорно, Александр Аркадиевич. Я сама дойду, поезжайте по делам. Передавайте искренний привет семье своей, Светлане Александровне особый, передайте, что как хлопоты улягутся — свидимся. Отвечал дядя Шура, уже про себя представляя счастливое лицо Светланы, которая тут же вся как перед смотринами начнет суетится и ждать Асию Миколаевну. А «барыня», вытащив из остатков сена в углу телеги свой нехитрый чемоданчик, глубоко вдохнула, спрыгнула с высокого края телеги и, отряхнув юбки, пошла в сторону усадьбы. Потрескавшаяся кожаная ручка приятно тянула вниз, чемоданчик был ее маленькой гордостью, потому что цветы, на нем гладью вышитые были как будто особенно удачные, хотя вышивки у нее всегда выходили из рук вон плохо. То иголка колола, то слезы сами собой лились из глаз в полумраке у зимнего оконца. Перестать глубоко вдыхать этот воздух не было возможности, он настолько разительно отличался от затхлого духа узких петербургских улиц с их вечными канавками и канавами, водостоками, мокрыми зонтами и мокрыми плечами прохожих. В это воздухе было солнце, да не просто солнце, которое, например, жарит бедных солдат на параде, а полутемное, через ветки, через облака. Длинная хвойная аллея заканчивалась, а усадьба приобретала детали, совсем не изменившиеся. «Сегодня среда, — припоминала Асия Николаевна, значит дядя поехал в город, наносить обычные еженедельные визиты знакомым и по очередному поводу ругаться в жандармерию, или в управу, или бог знает куда еще. До позднего вечера его и ждать не стоит. А тетушка за счетами в кабинете.» Она улыбнулась, вспоминая о родных, погружаясь снова в маленькие обстоятельства своей прежней жизни. Парадные двери естественно оказались открыты настежь по причине ужасной жары, в доме никого, дяди не было, а Татьяна Алексеевна вполне обходилась без дворовых. Ася, поставив чемоданчик у порога, развязала бант более для декора, но держащий летнюю шляпу и та спала сзади на шею. Она почувствовала себя маленьким воренком, проникнувши в дом. Летние легкие туфли почти не цокали, но она все равно отчаянно старалась удержаться на цыпочках, поднимаясь по лестнице. Руки сжимали перила, когда она, быстро осмотрев коридор, нашла взглядом открытую в кабинет дверь. Оттуда по полу разливалось солнце. — Матушка! — крикнула она, бесшумно ступая внутрь. Посыпались бухгалтерские листы на пол и на стол, посыпались слова и вопросы. Когда тетушка наконец пришла в себя она быстренько перекрестила девушку и крепко обняла, как и всегда чуть приподнимаясь на носках. Ася с удовольствием смотрела на нее, на ее морщинку между бровями, обсыпанную веснушками шею, утыкаясь в нее носом. Проходит только два дня и уже прием, уже бал, танцы и аншлаг. Да и эти несчастных два дня полные в визитах и хлопотах, никто не хочет оставить ее одну, никто не выпускает просто побродить у реки, а хлопот и говорить страшно как много. Понимает, что уже прошло три дня, как она вернулась домой и половина вечера, когда давала прием, когда Александра Алексеевна — тщеславная дама из семейства Олениных, которая всегда слушала кто как говорит и сама любила вмешиваться в частные беседы — обратилась к ней. — Асия Николаевна, какое совпадение, даже не верится, бывает ли такое! Так уж ты стала на отца похожа, даже смотреть страшно, точно он сам передо мной стоит и смотрит как будто проникает в самую суть мыслей, — обращалась к ней хорошая тетушкина приятельница, всегда к Асе относившаяся, как к брошенной, к неправильной, — только вот бежевый тебе совсем не к лицу, щеки как в лихорадке. Только не дай мне уверится, не больна ли ты? — с таким будто бы живейшим участием спрашивала она. И, как бы не было в тягость, Асе приходилось поддерживать беседу и искусственное состояние благожелательности. Если раньше для нее это была игра, то теперь только тянуло поскорее отвязаться, а, когда в голове мелькала мысль о том, сколько пересудов вызовет любой ее ответ, так совсем становилось душно и тошно. Агния Николаевна смотрела прямо на нее, но на самом деле сквозь — на залу, полную знакомых лиц. — Совершенно нет, Александра Алексеевна. Как можно, в Петербурге совершенно не к месту болеть, да и у нас тоже все времени нет. Вот давеча как стала бумаги об имении разбирать, подати смотреть да закупку прошлогоднюю, так и до ночи, до ночи. А ведь как не перепроверишь! Тетушке финансы да счета тяжко даются, зрение совсем испортилось, а дядюшка Петр Николаевич опять одно мероприятие затеял, ну да вы его и сами знаете. Нужно проверить да сверить… — и так она могла говорить очень долго, смотря как опускаются губы у собеседницы. Лучшее средство от человека — развести огромную тяжелую скуку с тоненькой примесью змеиной завести. Муж ее никогда не отличался хозяйственным характером и одно судился за свою драгоценную рощицу. Скоро глаза ее начали бегать, найдя предлог более менее основательный, она с многословной оговоркой ушла в другой