Пазл

Одесса. Август сорок четвёртого. (Наполненный слезами до отказа, неожиданными встречами и неизмеримым счастьем). Золотой лунный свет бьётся в шторы полумёртвым мотыльком, скользит по подоконнику и бликует в чайно-зелёных глазах. Света стоит напротив – такая непривычно/неизменно красивая, нежная и призрачная. В нежно-голубом платье и легком мандраже. Глазами ввинчивается в пол, стараясь собрать клочья разорванных мыслей в кучу. Тонкой шалью обнимает плечи темнота. Он целует аккуратно в висок, прижимая к себе, медленно вдыхая ее волосы и невесомые прикосновения. Отклеивается Света от мужа с трудом. Ладошками комкает подол платья и прикусывает губы, блаженно улыбаясь. – Вань, мне надо сказать тебе что-то очень важное, – лучится радостью, – я сейчас. Рокотов не хочет отпускать ни на секунду – настойчиво тянет ее за запястья к себе. Елагина смеётся, совершенно неожиданно и подло целует в губы; убегает, воспользовавшись моментом. Возвращается с плоской деревянной коробочкой. На гнущихся ногах подходит к окну и дрожащей рукой протягивает ему потрёпанный конверт оттуда. Иван смотрит на свою жену в упор, пытаясь найти ответ в её черноморских. В ответ лишь загадочно шепчет: «открой». Рокотов заторможенно распечатывает конверт и достает содержимое – три фотографии. На первой – он сам, на фоне октябрьского Харькова. На второй – неизвестный маленький мальчик в шортиках и сандалях, с деревянной саблей в руке. А на следующей фотографии новорождённый ребёнок, смиренно спящий в кроватке. – Что это? – перебирая руками все три фотокарточки. Категорически ничего не понимает. Включает дедукцию (следователь же, ну), анализирует факты и обстоятельства: и приходит к выводу, что если бы Света была преступницей – он бы никогда не смог ее разгадать. – Переверни, – тихий голос сквозит настойчивостью. У светкиных цвет глаз странный. Кошачьи-зеленый, выскабливающий ровные мысли, сплетая их в замысловатые косы непонимания происходящего. Майор перевернул фотокарточку с мальчиком, обнаружив в правом верхнем углу аккуратный перьевой росчерк «Пётр Иванович Рокотов, 14.07.1944». На фото с младенцем – то же самое, только год 1942. И тут, как говорится, пазл сложился. Шоколадные глаза скользят снизу вверх по женской фигуре, поблескивая янтарным безумием. А она лишь монотонно кивает головой, вглядываясь в его реакцию через пелену слез. – То есть, это мой..? – не узнаёт в дрожащем голосе свой собственный. – Да, Вань, это твой сын. Наш, – по щеке скользит первая жемчужинка. «Наш сын» – бесспорно самое прекрасное словосочетание, которое можно услышать от любимой женщины. Рокотов сгребает в охапку мать своего ребёнка. И прижимать к себе ее, такую же счастливую и уставшую, кажется сейчас единственным важным делом на планете. – Да прекрати, Вань, задавишь же меня, – смеются в такт.

Поцелуи.

Соленые змейки и

тёплые руки на щеках.

Его любовь к ней

возведена в абсолют.

– Твоя маленькая копия, – положив голову на мужское плечо, спустя время, сказала Елагина, – и характер такой же упрямый. – Такой большой уже... – Иван Григорьевич вглядывался в фото мальчика с саблей, пытаясь смириться с тем, что пропустил целых два года жизни своего ребёнка. Первую беременность жены, первые шаги и первые обрывки слов сына, ночные истерики и прочие прелести, с которыми его Светка осталась один на один. – Да уж... Недавно изъявил желание написать папе письмо. Рокотовское лицо, с пролёгшей морщинкой между бровей, осветила довольная улыбка – пожалуй, прекрасней и трогательнее этого он ничего не слышал за эти годы. – Я ему говорю, что ты на опасном задании, скоро вернёшься, – продолжает Света, обнажив ямочки на щеках, — К нам когда Коля приходит, Петя обязательно спрашивает, как у папы там дела на войне. – А сейчас он где и с кем? – В Москве остался, с тётей моей. Найдём сотрудников Абвера и вернёмся туда вместе, обязательно. – Свет, а ты все это время где была? – тон приобрёл привычную серьёзность. – В Москве. Вань, ты сам знаешь, что там работы немерено было зимой. Но я берегла себя! – Светка, – мнёт мраморные плечи, – Ну почему ты такая бестолковая, а? Я уже понял, что на себя тебе плевать, но на тебе лежала ответственность за человеческую жизнь! Если бы я… – Вань, ну все ведь хорошо получилось! Я работала в архивах до сорок третьего и из кабинета носа не высовывала. Девушка притянула его к себе за шею, уткнулась носом в плечо. «Я, между прочим, чуть с ума не сошла без тебя. Ты даже не представляешь, как мне было трудно, Вань», – тихий шёпот в промежутках между поцелуями. «Теперь я всегда буду с вами. Обещаю» – ритмично поглаживая узкую спину.

«Оба молча смотрели друг на друга. Говорить не хотелось. Они снова оказались вдвоем, и это само по себе было так огромно, что любые слова казались ненужными. Они смотрели друг на друга, тонули друг в друге, и не было на свете ничего, кроме них. Оба точно вернулись домой, к себе. Не было будущего, не было и прошлого. Было только настоящее, — покой, тишина и мир.» – Эрих-Мария Ремарк.