конец залы. Ася провела рукой по любимому роялю Татьяны Алексеевны, из которого еще будет звучать в этот вечер сладостная музыка, от которой Ася уносилась далеко-далеко на улицу, к реке и потом вверх на небо, насыщая свое воображение. В детстве она очень любила, когда тетушка играла, и сейчас ничуть не слабее ее сердце дрожало в предвкушении. Вечер переваливал за половину, она всласть наболталась со всеми знакомыми, пресытившись новостями и участием к ней самой. Хотя дядюшка и вынужден был позвать многих, к кому она относилась с неприязнью, но хороших знакомых у него таки было больше. Кроме этого, многие польстили им визитом с губернского их города, да из мещан, к нем душа ее лежала более. Выглядело это скопление в важных фраках из чиновников и, как модно стало говорить, «предпринимателей» презабавно — старалось показаться важными, в силе и дядюшка над ними подшучивал. Они совсем скоро разъедутся и останутся толико из соседних имений. За этими мыслями стояла около окна, как ей почудился топот. И кого только принесло, да и за полночь скоро? Рука сама потянулась к оконной ставне, чуть прикрытой. Но в блеске свечей через стекло она не могла ничего различить. Кажется, топот стих. Но инородный шум усилился кратно буквально через минуту. Она заметила первой, не занятая разговором, потом тетушка по лицу вошедшей Настасьи еще и раньше, чем заскрипели старые ставни парадной. И тут же запустился механизм как метроном вихрь мыслей о возможных напастях, которые сулила ночь. — Барин, можно ли… — Настасья не договорила, бросив увещевания на полуслове, лицо ее было собрано и недовольно. — Алексей Игнатьевич, нужно вас! Срочно, ждать не может, поедемте со мной, — резко бросил почти только что вошедший человек. Темные волосы влажные от пота, а на лбу испарина. Вместе с распахнутыми дверями впустили прохладу со двора, тем тоньше казалась белая рубаха гостя с белыми как голыми плечами, на которых недоставало сюртука или хоть халата. — Арсений Алексеевич, ба! вы ли? — воскликнул доктор, не зная хвататься за платье, сердце или голову от испуга. — Да скорее, на силу лошадь загнал! Татьяна Алексеевна, не посчитайте за невежество, что врываюсь. Прошу, слово даю честью офицера, дайте лошадь, боюсь не поспеть, — метнул он взгляд на хозяйку, у которой почти вырвалось распоряжение закладывать, сразу она смекнула, что пока будут возится упустят. — Настасья, беги сей час же, вели лошадь немедленно. Сливку вели, — она только договаривала, а Настасья уже сбегала с порога. — Да что же ты делаешь! Что с матерью творишь! Давеча… — местный лекарь Алексей Игнатьевич, только третий год у них в уезде практикующий, только обжившийся в местном мире, ожил. Но договорить, естественно не дали. — Поедемте! В этой фразе и в этом взгляде было столько горячей резкости, что слово упало камнем. Доктор охая и дрожа — он опасался верховой езды и избегал чужих извозчиков — вышел, оставив залу в тишине. Тишина быстро растрескалась и все разом начали разговаривать. Но Ася тихо вышла за ними, встав за вторыми дверями в передней, чтоб не растревожить и не помешать. Доктор и Арсений Алексеевич не переговаривались, только последний натянул сюртук батюшки, да и то насилу, потому что Настасья ругалась страшно, уповая на тетушку и конюха, суетившихся здесь же. Вся она сжалась в одну струну, жадно смотря не него как будто он с того света воротился. Чувствовала себя приведением, второстепенной ролью в театре, только подкрепляющий чужой сюжет. Вернулась тетушка в залу, сообщая крохи новых вестей, ушел крестьянин, а она, незамеченная, вышла из-за двери. Стянув теплый пуховый платок с близкой кушетки, вышла в ночь. Внутри волновалась кровь, да так, что вернутся не было возможности. По пути Ася встретила возвращавшуюся Настасью и увещевала ее сказать тетушке, ежели спросит, что она ушла к себе еще до того. Все равно в суматохе никто не хватится. За домами виднелся темный лес, она минула парадный подъезд, вышла на аллею, где только что пронесся топот. Ходила, ничего не видя. Думала, переваривая в себе. Бывают люди злые, от природы непутевые с тяжелым спесивым характером, как в желчи захлебывающиеся. И это всегда было про него. Да только вот раньше она считала себя особенной, в детстве думала, что может его по-дружески наставлять, что добрый он, только упертый. Иллюзии всегда болезненны. Он оказался так похож на отца, что даже страшно. Взгляд не резал, он давил чернотой, подавлял прямотой. Такой же резкий и горящий пожаром, но не за любовь, дружбу, поэзию и чистое творчество. За другое он горел. Руки сами впились в волосы, распуская модную к празднику прическу. И больше всего болело оттого, что не имела она ясности. Слухами земля полнилась — пока он исчез, пропал из разговоров, из писем, поздравлений, упоминаний, как и не было. Пока и не должно было ждать беды. В этот момент Ася разрешила себе его забыть или заставила.

***

Молодой барин шел поутру через ближнюю часть сада, солнце более не румянило лица и не красило светлых стен усадьбы, как когда он переговаривал с негласным главой общины, Семеном Ивановичем, потчуя его свежими пирогами и гостинцами, с Кавказа привезенными. Легкий ветерок шелестел листьями и чуть шевелил скатерть на легком садовом столе. Это был добрый, но суровый как медведь человек, который быстро расположился к Арсению Алексеевичу, старого барина, отца он всегда недолюбливал. По всем видно было, что крестьянин он крепкий и человек зажиточный, хозяйственный, да к тому же про него хорошо говорили дворовые девки. Дело было трудное, опасное даже по меркам времени, но к общему решению пришли. Семен Иванович отправился домой, а барин стал собираться к Осемским. Он был в приподнятом настроении, что поймал Семена Ивановича с сыном младшим на рыбалке и смог переговорить без лишних ушей, видит бог, утром и дело спорится. Арсений переменил рубашку, умылся с ледяного рукомойника у кухни, перебранившись с Галкой, чем поднял ей настрой после вчерашнего тревожного вечера и утренней возни с пирогами. Узнал что доктор рано поутру отправился в город, оставив лаконичную записку с рекомендациями по уходу за больной. Вытирая последние ледяные капли с рук, Арсений прошел двором, не входя в комнаты, чтобы не нарушать покой матери — строго по рекомендациям в записке. И раньше, и сегодня она болезненно воспринимала, когда они с отцом ругались. Чем меньше оставалось в отношениях между ними мира и эфемерного «благополучия», тем более часто она болела. Злоба на родителя, сидевшая в нем с вечернего большого скандала перегорала угольями. Ночью он пропал, если верить дворне — кутить дня на три. А Арсений все думал о приеме у Петра Николаевича Осемского. Уж слишком многолюдно было у них в гостиной для простого званного вечера. Что за смысл мог скрываться за этим мероприятием? Что за повод? С Осемскими его связывали самые нежные воспоминания. Не будь таких тяжких нездоровых обстоятельств его сегодняшнего приезда, он, без каких-либо сомнений, остался бы у них на весь вечер и за разговорами и шутками провел бы полночи, задержавшись и в маленькой гостевой «для своих». Как и многие из их уезда, по детству он любил играть с их дочерью Асей Николаевной. Хотя даже не проглядывалось в их компании неформального «главаря». Осемские никогда не были против неспокойной толпы детей в доме. Так что, совершенно перемешавшись с крестьянской ребятней, они все лето проводили в саду, на кухне, за аллей и на реке. И сами Осемские были чудесные люди — дядя любил поболтать и по-рассказывать истории из городских тяжб и с ярмарки, на которую любил сам ездить, тетушка любила играть, только редко садилась за практику, возится в саду, рассказывала о деревьях. Это всегда вспоминал Арсений с особенной памятной теплотой за сердцем. И собственное место там занимала Ася, но по-другому. Началось все с обыкновенной зимней истории, аккурат перед пятнадцатилетием, после святок он заболел тяжкой простудой. Или бог был милостив к их краям или умеренный теплый климат тому заслугою, но до смерти болели не часто. В ту зиму Ася стала заходить к ним чаще, пересекая на лошади версты разделявшие их имения. Она часто читала ему, или принесет с собой бумаги и давай вместе сочинять вирши и рассказики, да так они смеялись, что матушка спешила выпроводить ее, чтоб не нарушать покой больного. С той поры они по особенно трепетному сблизились, всегда делились переживаниями, и в день его отъезда в полк она насилу заставляла себя не плакать. Никак не мог он отделаться от ощущения, что видел ее там в гостиной. Понял что все равно сердце останется неспокойным, пока не решит этой посильной задачи. После порешал поехать к Осемским, тем более нужен был совет и подсобление от Петра Николаевича как от знающего бюрократию человека. Собравши гостинцев, он отправился. Миновали дома их деревни, сады и ближние нивы, повернув за большой осиновой рощицей выравнялись на реку, скоро показалась большое село Осемских и знакомая подъездная аллея. Было в ней что-то старинное и роскошное, но по-тихому без блеска подражания. Сама природа хозяина Петра Николаевича не терпела пустого подражания, об чем он часто подшучивал над знакомыми чиновниками, похожими друг на друга не только в департаменте, но и на званном обеде. Солнце не спеша, переваливало через зенит, когда он послал слугу известить хозяев о его приезде. Таки формальные визиты за редким исключением бывают очень приятны. — Настасья, доброго утра. Пошли за Петром Николаевичем, еще не уехали никуда по делам? — Утро доброго, Арсений Николаевич. А вы все также педантичны, — сходит с крыльца хозяин, полностью одетый для поездки в город, только без любимой на английский манер кепки, которую он держал в руках, — Благодарствую-благодарствую, лошадь можете отдать Настасье, а сюртук в дом занесете. Татьяна Алексеевна как раз чай пьют. — Доброго утра, Петр Николаевич, как вы поживаете. Все ругаетесь с городовым, да в суде? — Таков наш удел, сегодня право хотел в мой дальний хутор заехать, посмотреть как там моя рыба на разведении поживает, скоро сезон. Важно, чтоб все было готово и убрано. Вы не стесняйтесь, Татьяна Алексеевна будет очень счастлива, если вы зайдете, после вчерашнего бог знает что передумала. Я вернусь после обеда и мы всласть с тобой потолкуем, и все слухи про отпуск ты мне разъяснишь, будь в этом уверен. Ася тоже будет рада тебя видеть. так что заходи. — Не введите в заблуждение, неужели и Асия Николаевна приехали, — сердце его замерло, а разум не осмыслял услышанного. — На днях, на днях. Только она захворала после вчерашнего, еще спит, да и проспит, наверное до после обеда, — от этих слов нетерпение еще больше завладело Арсением, он понял что не высидит за чаем до вечера, весь изведется. — Давайте я с вами, Петр Николаевич, на хутор. У меня есть к вам серьезный неотлагательный разговор. Минул день, зарделся вечер, наполненный запахами сада, ранней крупной черешни, вишни шпанки которая только подходила на варенье, которое запасали больше для себя у Осемских. Ася шла по саду, спускаясь с обрывистого берега реки. По правую руку зеленела озером рожь. Подол платья надувался от ветра, брался как будто рябью. — Асия Николаевна, вы здесь? — позвал ее знакомый голос, как в ступоре она не могла обернутся. — Здесь, идите к дальнему спуску, — отвечала она, остановившись и присев на пригорок. — Как давно я вас не видел, вы еще более похорошели, — улыбаясь, подходил Арсений Алексеевич. — Зачем вы приехали? — Я хочу отпустить заложенных отцом крестьян и продать землю. Ваш батюшка обещал подсобить. — И что же дальше? — Как бог укажет. Из полка я ушел в отставку, но меня забранили последними словами, — он чуть улыбнулся на этом моменте, — и дали только отпуск. Что у вас в Петербурге. — Отец был не очень рад моему приезду. Когда он понял, что языки мне стали даваться хорошо, наказал вернутся обратно «на лето», пообещал выписать хороших книг. — Вас даже не пытались женить в Петербурге? — он остро улыбнулся, на что она немного невесело улыбнулась в ответ. — Пытались, только я никак не женилась. — Это в вашем духе, — он отнял взгляд с реки и посмотрел на ее лицо — И что же дальше вы собираетесь делать, какова ваша судьба? — Судьба моя звездный иней, — Арсений указал рукой на почти посиневшее небо, — хотели бы вы побывать в Европе? — он жестом остановил ее, — кажется да, вам всегда была интересна Италия, когда наши прелестные девушки сходили с ума по Парижу. Я прав? — Вы совершенно правы. Даже если хочу, мне как девушке суждено остаться в этом имении, при этом это будет лучший из исходов. — Это не так. Что вы все-таки думаете об Италии? — Я все вам ответила. Они посидели некоторое время в молчании, наблюдая за рябью на воде. Не дождавшись согласия или аргументов, Арсений ушел. Скоро Ася услышала как прощались с ним у парадных, как почти бесшумно он ушел, прискакав на лошади, он намеренно решил возвращаться пешим. Она проследила его фигуру, пока та не скрылась за начавшейся рощей. Ася устала думать и сопротивляться судьбе, которую ей не хотелось избирать. Сидела и заставляла себя верит в то, что ему она точно безразлична, что стоит связать свою жизнь с ним, тут же он потеряет интерес, предастся идеям, умозаключениям, борьбе, о которой много читал по юности, а после Кавказа проникся страстно. И все равно ей не верилось, не было здесь хоть какого-то соответствия стандарту.

***

Она бежит, сама, не замечая расстояния, не замечая, как рвет в лохмотья подол платья, как скидывает воздушную шерстяную шаль. Бежит по высокой пыльной траве выпаса, напрямик и напролом, не видя ям, колючек. Рот часто размыкается, а губы ловят полный вечерней росы воздух. Буквально ощущается, что это ее последний шанс, крайний момент — или она сейчас все исправляет, или никак, все кончено, все умрет. И в голове ее ни одной мысли, как это сделать, и даже обращать на это внимание она не видит смысла, просто лишь бы успеть. В какой-то момент, легкие тканевые летние туфли ее подводят. Тело теряет равновесие и падает резко, неуклюже на траву. Она лежит и вдыхает воздух высоко поднимающейся грудью. Голые плечи пачкаются о росу, поднимаются, увлекаемые грудной клеткой. Шелковая лента, державшая сзади корсет давно развязалась, распустилась — ничего не мешает ей дышать. Руки сами тянуться к лицу, закрывают глаза, пока разум настойчиво борется с глубинным желанием их разодрать. Нет, она не плачет, слишком уж нрав гордый, каменный. Только тяжело через зубы воет, желая, чтобы прямо сейчас и в этом момент на нее упало небо, а звезды острыми краями впились в тело. Глупая. Какая ты глупая. Когда же ты уже начнешь следить за своими словами, неблагодарная. Замечать, а не надумывать. Проходит долгих полторы минуты и она слышит шаги. приближающийся человек шумит высокой травой, гнет люцерну, чтобы скорее дойти. — Кто там? с вами все хорошо сударыня? мне кажется я слышал вскрик, — говорит он еще издали. — Арсений Алексеевич, я ошиблась! Не обижайтесь право на мою холодность, это чертово самолюбие когда-нибудь меня сгубит. — Господи, вы упали, Ася Николаевна, как же так возможно. Он подал ей руку, но быстро поняв, что таки, видимо, она ушиблась, сам присел, помогая ей подняться или хотя бы присесть. — Скажите хотя бы, что вы не ненавидите меня, — сказала она прерывающимся голосом, много вдыхая после спешки — Я вас не ненавижу. Что же стряслось? — он весь обратился во внимание. В этот момента она приблизилась к нему, чуть задевая плечом его легкую рубашку, позволяя почувствовать тепло своего тела. Ася запустила пальцы в его волосы, тут же отпуская, улыбаясь робко, что-то было в ее взгляде извиняющиеся и решительное одновременно. Он первый потянулся к ее губам, преодолевая глупую робость и условность. Да, его любовь не была такой же распаляющей как в юности, настолько выжигающей, что он даже не решался говорить об этом. Сейчас Арсений был холодным, но от этого только более утвержденным в своем чувстве, пронеся его через тяготы и несправедливость судьбы. Их губы соприкоснулись, он провел языком по ее тонким, но настолько желанным устам. Руки ее потянусь к его рукам, не переставая дрожать сжимали его пальцы. Когда наслаждение, ни коим разом не сравнимое не с одними известными им стихами, достигло пика, она чуть отстранилась. — Я поеду. Я буду с тобой. Мы вместе поедим в Италию, — решимость в ее глазах горела вопреки тьме ночи. — Даже несмотря на мои убеждения? Эта жизнь может не быть безопасной, — он аккуратно еще раз коснулся ее руки, боясь показаться сухим и оттолкнуть, нарушить доверие. — Будь уверен, я разделю с тобой эти убеждения.